Текст книги "Красный код (СИ)"
Автор книги: Алексей Вязовский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)
Потом меня передали медикам, и началась проза жизни. Сначала – слабительное, мерзкое, тёплое, целый стакан: организм перед недельной комой полагалось освободить полностью, до пустоты. Я провёл неприятные полчаса на толчке. Потом зашел на второй круг. У туалетов встретил зеленого Тима.
– Дристать?
– Ага, повторно. Ты как?
– Котику плохо. Зря я бургером и фри закинулся перед собесом…
Я уже было собрался юркнуть в кабинку, как Тим прихватил меня за руку.
– Ты же в универе по репрессиям писал курсач?
– Ну да.
– Выбирай этот период. Я тоже туда закинусь.
– Почему?
– Головой соображай. Во-первых, основные тренды сечешь, ИИ то тоже обучался на учебниках, расхождений сначала сильных не будет. Во-вторых, кач разнообразней и быстрее. Помнишь, скольких Ежов и Ко покрошили в 30-х?
– Ты сейчас серьезно⁈
– Абсолютно, это же игра. Качаем тему! Ох…
Тим схватился за живот, рванул в соседнюю кабинку.
Потом дезинфицирующий душ и меня привели знакомиться с капсулой.
Вот она впечатляла. Длинная, белая, обтекаемая, с откинутой прозрачной крышкой – что-то среднее между ванной, гробом и кабиной истребителя. Внутри мягкое ложе под контур тела, по бортам – аппаратура, дуга генератора над изголовьем. Та самая, со слайда. Меня уложили. Холодное ложе медленно подстроилось под спину, обняло. Сёстры работали быстро и молча: датчики на грудь, на виски, прохладные присоски, катетеры. Последнее было неприятно и болезненно. Игла – в сгиб локтя, ещё одна. Капельницы, две, три; по трубкам поползло что-то прозрачное, и от него по руке и дальше, к плечу, разлилась тяжёлая, ватная теплота. Веки сразу налились.
Я ещё успел повернуть голову. Где-то рядом, в соседней капсуле, наверное, укладывали Тима – но я его уже не видел, только белый потолок и склонившиеся надо мной фигуры в масках. Хотелось сказать что-то, спросить, но язык не слушался, мысли расплывались.
Последнее, что я помню, – как сверху, мягко и неотвратимо, на голову мне надвигается гладкий обруч виртуальной реальности. Он опускался на лоб, закрывая свет, и свет сужался в полоску, в щёлку, в точку. Потом все погасло.
Глава 4
Темнота. А потом из темноты – торжественная музыка. «…Сою-юз нерушимый республик свободных, сплотила навеки Великая Русь.…»
Звучал советский гимн. Тот самый, с первых тактов пробирающий до мурашек помимо воли, как его ни относись: широкий, тяжёлый, восходящий. И в такт ему из черноты проступило изображение.
Молотобоец. Огромный, литой, в кожаном фартуке, он занёс молот над наковальней – и опустил, и сноп оранжевых искр брызнул во весь экран. Удар отозвался в груди. Рядом, в золотом поле под высоким небом, крестьянка вела серпом, и пшеница ложилась волной, и колосья были как литое золото. Камера пошла вверх – выше, выше, сквозь облака, – и там, разрывая небо, на столбе огня поднималась ракета. «Союз». Я узнал её, эту морковку с дольками у основания. Она шла вверх натужно и неотвратимо, и музыка перла вместе с ней.
А потом – кадр, от которого у меня неожиданно защипало в носу. Человек в скафандре, в круглом шлеме с буквами СССР, поднял руку и махнул. Просто махнул, открыто и весело, той самой улыбкой, которую знает каждый. Гагарин. Поехали.
И поверх всего этого – золота, искр, огня, улыбки – наползли, разворачиваясь во весь экран, два слова, тяжёлые, кованые, цвета артериальной крови:
КРАСНЫЙ КОД
Они наезжали прямо на меня, росли, пока кровавый отсвет не залил всё поле зрения, – и погасли.
Тишина.
Я парил посреди ленинской комнаты. Красный кумач на стенах вместе с вымпелами победителей соц. соревнований, лепнина, тяжёлая зелёная лампа на столе, как в старом кино про наркомов.
Атмосферно так… А перед глазами – полупрозрачный игровой экран. Сверху справа какие-то цифры, статус-бары, слева значок конвертика. Последнее было понятно без объяснений – та самая почта для переписки с админами. Я попробовал ее мысленно нажать, не получилось. В левом нижнем углу была кнопка серпа и молота, тоже полусерая. В целом, бедненько. Но если целевая аудитория игры – бумеры – им перегружать интерфейс нельзя. Не потянут.
– Приветствуем вас во Вселенной Красного кода!
Голос раздался отовсюду и ниоткуда – не из угла, не из динамика, а будто прямо в голове, минуя уши. Ровный, спокойный, внятный. И странный. Я невольно прислушался, пытаясь зацепиться хоть за что-то: мужчина? женщина? Не понять. Голос был как отлитый из нейтрального вещества – без высоты, без тембра, без возраста, без пола. Гладкая поверхность, по которой не за что ухватиться. От этого делалось слегка не по себе – мозг требовал прилепить голосу лицо и не мог.
– Не ищите собеседника, его нет, – произнёс голос, будто прочитав мою заминку. – Я – система сопровождения. Ваш проводник и советчик в игре. Можете обращаться ко мне в любой момент и присвоить мне любое имя, голос, внешность.
– Говори как Владимир Ильич Ленин!
Если уж теперь я бета-тестер, начинаем проверять механику игры. Да и похулиганить хотелось – пройдет такой запрос модерацию?
– Здгавствуйте, голубчик.
Я обернулся. Прошел.
Он сидел в кресле у стола, закинув ногу на ногу, и смотрел на меня с тем самым прищуром, который ни с чем не спутаешь. Лысина, рыжеватая бородка клинышком, жилет, из кармашка – цепочка часов. Ленин. Быстро они… Сгенерили не только голос, но и образ. Владимир Ильич был как живой и при этом чуть-чуть ненастоящий – слишком гладкий, слишком собранный, словно портрет, который научился двигаться.
– Ну что же, батенька… Я ваш, так сказать, пговодник – Он картавил мягко, по-домашнему, и в глазах прыгали лукавые искорки. – ИИ-компаньон. Будем знакомы.
– Я Алексей. Можно обращаться ко мне просто Алекс. Так быстрее.
– Это архиважно, занес себе в архив.
– Итак. – Ильич поднялся, прошёлся, заложив большие пальцы за проймы жилета. – Вы, голубчик, на пороге великого дела. Вы попадёте в живой, дышащий мир – в нашу с вами молодую Советскую республику. Мир этот настоящий: в нём холодно, голодно, опасно и невероятно интересно. И он, заметьте, отзывчив. – Он поднял палец. – Вы можете его менять. Подсказать инженегу, как улучшить станок. Написать нужное письмо в нужный адгес. Изобрести то, до чего тут ещё не додумались. За всякое полезное дело миг отблагодагит вас – трудоднями. Так называется валюта игры.
Я засмеялся. С юмором разрабы, этого не отнять!
Ленин дождался пока я перестану смеяться, продолжил – Вызывать ИИ-подсказчика вы сможете в любой момент, нажав кнопку серпа и молота в левом углу. Она сейчас неактивна, но в момент начала игры засветится красным. Каждое обращение будет стоить определенного количества трудодней. Будете полезны – будете богаты и сильны. Будете сидеть сложа руки – пеняйте на себя.
Так. Это я уже понял ещё на сцене у Глеба. Прогрессорствуй – получай. Любопытно было другое: насколько глубоко эта механика прорисована изнутри.
– Убери изображение Ленина, измени голос на обычный мужской баритон, отзывайся на имя… Тим.
– Принято! Я теперь Тим.
Владимир Ильич моментально пропал, в воздухе передо мной развернулась таблица, светящаяся, полупрозрачная. Называлась она:
ВЫБОР АВАТАРА
– Подберите тело, соответствующее вашим требованиям – мужской голос Тима оказался диво как хорош, с таким тембром в опере петь.
Передо мной повисли три обнаженные фигуры, медленно вращаясь, как манекены на невидимых осях. Под каждой – короткая справка.
Первый – здоровенный детина, косая сажень в плечах, руки как лопаты, простое широкое лицо, нос картошкой. Русый.
«Пётр, 20 лет. СИЛА высокая, ЗДОРОВЬЕ крепкое, ИНТЕЛЛЕКТ низкий. Прост, силён, нетребователен.»
Второй – худой, нервный, с цепким взглядом и тонкими пальцами, в очёчках.
«Лев, 19 лет. ИНТЕЛЛЕКТ высокий, СКОРОСТЬ средняя, СИЛА низкая, ЗДОРОВЬЕ низкое. Грамотен, сообразителен, хлипок.»
Третий – обычный, средний, жилистый, с открытым лицом и спокойными серыми глазами. Брюнет.
«Иван, 19 лет. Крепкий, неприметный, выносливый».
Я разглядывал их и соображал. Пётр – машина, гора мышц, но соображает туго, а голова мне ещё понадобится. Лев – умный, под мой будущий стиль игры в самый раз, но хлипкий, чуть что – свалюсь от простуды или не убегу, когда приспичит. А Иван – середняк. Ни в чём не богатырь, но и ни в чём не калека: крепкий, выносливый, неприметный. Для новичка, которому бегать по минному полю молодого СССР – неприметность и запас прочности дороже любого качка. Выделяться буду потом, когда пойму правила. Сейчас мне нужно тело, которое просто не подведёт.
– Беру Ивана, – сказал я.
– Принято!
В воздухе развернулась новая таблица – с моими статами. Я впервые увидел себя изнутри игры.
Иван. Уровень 1.
ИНТЕЛЛЕКТ – 3
СИЛА – 3
СКОРОСТЬ/РЕАКЦИЯ – 3
ЗДОРОВЬЕ 4 (норма)
РИСК 4 (высокий)
КОШЕЛЁК: 30 трудодней
Ниже – большое серое поле, затянутое будто инеем, и сквозь иней едва проступали слова: «ВЕТКИ РАЗВИТИЯ – закрыто». Сколько ни вглядывайся – не прочесть.
– Тим, как выслать репорты по багам? – поинтересовался я у ИИ
– Значок конверта. Активируется, как и серп с молотом – это кнопка вызова меня – после старта игры.
– Дай комментарии относительно выбора аватара.
– Тройка почти во всём – это, прямо скажем, негусто, – заметил Тим без осуждения, по-деловому. – Обычный парень. Рекомендую вложить подъемные, тридцать трудодней в его прокачку. Одно очко характеристики – один трудодень. Совет: не тратьте всё – еще пригодится.
Я задумался. Тридцать на всё про всё. Распыляться нельзя.
И тут я поймал себя на простой мысли. Голова, конечно, мой главный инструмент – но голова у меня и так есть, своя, из реального мира, плюс ИИ-справочник под рукой. А вот тело тут чужое, и в эпоху, куда я лезу, помереть можно проще простого – от тифа, от голода, от побоев, от пули. Мёртвому никакой интеллект не поможет. Значит, первым делом – выжить.
И я налёг на Здоровье. Каждое следующее очко система брала дороже, по нарастающей. Причем в разных статах по разной цене. Так что раскидал по-бедному, с оглядкой на кошелёк:
ЗДОРОВЬЕ +7 (шкала выросла на 3 пункта) (−12 ТД)
СИЛА +2, до 5 (−6 ТД)
СКОРОСТЬ +1, до 4 (−3 ТД)
Потрачено 21. В кошельке осталось 9 трудодней. Интеллект не трогал – своего хватит, а очки дороги. Здоровье – вот что не купишь потом по-быстрому, когда припрёт. Пусть тело будет крепкое, остальное доберу квестами.
– Теперь – снаряжение, – произнес Тим
Новое окно. Простенький стартовый набор – выбрать одно. Зато бесплатно, трудодни не списываются.
«Финский нож. Тип: оружие скрытого ношения. Урон малый. Внимание: холодное оружие – РИСК при обыске.»
«Кастет (латунный). Тип: оружие. Урон в ближнем бою. Компактен, легко спрятать.»
«Слесарный инструмент (в холщовой сумке). Тип: набор. Бесполезен в драке, но к рабочему парню с инструментом нет вопросов. Маскировка + бонус к „рабочим“ делам.»
Я хмыкнул, прикидывая. Инструмент – это, конечно, умно: с сумкой через плечо я где угодно свой, ни один патруль не придерётся. Самый головастый выбор для того, кто собрался не кулаками махать, а думать.
Вот только в тридцатые, куда я лез, головой одной не всегда отобьёшься. Тёмная подворотня, лихой человек, пьяная компания – и никакая чистая анкета не поможет, если нечем ответить. А кастет – штука простая, тихая, спрятал в карман и забыл. Латунь холодит ладонь, и с ней как-то спокойнее. Думать буду головой, а вот шкуру, которую я только что так берёг, пусть будет чем прикрыть.
– Беру кастет, – решил я.
– Принято
Латунный кастет появился значком в интерфейсе. Удобно.
– Что значит шкала риска? – поинтересовался я
– Оценка вероятности умереть по 5-ти бальной шкале в ближайшие сутки – услужливо ответил Тим
Отлично. Просто замечательно!
– Выберите время вселения.
Перед нами развернулась шкала – лента времени, поделённая на отрезки, и каждый подсвечивался красным, когда я вёл по нему взглядом. Гражданская война, польский поход… А вот этот, особый, отдельный, мерцал тревожным багровым пульсом, и от него тянуло холодком даже сквозь игру:
«ЭПОХА БОЛЬШОГО ТЕРРОРА. 1935–1938. Сложность: высокая. Особенность: повышенная „текучесть“ населения, ускоренная динамика судеб. Рекомендуется опытным игрокам.»
«Ускоренная текучесть населения». Красиво они это назвали. Тим, зараза, был прав в своём сортирном цинизме. Я писал про это курсач. Я хотя бы примерно знал, как тут не надо себя вести. А значит, у меня была фора.
– Вот эту, – сказал я и ткнул в багровый отрезок. – Большой террор.
– Принято!
Посреди комнаты выросло колесо. Огромное, разноцветное, разбитое на сектора, точь-в-точь как в «Поле чудес», только вместо букв и призов по секторам шли названия: Москва. Ленинград. Харьков. Магнитогорск. Свердловск. Воркута. Колыма. Какой-то «Безымянный посёлок». И ещё, и ещё – города, стройки, лагеря, глухие углы огромной страны. Сверху над колесом нависала тяжёлая медная стрелка.
– Добро пожаловать в Красный код. Игра начинается!
Колесо завертелось с нарастающим стрёкотом, сектора слились в пёстрое мелькающее кольцо. Магнитогорск – Колыма – Ленинград – Воркута – всё быстрее, в сплошную полосу, а потом медленнее, медленнее, стрёкот пошёл реже, стрелка цепляла сектор за сектором – щёлк… щёлк… щёлк…
И встала.
Медное остриё замерло, чуть подрагивая, ровно напротив одного сектора.
МОСКВА.
Ну хоть в чем-то повезло! Или наоборот? Снова заиграл советский гимн, но все тише и тише, свет постепенно погас.
Глава 5
Первым был потолок.
Высокий, тёмный, с тонкой трещиной в углу. На ней расположился рыжий отсвет снизу. Я смотрел на эту трещину и не понимал ничего – ни где я, ни кто я, – и эта секунда пустоты была почти блаженной. А потом навалилось: капсула, Глеб, колесо, Москва. Я в игре Красный код!
Перед глазами висел интерфейс.
Полупрозрачный, ненавязчивый, он плыл в воздухе и гас, стоило отвести внимание, – но стоило подумать о нём, проступал снова. Справа вверху – статы, я скользнул по ним взглядом:
ИВАН. Уровень 1.
ИНТ 3 · СИЛ 5 · СКР 4
ЗДОРОВЬЕ 7
РИСК 4
КОШЕЛЁК: 9 трудодней
Я лежал в постели. Настоящей – продавленный матрас, грубое одеяло пахло пылью и чем-то кисловатым, домашним. Тело откликнулось не сразу, с запинкой, будто натягиваешь чужую перчатку. Я поднял руку к лицу. Молодая рука, мощное запястье, обкусанный ноготь на большом пальце, царапина через костяшки. Тронул лицо – нос покрупнее моего, щетинка на подбородке колется. Чужое лицо, чужие руки. Из одежды – только черные сатиновые трусы. Постепенно тело собралось вокруг меня, признало: вот ноги, вот спина, вот сердце – колотится быстро, тревожно, будто оно всё знало раньше меня.
Слева – значок конверта, тускло тлеющий. Я мысленно потянулся к нему, надавил – и он засветился, откликнулся: пусто, ни одного письма, но живой, рабочий. Могли приветствие написать по прибытию, помечу в репорте. В нижнем углу горел красным серп и молот – вызов ИИ. Теперь активный. Я пока не стал его трогать.
Тело было молодое, крепкое, ладное – Иван не соврал. Я сжал кулак, чужие пальцы послушались влёт. Здоровяком не назвать, но жилистый, поджарый. Годится.
Комната была маленькая и небогатая. Комод, два стула, этажерка с книгами, на стене выцветший ковёр с оленями. На комоде горел ночник под маленьким колпачком, и это его свет был на трещине на потолке. За окном – чернота и лохматая наледь по краю стекла. Зима, глубокая ночь. Круглый будильник на комоде тикал громко, нагло.
И тут я заметил, что в комнате я не один.
У стены, в той же постели, спал пацан. Лет тринадцати, худой, ушастый, разметался во сне, одна нога наружу из-под одеяла. Стоило мне посмотреть на него – прямо над ним, бледной строчкой, проступило:
ЛЕВ СИНЕЛОБОВ. Ур. 1.
[родство: брат]
Я моргнул. Строчка не исчезла – висела над спящим, привязанная к нему, как ярлык – но начала постепенно таять. Значит, вот как это работает. Игра показывала мне тех, кто вокруг. Уровень – и что-то ещё, потому что под именем угадывалась вторая строка, затянутая тем же инеем. Похоже ветки развития и ачивки. Но посмотреть их, даже у брата, я не мог.
Потому что за дверью грохнуло.
Не постучали – ударили. Потом ещё и еще. Хлопнула дверь, послышались голоса, много голосов, тяжёлый топот сапог, лязг. Где-то в глубине квартиры вскрикнула женщина – коротко, испуганно. Лёвка рядом дёрнулся, поднял всклокоченную голову, заморгал спросонья:
– Вань, чего это?
Дверь нашей комнаты распахнулась без стука. На пороге – женщина в наспех накинутом на ночную рубашку платке, простоволосая, круглолицая, в глазах слезы. Немолодая, лет сорока, но сейчас без возраста, как все люди в беде. Над ней вспыхнула строка:
МАРИЯ ФЁДОРОВНА СИНЕЛОБОВА. Ур. 3.
[родство: мать] · [состояние: паника]
– Ваня! Лёва! – Голос её сорвался в торопливый шёпот. – Вставайте, вставайте, родненькие!
За её спиной коридор уже был полон чужими. Я видел их через дверной проём – форма, синие петлицы, портупеи, сапоги. И у стены, лицом к обоям, с заведёнными за спину руками, стоял человек. Немолодой, в майке и штанах с подтяжками, босой на холодном полу. Над ним – строка, и от неё у меня встряхнуло все внутри:
АЛЕКСЕЙ ИВАНОВИЧ СИНЕЛОБОВ. Ур. 7.
[родство: отец] · [состояние: арестован]
Уровень семь. Выше всех в этой квартире. Я ещё не знал точно, что значат эти цифры, но одно понял сразу: высокий уровень тут не спасал. Наоборот. Я быстро накинул штаны, что висели сложенные на стенке кровати,
В комнату шагнули двое. Первый – грузный, с тяжёлым невыразительным лицом, папка под мышкой. Над ним:
ОПЕРУПОЛНОМОЧЕННЫЙ СЕЗИН. Ур. 6.
Второй, помоложе, востроносый, с цепким шарящим взглядом. Тоже нквдэшник, с уровнем 4. За ними в коридоре маячил третий, всего второго уровня и еще один, в штатском. Его цифры вообще не высвечивались, были скрыты «изморозью». А у стенки жались двое помятых мужичков в наспех надетых пальто, отводя глаза. Над этими двумя висели единички уровня и надпись [понятые]. Похоже, соседей подняли среди ночи, чтоб всё было по правилам, чтоб потом подписали, что изъято согласно описи.
– Граждане, – ровно сказал грузный, не повышая голоса. – Оставаться на местах. Производится обыск на основании ордера. Молодой человек – встать.
Он смотрел на меня. Я не сразу понял, что это ко мне, – а потом чужие сильные руки уже вздёрнули меня с постели. Востроносый заломил мне локти за спину быстро, привычно, без злобы – как мешок ворочают. Я не сопротивлялся. Тело хотело рвануться, инстинктивно, но я задавил порыв – рыпнешься, и всё, конец, не разбираясь. Мать вскрикнула, кинулась было:
– За что⁉
– Гражданка. На место. – Востроносый даже не обернулся. Меня выволокли в коридор и поставили к стене, рядом с отцом, лицом к обоям. Холодные доски пола под босыми ступнями, сквозняк по щиколоткам… И заведённые за спину руки. Прямо перед глазами – цветочек на выцветших обоях, повторяющийся, глупый. Чую, я его потом всю игру буду его помнить.
– Ваня, слушай меня внимательно!
Отец стоял рядом, в полуметре, я слышал его дыхание – частое, неглубокое. И в очередной раз поразился детализации Красного кода. Опера отошли вглубь комнаты, к столу с протоколом; в коридоре, кроме нас двоих у стены, на секунду никого не осталось – только спины, склонённые над разорёнными ящиками.
И отец заговорил. Одними губами, почти без голоса, не поворачивая головы:
– Ваня. Ванечка. Ты слышишь меня?
– Слышу, – так же, углом рта, выдохнул я.
– Не бойся. Слышишь? Не смей бояться. – Голос дрожал, но он держал его в узде. – Это ошибка. Чудовищная ошибка, Сталин разберется. Я ни в чём… я всю жизнь честно… – Он сглотнул. – Надо дозвониться. Авелю Сафроновичу. Енукидзе. Телефон есть в моем ежедневнике.
– Они его сейчас заберут
– Точно. Тогда запоминай цифры. К 1–23–45
– Запомнил – ответил я, недоумевая, как набирать на телефоне букву. Или все идет через телефонистку?
– Енукидзе меня вытащит, он поручится!
Я скосил глаза на строку уровня над отцом, попутно роясь в памяти. Кажется, какой-то приближенный Сталина. Детали никак не всплывали. Тоже мне, поколение ЕГЭ, курсач по Большому террору… А собственно, зачем напрягаться? У меня же встроенный в игру ии! Сейчас его спросим.
– Пап, – прошептал я. – А если он сам того… если Енукидзе уже тоже взяли? Или вот-вот возьмут?
Отец на секунду задохнулся. Я почувствовал, как он замер, всем телом, – эта мысль, видно, не приходила ему в голову, была за пределами мыслимого.
– Ты… откуда… – прохрипел он. – Почему ты так говоришь?
– Ну мало ли…
Он зашептал быстро, горячо, глотая слова, торопясь успеть:
– Тогда слушай. Слушай меня внимательно. Я пока в Кремле служил… кое-что скопил. На чёрный день. Вот он и пришёл, чёрный день. – Он сглотнул. – Рядом с Тайницкой башней есть колодец. Возле ливневки. Поднимешь крышку, спустишься. Проход идет в подвал башни. Там еще одна замурованная галерея есть, белый кирпич. В начале тридцатых, при реконструкции, строители на неё наткнулись, расчистили, засекретили. И заложили вновь. Мало кто знает. Я знаю.
В комнатах ходили, скрипели сапогами. Он торопился.
– В боковом ответвлении галереи, справа, ещё с Гражданской устроен тайник. Ниша, замурована. Найдёшь по метке – крестик, известью, маленький, едва видно. За кирпичом – мешочек. Золотые червонцы, царской чеканки. Настоящие, Ваня. Это на вас с Лёвкой, на мать. Если меня… если что – это ваше. Достань, только осторожно, обязательно кирку с собой, разбить кирпичи. Запомнил? Тайницкая, ниша с крестом.
Я запоминал. И одновременно – краем сознания – почувствовал, как дрогнул интерфейс. Слова отца, видно, зацепили какой-то триггер: в углу зрения развернулась плашка, беззвучная, повисла поверх всего.
Новое задание: «Наследство».
Тип: скрытое, личное.
Условие: отыскать тайник под Тайницкой башней Кремля – белокаменная галерея, южная стена, замурованная ниша, отмеченная известковым крестом.
Содержимое: мешочек золотых червонцев царской чеканки.
Награда: вариативна.
Риск: высокий. Объект – территория Кремля.
Принять / Отклонить.
Вариативная награда. Значит, дело не только в золоте – игра могла запустить цепочку квестов. Территория Кремля, высокий риск…
Но золото – это деньги. Настоящие, царские, не бумажки и трудодни…
Мысленно, твёрдо, я надавил: Принять.
Плашка свернулась, оставив тусклую отметку в списке заданий.
– Запомнил, пап, – выдохнул я в обои. – Тайницкая. Крест. Всё запомнил. Только ты…
Договорить я не успел.
– Молча-ать!
Востроносый вырос из ниоткуда – заметил, гад, что мы шепчемся. В два шага оказался рядом, и я не увидел, а услышал: короткий тупой звук, и отец рядом со мной охнул, переломился, ткнулся лбом в стену. Рукоятью нагана, коротко, без размаха – по почкам.
– Стоять ровно! Разговорчики! – Востроносый навис, дыша перегаром и злобой. – Ещё слово – обоих в машину, там наговоритесь.
– Детей не положено!
– Какой он ребенок… 18 лет есть? Есть. Про указ о членах семей изменников Родины слыхал?
Отец медленно, со свистом выпрямился, держась щекой за стену. Он больше не сказал ничего. И я молчал.
– Я не изменник, это какая-то ошибка!
– Ты теперь ЧСИРовец! – тыкнул в меня револьвером нквдэшник – поедешь с нами в управление давать показания. Послушаем, как твой отец собирался убить товарища Сталина!
Глава 6
Краем глаза я видел, как «разбирают» квартиру. Не громили – методично потрошили. Выдвигали ящики и вываливали на пол. Книги снимали с этажерки и трясли за корешок – не выпадет ли письмо, записка, – и бросали. Простукивали стены, шарили за ковром, вспарывали обивку стула. Один продолжал составлять протокол, обмакивая перо: методично записывал каждую изымаемую бумажку, каждое письмо, отцовский партбилет, какие-то документы. Всё складывали стопками, перевязывали, лепили сургуч.
Мать усадили на стул посреди разорённой комнаты, и она плакала уже беззвучно, прижав к себе Лёвку.
А я стоял, смотрел в дурацкий цветочек на обоях и лихорадочно думал. Что происходит то? Контуры помнил смутно – Большой террор, аресты, оппозиция Сталину, – но контуры сейчас не спасут. Мне нужны были детали. Точные.
Я скосил глаза на отца – на строку над ним. И мысленно потянул за неё, как тянут за ниточку: кто ты. Строка мигнула, и в углу интерфейса услужливо развернулось:
[Базовые сведения об объекте «отец» – доступны бесплатно (уровень родства).]
СИНЕЛОБОВ Алексей Иванович, 1899 г.р., русский, член ВКП(б). Должность: секретарь для поручений коменданта Московского Кремля. Статус: арестован. Причина ареста: [требуется подробная справка].
Ну конечно. Я потянулся к красному серпу и молоту.
«Тим» отозвался мгновенно – тот самый баритон, которому я дал имя друга:
– Слушаю, Алекс.
«Дай развёрнутую справку, – потребовал я мысленно. – По этому делу. Что происходит на самом деле, чем кончится для отца, что грозит нам».
– Запрос принят. Глубина: расширенная. Стоимость – два трудодня. Подтверждаешь?
Два из девяти. Дорого! Но я стоял босой лицом к стене в чужой квартире, в чужом теле, и не знал правил, а без правил тут умирают первыми.
«Подтверждаю».
В кошельке щёлкнуло, сумма уменьшилась. И в углу зрения, поверх дурацкого цветочка на обоях, поплыли ровные строки – чудовищные в своём спокойствии:
СПРАВКА. Запрос: текущая обстановка, дело, перспективы объекта «отец» и семьи.
Событие: так называемое «Кремлёвское дело» (оперативное наименование – «Клубок»). Москва, 28 января 1935 года. Первый крупный процесс после убийства Кирова (декабрь 1934). «Генеральная репетиция» будущего Большого террора.
Объект «отец». Синелобов А. И., порученец коменданта Кремля. Арестован одним из первых, вместе с Розенфельдом, племянником Каменева. По имеющимся данным, оба намечены в жертвы заранее; вины нет, арест формально не мотивирован. Исход предрешён – высшая мера. Вмешательство из текущего положения невозможно: делом лично занимается Сталин, читает протоколы, оставляет резолюции.
Следствие – секретно-политический отдел НКВД (Молчанов, Каган, Паукер). Метод – получение показаний на знакомых и родственников. Признания повлекут новые аресты: сослуживцы, сестра арестованного.
– Дополнение. Фактическая подоплёка. –
Официальная версия: в Кремле раскрыта террористическая группа служащих, библиотекарей, охраны, готовившая покушение на Сталина; вдохновитель – Каменев. Это фасад. Реальной «группы с револьвером» не существует.
Подлинная мишень – выше. Поводом послужил донос: будто комендант Кремля Петерсон и секретарь ЦИК Енукидзе при поддержке командующего Московским военным округом Корка готовят отстранение Сталина. Мелкие фигуранты – объект «отец» в их числе – лишь нижний этаж конструкции, через который следствие тянет мостик к настоящим целям.
Суть момента. После убийства Кирова Сталин переходит от власти через соратников к власти единоличной. «Кремлёвское дело» – инструмент. Под него решаются задачи: убрать Енукидзе (старый друг Сталина, крёстный его покойной жены, много лет контролировавший ЦИК – высший госорган; его падение разрушает остатки «коллективного руководства»); вырвать контроль над кремлёвским гарнизоном и Московским округом; шире – начать расчистку старой ленинской гвардии, тех, кто помнит Сталина не вождём, а равным. Дополнительный бонус – поменять охрану Кремля на сотрудников НКВД.
Восходящая фигура – Ежов, выстраивающий на этом деле карьеру и теорию «врагов народа». Вывод. Синелобов погиб не за вину и не по ошибке – он расходный материал в чужой большой игре за власть. Спасти его нельзя: это не суд, это операция. Спасти можно только себя.
Строки растаяли.
* * *
– Всем одеваться, – распорядился Сезин, пряча папку. – Быстро. Кто в чём поедет – то и будет носить. С собой ничего не брать, там выдадут.
Где «там» было понятно. В тюрьме.
Началась суета, страшная в своей будничности. Мать, размазывая слёзы, кинулась собирать отца – совала ему в саквояж рубашку, носки, что-то бормотала, а руки у неё тряслись так, что пуговицы не слушались. Отца одевали под присмотром востроносого, который стоял над душой, поигрывая наганом. Лёвка забился в угол кровати, натянул одеяло до подбородка и смотрел оттуда огромными глазами – плакать он уже не мог, перегорел.
Меня тоже подняли одеваться. Я натянул то, что было, – рубаху, брюки, пиджак с чужого, поношенные ботинки. И когда просовывал руки в пиджак, правая ладонь сама скользнула в карман – по привычке, которой у меня не было, но которую, видно, впаяли в это тело вместе со снаряжением.
Кастет. Латунный, тяжёлый, холодный. Лежал себе смирно в кармане, дожидался.
Сердце стукнуло. Про кастет они не знали. При обыске шарили по квартире, по бумагам, а меня, толком не обыскали – руки заломили, к стене поставили, но по карманам одежды не прошлись. Прошляпили. Латунь грела ладонь сквозь холод, и от неё расходилось вверх по руке что-то похожее на злую, отчаянную надежду.
Я стиснул его в кулаке и отпустил. Рано. Их тут много.
– Синелобова – первым, – скомандовал Сезин – Дайте парню какое-нибудь пальто и шапку, за окном минус двадцать.
Мне сунули в руки полушубок, вязаную шапочку. Я надел все, но застегиваться не стал.
И тут отца повели, грубо выталкивая в дверь. Мать заголосила в голос, рванулась следом, её придержали за плечи. Отец у порога обернулся, нашёл глазами меня, Лёвку, мать – всех разом, коротко, жадно, будто хотел унести это лицом. И его вывели. Шаги по лестнице вниз, вниз, стихли. Мать оседала на пол, и Лёвка кинулся к ней из своего угла.
– Этого – тоже вниз, – Сезин мотнул подбородком в мою сторону. – Оформим в управлении. Гаврилов, спускай.
Но пошёл не только Гаврилов. С ним шагнул и второй. Тот, в штатском, в надвинутой шляпе, что всё это время держался у стены и молчал. Я скользнул по нему взглядом – и над ним по-прежнему стыла та же морозная муть вместо цифр. Уровень скрыт. Единственный на всю квартиру, чьи данные игра прятала наглухо. Вопрос – почему? Не энкавэдэшник – над теми уровни горели честно. Кто-то другой. Кто-то, кого система не желала мне показывать.
Меня повели. Вниз по лестнице – узкой, гулкой, с обшарпанными перилами, тускло освещённой лампочкой на площадке. Впереди неспешно спускался Гаврилов. Позади шел человек в шляпе. Отца уже увели куда-то вниз, к машинам, – я слышал далёкий стук дверцы.
И на площадке между этажами игра вдруг ожила.
Задание: «Сорваться». Тип: побег из-под ареста. Условие: уйти от конвоя. Награда: вариативна. Стартовый бонус за принятие – прилагается. Риск: критический. Принять / Отклонить.
Критический риск. Внизу машины, чекисты, «воронок». Кругом чужой город, чужая эпоха, чужое тело без документов. Отказаться – значит поехать в управление, а оттуда, я знал, дорога одна. И вовсе не на курорт. А игра то… с полным погружением!
Принять.
И меня повело.
Мир качнулся и сделался другим. Будто кто-то щёлкнул тумблером внутри тела: по мышцам, от загривка вниз, к ногам, к кистям, прокатилась горячая волна – я почувствовал каждое сухожилие, налившееся упругой, звенящей силой. Воздух загустел. Звуки разъехались, стали отдельными и выпуклыми: скрип ботинка человека в шляпе на ступеньку ниже, шорох «скрытого» за спиной, стук собственного сердца, редкий и мощный, как удары по наковальне из той заставки игры. Тусклая лампочка на площадке вдруг стала яркой, я видел трещинки в побелке, пылинки в луче, каплю пота на шее идущего впереди.
