Текст книги "Красный код (СИ)"
Автор книги: Алексей Вязовский
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)
– 1941–1943, США: промышленное производство. Ключевые прорывы: (1) переход на более продуктивный штамм – Penicillium chrysogenum, найденный на гнилой дыне на рынке в Пеории; (2) выращивание не на поверхности, а в глубинной ферментации в танках; (3) питательная среда на кукурузном экстракте (corn steep liquor), резко поднявшая выход. К концу войны пенициллин спасает тысячи раненых.
– СССР: свой пенициллин («крустозин») получит Зинаида Ермольева в 1942 году, из отечественного штамма Penicillium crustosum, в условиях войны.
ТЕХНОЛОГИЯ (принцип, воспроизводимо).
Штамм. Нужна продуктивная плесень рода Penicillium (сине-зелёная плесень на хлебе, цитрусовых, дынях). Разные штаммы дают разный выход; лучшие отбирают перебором природных изолятов. Культивирование. Грибок выращивают на жидкой питательной среде (сахара + источник азота; резкое улучшение даёт кукурузный экстракт). Первоначально – поверхностный рост в плоских сосудах; продуктивнее – глубинная ферментация с аэрацией. Выделение. Действующее вещество – в культуральной жидкости, а не в самой плесени. Жидкость фильтруют, отделяя грибок. Пенициллин нестабилен, боится тепла и кислот – работать на холоде, быстро. Очистка. Экстракция органическим растворителем при низкой температуре и точном pH, затем перевод в устойчивую соль. Сушка (в идеале – вымораживание, лиофилизация) даёт сухой порошок, который можно хранить и дозировать. Контроль. Активность проверяют по зоне подавления роста бактерий на чашке (метод Флеминга) – примитивно, но работает.
ГЛАВНАЯ ТРУДНОСТЬ. Не открыть – а очистить и наработать в количестве. Само наблюдение «плесень убивает микробов» доступно и сейчас. Ценность – в стабильном продуктивном штамме, среде, методе выделения чистого вещества и его сохранения. Тот, кто это пройдёт, получит стратегический ресурс.
Я дочитал и долго сидел в темноте.
Вот оно. Всё разложено по полочкам – что, откуда, как. То, на что у Флори с Чейном ушли годы, у меня лежало готовым конспектом за двенадцать трудодней. Оставалось «всего ничего»: превратить этот конспект в реальную плесень в реальной колбе – руками Ольги. И подать это так, чтобы вокруг неё выросла броня, а не чтобы её взяли за «где достала, откуда знаешь, кто научил».
Второе, я уже чувствовал, будет потруднее первого.
За стеной тихо дышала Ольга. Спящая, тёплая, отбившаяся сегодня от следователя моей наукой, – и не знающая ещё, что я собираюсь вложить ей в руки то, что либо спасёт её, либо погубит вернее любого доноса.
Глава 17
Я дождался утра, когда Ольга, намыв свои красоты в ванной и напившись кофе, немного отошла от вчерашнего. Усадил напротив, взял её руки в свои.
– Оля. Мне надо с тобой серьёзно поговорить.
Она насторожилась.
– Я не могу прятаться у тебя вечно. Это опасно – для нас обоих, но для тебя вдвойне. И вчерашнее… – я сжал её пальцы, – вчерашний допрос явно не последний. Ты отбилась, умница, но «Клубок» – это оперативное название дела – катится дальше. Вера ещё не раз тебя назовёт. Кто-то донесёт, кто-то оговорит на допросе. Тебя вызовут снова. И снова. Тебя нужно защитить. По-настоящему.
– Да как? – тихо сказала она. – От этого разве защитишься?
– Защитишься. – Я подобрался. Начиналось самое тонкое. – Ты же знаешь, что мой отдел курирует кремлёвские лечебные заведения?
– Знаю, ты говорил.
– Так вот. К нам иногда приходят на отзыв данные внешней разведки. Открытия, изобретения, которые могут иметь оборонное значение… Мы оцениваем: стоит гоняться за ними или нет. – Я говорил ровно, буднично, как о рутине. – И недавно мне попала в руки одна справка. Про лечебное значение плесеней. Ты слышала про пенициллин?
– Пеницил… нет. – Она нахмурилась. – Что это?
И я стал пересказывать прочитанное. Про то, как в двадцать восьмом году в Лондоне английский врач Флеминг случайно заметил: плесень, попавшая в чашку с культурой стафилококка, растворила вокруг себя колонии бактерий – убила микробов. Про то, что он опубликовал наблюдение – и на этом всё заглохло, почти десять лет никто не подхватил, лежит в старых журналах мёртвым грузом. Про то, что вещество из этой плесени способно убивать заразу изнутри – сепсис, воспаление лёгких, раневые инфекции, гангрену, – то, перед чем медицина сейчас бессильна, от чего люди мрут пачками.
Ольга слушала, и я видел, как в ней просыпается врач – недоверие сменялось острым, профессиональным вниманием.
– Главная трудность, – продолжал я, – не открыть, а получить. Само вещество нестабильно, его надо выделить из культуральной жидкости, очистить, высушить в порошок – и найти правильную плесень, самую продуктивную, потому что разные дают разный выход. Нужен штамм, нужна питательная среда, нужен метод выделения на холоде, при точной кислотности… – Я выложил ей суть: поверхностный рост, потом глубинный, среда побогаче, отбор культур перебором, проверка по зоне подавления роста на чашке. – И вот по разведданным похоже, что на Западе к решению этой задачи уже подобрались вплотную. Пара-тройка лет – и у них будет лекарство, которого нет ни у кого. Стратегический ресурс. Важнее танков.
Я замолчал, дал ей переварить. И сказал главное:
– Оля. Если бы ты – в инициативном порядке, сама – занялась в ЛСУК плесенями и пенициллином, то это стало бы хорошей защитой. Найди в научной библиотеке статью Флеминга, сделай перевод. Для начальства – ты подумываешь о кандидатской, в области лечебных плесеней. Ты понимаешь, кем ты станешь?
Она молчала долго. Врач в ней уже считал, прикидывал, загорался – я это видел, – но человек, наученный этим временем, сопротивлялся.
– Погоди, – сказала она медленно. – А это точно работает? Не выдумка? Плесень лечит? Звучит как знахарство, как бабкины припарки.
– Работает. – Я сказал это твёрдо, глядя ей в глаза. – И оборонное значение – огромное. Ты подумай: война. Сколько людей на войне умирает не от самой пули, а потом – от заражения раны, от гангрены, от воспаления? Больше, чем в бою. А тут – лекарство, которое это все останавливает. Если ты соберёшь статистику, докажешь на больных, что оно вытаскивает безнадёжных, – тебя военные на руках носить будут.
– У нас в ЛСУК есть своя лаборатория, – проговорила она, уже вслух думая, уже втягиваясь. – Руководство поощряет исследования, у нас люди диссертации защищают, есть кандидаты, доктора наук… Инициативную научную работу мне бы разрешили, это даже приветствуется… – Она осеклась, и в глазах мелькнул испуг. – Но, Витя. Если из этого что-то выйдет – это же сразу засекретят. Оборонное, ты сам сказал. Всё под гриф, под наблюдение, глаз не спустят…
– Оля. – Я улыбнулся. – Так это же и есть спасение. Ты не поняла? Засекретят – значит, ты станешь секретоносителем государственной важности. А такого человека, который тащит стратегический оборонный проект, на личном контроле у верхов, – кто ж посмеет таскать по допросам из-за болтовни какой-то Верочки за чаем? Тебя будут беречь пуще глаза, может даже охрану приставят. Ведь это пенициллин сможет вылечить какой-нибудь смертельный сепсис у кремлевского начальства. Они не дураки, мигом поймут это. И никакой следователь к тебе на километр не подойдет. – Я сжал её руки. – Тебя нельзя спрятать от органов. Но тебя можно сделать неприкосновенной. Вот так.
Она смотрела на меня – и я видел, как в ней всё это складывается: страх отступает, азарт разгорается, а поверх – то самое, личное, о чём она не говорила, но что я знал из справки. Отец, сгоревший в тифозном бараке…
– Лекарство от заражения, – тихо сказала она. – От сепсиса. – И я понял, что она думает о том же. – Если бы такое было раньше… сколько бы…
Она не договорила. Помолчала. А потом подняла на меня глаза – уже другие, решившиеся.
– Хорошо, – сказала она. – Я попробую. Расскажи всё, что знаешь. Всё, до последней мелочи.
И в тот же миг у меня в голове звякнуло – сильно, торжественно, как не звякало ещё ни разу.
Квест: «Плесень, что спасёт мир». Тип: прогрессорский, долгосрочный, сюжетообразующий. Цель: помочь О. Строевой разработать методику получения пенициллина в условиях ЛСУК. Значение: оборонное. Историческое опережение: ~7 лет. Награда: значительная (масштабируется по результату). Побочный эффект: рост внимания органов [нарастающий].
А следом, не дав опомниться, – второе, ослепительно:
За начало прогрессорского проекта планетарного значения начислен единовременный бонус развития. Доступно освоение спецнавыка (начальный уровень) – 1 из 3: – «Радиодело» (приём/передача, основы аппаратуры) – «Шифрование» (коды, тайнопись, работа с шифрами) – «Иностранный язык» (на выбор любой, начальный уровень) Решение окончательное.
Я уставился на три строчки. Язык? Английским я и так худо-бедно владею. Два курса института, плюс сколько в школе долбился с ним. Может немецкий взять? Очень полезен будет скоро. Шифрование?
И вдруг сам не понимаю почему, я подтверждаю радиодело! Почему? Зачем?
Освоено: «Радиодело», ур. 1, азбука Морзе, работа на ключе, базовое обслуживание радиостанции. Выбор зафиксирован.
Зачем – я не знал. Но почему-то от этого выбора по спине прошёл холодок, будто я сделал не ход в игре, а что-то куда большее. Будто где-то далеко, в закадровой темноте, кто-то удовлетворённо кивнул.
Я тряхнул головой. Показалось.
– Ну что ж, – сказал я Ольге, и голос у меня был бодрый, а внутри всё ещё стоял этот холодок. – Слушай внимательно. Начнём с самого начала. С того, где вообще берётся правильная плесень.
* * *
Покинуть квартиру я решился на восьмой день.
За неделю с лишним у Ольги я оброс уже хорошей такой щетиной, морозы спали, можно было надеть вместо шапки кепку, что осталась в вещах мужа Строевой. Она похоже вообще ничего не выкидывала и не раздавала после его смерти…
Прибавить очки, короткую стрижку и я вообще не походил на свои ориентировки. Одну из которых даже вывесили рядом с подъездом дома. О чем Ольга мне с нервным смешком сообщила еще вчера. Я проверил себя в зеркале раз десять. Мать родная, и та бы усомнилась.
Ольга ушла на суточное дежурство, и меня наконец отпустило то, что держало восемь дней взаперти: страх и осторожность. Пора было выйти. Осмотреться. Понять, в каком городе я, вообще-то, живу и если что, умираю.
Я вышел – и город принял меня оттепелью.
Февраль предал зиму и потянулся к теплу. Снег осел, набряк, посерел; с крыш капало, звенело, тянулись первые робкие сосульки; под ногами хлюпала каша из снега и талой воды, и дворники – их была тьма, в фартуках, с бляхами, с деревянными скребками – сгоняли эту кашу к обочинам, скалывали лёд, посыпали песком. Пахло уже не морозом, а мокрым деревом, дымом, конским навозом и откуда-то – печёным хлебом. Небо висело низкое, сизое, но не давящее, а какое-то обещающее. Москва оттаивала.
Сначала я просто гулял. Кругами, приучая себя к улице, к тому, что на меня не оборачиваются. И действительно – не оборачивались. Я растворился в толпе, стал одним из сотен спешащих, серых, озабоченных людей, и это ощущение невидимости было почти головокружительным после недели за запертой дверью.
Город был другой. Не тот, из панорамы с крыши, – тот был картинкой, а этот жил, толкался, дышал мне в лицо. Улицы кишели народом. Ломовые извозчики везли на телегах какие-то бочки и ящики; редкие автомобили – чёрные «эмки», грузовички-полуторки – расталкивали толпу гудками. По мостовой, звеня, катили трамваи, и вот в них я и полез – прокатиться, поглядеть, погреться.
В трамвае была давка – плотная, тёплая, пахнущая мокрой одеждой, махоркой и потом. Меня стиснули со всех сторон, притёрли к какой-то бабе с кошёлкой, к деду в треухе, к парню в форменной фуражке – я весь подобрался, но фуражка оказалась почтовой, не той. Кондукторша в толстом платке протискивалась, крутила катушку с билетами: «Граждане, оплачиваем проезд, не задерживаем!» Я сунул ей мелочь из Ивановых денег, взял билетик, и это было странно и остро – вот так, буднично, купить трамвайный билет.
И тут я начал играть в новую игру. Смотреть статы.
Раньше, в бегах, мне было не до того – уровни вспыхивали сами, когда важно. А теперь, в безопасности толпы, я стал приглядываться нарочно, тренироваться. Скользил взглядом по лицам – и над каждым, стоило сосредоточиться, проступала бледная строчка. Баба с кошёлкой – уровень 1, домохозяйка. Дед в треухе – уровень 2, сторож какой-то. Парень с почтовой сумкой – уровень 2. Работяга в промасленной телогрейке – уровень 3. Гражданин в приличном пальто и шляпе, с портфелем, читавший на ходу газету, – уровень 4, служащий поважнее. Уровни плавали над людьми, как ценники, и я, катясь в битком набитом трамвае, вдруг понял, что вижу этот город насквозь – не лица, а места в иерархии, вес каждого в огромной машине. Жутковатое зрение. Но полезное.
Я вылез в центре и пошёл к Кремлю – тянуло туда, как магнитом. Там же всё: и башня с отцовским золотом, и кабинет из моего сна, и человек с рябым лицом, c которым я собирался – страшно выговорить – войти в контакт. Как именно, пока сам не представлял.
Глава 18
Кремль возвышался над рекой, огромный, тёмно-красный, подтаявший по краям, как всё вокруг. Я обошёл его понизу, вдоль стен, вдоль набережной. У ворот – Спасских, Боровицких – стояли часовые: красноармейцы в шинелях, с винтовками, при штыках. Над ними я скользнул взглядом – уровни 3, 4, крепкие, но не запредельные. А вот дальше, за стеной, за зубцами, там, где угадывались купола и крыши дворцов, – там мои плашки гасли. Слишком далеко, слишком закрыто. Что там, внутри, – я не видел.
И меня разобрало любопытство – мальчишеское, азартное. А какой статус у него? У Сталина? Какой у него уровень, если у Ягоды сорок семь? Я сосредоточился, уставился на дальние крыши Сената, потянулся взглядом туда, за стены, где – я знал – он сейчас, может, сидит над бумагами, курит трубку…
Плашка мигнула – и рассыпалась. Вместо цифр поплыла рябь, а поверх – служебная строчка:
Объект вне зоны видимости. Идентификация фигур высшего ранга требует навыка «Наблюдатель» и более высокого уровня интеллекта.
Система будто говорила: рано тебе, мелкий, на таких смотреть. Дорасти сперва. Я усмехнулся. Ну качну интеллект – гляну. Дай срок.
Я двинулся дальше вдоль стены – к реке, к тому месту, где над водой поднималась она. Тайницкая.
Приземистая, мощная, с проездной аркой когда-то, теперь заложенной, она стояла над самой набережной. Я прошёл мимо не спеша, руки в карманах, кепка на бровях – обычный прохожий, глазеющий на Кремль, каких тут десятки. А сам зыркал по сторонам, отмечал.
Всё, как говорил отец. Снег вдоль стены счищен, дворники тут не ленятся – подметено, песком присыпано. И – я едва не сбился с шага – люк. Чугунная крышка ливневого колодца, круглая, тяжёлая, у самой стены, чуть в стороне от тратуара. Тот самый. О котором отец хрипел мне в ухо у обоев, в ночь ареста: колодец у ливневки, поднять крышку, спуститься… Вот он, лежит себе на виду, заплывший талой водой по краям, и никто на него не смотрит – люк и люк, мало ли их в городе…
Сердце застучало. Пятнадцать шагов до входа в подземный ход, в конце которого – золото. Я стоял и смотрел на чугунный круг и размышлял. Тут нужен лом отвалить люк, надо готовиться. Просто так заскочить, между делом, не получится.
Срисовал подходы – и пошёл прочь. Эх, жаль нельзя во внутреннем интерфейсе включить внешнюю картинку и сделать скриншоты. Или даже видос записать. Было бы очень удобно. Может предложить доработки в репорте куратору? А почему бы и нет… Пока шел, быстро наговорил послание, тут же отправил.
* * *
Раз уж вышел к Кремлю, решил прогуляться по Красной площади. Прямо темпоральный турист, разве что гида не хватает… Площадь оказалась пустая.
Я не ожидал, что она такая. В моей реальности тут вечно толчея, селфи, мороженое, ряженые… А сейчас главное место страны лежало передо мной почти безлюдным, продутым февральским ветром. Посредине, ближе к торговым рядам, стояли сани – обычные, ломовые, гружённые сколотым с мостовой грязными глыбами снега, и мохнатая пегая лошадёнка, понуро жевавшая из торбы, лениво поводила ухом. Возница дремал на облучке, сцена прямо из Капитанской дочки Пушкина.
Царские орлы на башнях было видеть непривычно, зато порадовали кремлевские куранты. Как раз 12 часов, полдень. Все стабильно, звонят.
Первым делом меня потянуло к торговым рядам – к ГУМу. По привычке, большое красивое здание с аркадами, там всегда можно погреться, поглазеть на витрины, купить чего пожевать. Есть хотелось – я с утра только чаю выпил с бутербродом, а напешеходил уже прилично. Пирожок бы, или что там у них, – и цены заодно посмотреть, интересно же, почём тут жизнь.
Я сунулся к входу – и обломался. Никакого магазина нет и в помине. Ни витрин, ни прилавков, ни толчеи покупателей. У дверей – вахтёр, за стеклом – казённый полумрак, доски с приказами, спешащие люди с портфелями и пропусками. Совслужащие и конторы – здание магазина отдано под наркоматы и учреждения, тут теперь не торгуют, тут бумаги перекладывают.
Отойдя от ГУМа, я увидел очередь.
Она тянулась вдоль Кремлёвской стены, от Никольской в сторону Мавзолея, – длинная, молчаливая, живая змея из людей. Сотни. Может, тысяча. Стояли по двое, по трое, тихо, терпеливо: рабочие в ватниках, бабы в платках, командиры в шинелях, приезжие крестьяне с котомками, глазеющие вверх, школьники. Очередь к Ленину.
Сам Мавзолей стоял у стены – приземистый, ступенчатый, красно-чёрный гранит, строгий, тяжёлый. Не тот фанерный ящик первых лет – этот, каменный, основательный, простоит сотню лет. Караул у входа – двое красноармейцев со штыками, неподвижные, как истуканы. Над ними – уровни, крепкие, четвёрки. А над самим Мавзолеем…
Я скользнул взглядом по толпе, по стене, по саркофагу – и что-то изменилось в интерфейсе. Не плашка, не текст. Иначе. Воздух вокруг Мавзолея будто загустел, пошёл лёгким свечением – система как-то отмечала это место, придавала ему вес, значимость, которой не было у прочих зданий. Сакральность, отрисованная в коде. И – я не поверил сначала – в углу зрения тихо, по чуть-чуть, поползло вверх Здоровье. Медленно, по десятым долям, будто само место меня подпитывало.
Что за… Я моргнул. Здоровье и правда росло – не от еды, не от отдыха, а просто оттого, что я стоял и смотрел на эту очередь, на этот гранит. Серьезно? Баф от Ленина⁈
Любопытство пересилило. Раз тут что-то дают – надо глянуть. Я пристроился в хвост очереди.
Двигались медленно, короткими, редкими шажками. Впереди меня оказалась группа пионеров – подростков, лет по двенадцать-тринадцать, в красных галстуках под расстёгнутыми пальтишками, а с ними учительница: строгая, худая, в темном полушубке с каракулевым воротником, с лицом человека, для которого дисциплина – религия. Она построила своих цыплят по двое и, пока очередь ползла, вполголоса, но чётко их обрабатывала:
– Ребята, подтяните галстуки. Стойте смирно, не переминайтесь. Мы с вами находимся в самом сердце нашей великой Родины. Через несколько минут мы войдём в усыпальницу величайшего гения человечества – Владимира Ильича Ленина.
Дети притихли, заворожённые.
– Помните, с какими мыслями вы должны переступить этот порог. Враг не дремлет, ребята. Вы знаете, что всего два месяца назад подлая рука классового врага оборвала жизнь нашего любимого товарища Кирова. Осколки уничтоженных классов, недобитые троцкисты и зиновьевцы пытаются вставлять палки в колёса нашего социалистического строительства. Ленин всегда учил нас быть бдительными. И сегодня товарищ Сталин, верный продолжатель дела Владимира Ильича, ведёт нас вперёд железной рукой. Глядя в лицо Ленину, каждый из вас должен дать внутреннюю клятву: быть зорким, быть дисциплинированным, учиться только на «хорошо» и «отлично». Ваша плохая отметка, ваша расхлябанность – это радость для врагов революции.
Пионеры серьёзно кивали. Один, конопатый, шмыгнул носом и подтянул галстук с таким лицом, будто и правда клялся. А я стоял за ними и думал: вот она, стальная эпоха, куётся. Прямо тут, в очереди на морозе. Дети, которым «плохая отметка – радость врага», через шесть лет пойдут добровольцами на фронт.
Позади меня переговаривались двое рабочих.
– … а я говорю, третий раз стою, – бубнил один. – Первый раз в двадцать четвёртом ещё, когда деревянный был. Народу – тьма, давка, мороз лютый. Ленина хоронить пришли – так и не попал тогда, куда там.
– Дак а чего третий-то?
– А тянет, – просто сказал первый. – Не объяснишь. Тянет поглядеть. Вроде живой лежит, а вроде… Сходишь – и на душе яснее. Порядок какой-то.
Порядок. Я усмехнулся про себя. Мёртвый вождь под стеклом даёт живым «порядок на душе». Ну да. А мне вон здоровье капает. Каждому своё от мощей.
Прождав примерно час и наслушавшись разговоров, я порядком заскучал. Здоровье продолжало ползти вверх, даже кушать не хотелось! Чтобы чем-то заняться, я вызвал Тима.
«Справка на семью Синелобовых. Что с ними сейчас. Отец, мать, брат».
– Запрос принят. Категория: судьбы связанных персонажей. Стоимость – десять трудодней.
Десять! Опять грабёж.
«Плачу».
Кошелёк: 38 → 28. Справка развернулась.
СПРАВКА. Семья Синелобовых (по состоянию на текущий момент).
Синелобов Алексей Иванович (отец). Содержится во внутренней тюрьме на Лубянке. Ведутся допросы. Вину не признал; показаний на других не даёт, держится. Позиция следствия неизменна: исход дела предрешён, приговор – высшая мера, вопрос времени.
Синелобова Мария Фёдоровна (мать), Синелобов Лев (брат, 13 лет). Находятся в квартире. Наблюдение снято, подготовлено постановление об административной высылке членов семьи как ЧСИР – членов семьи изменника Родины. Направление: Астрахань. Срок исполнения: ближайшие дни.
Я дочитал, выдохнул.
Отца не спасти – это я знал и раньше. Иначе бы игра предложила какой-нибудь квест. А мать с Лёвкой… Высылка в Астрахань не так уж и страшна, устроятся. А я попробую как-то передать им денег. Вот и червонцы пригодятся!
Я снова вызвал Тима.
«Справку. Как легально сдать золото в СССР, какие нужны документы, риски».
– Запрос принят. Стоимость – один трудодень.
Интересно, по какому принципу у них формируется стоимость запросов? Разброс значительный.
«Плачу».
Кошелёк: 28 → 27. И развернулось:
СПРАВКА. Легально сдать золото можно в Торгсине (Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами).
ЧТО ЭТО. Государственная сеть магазинов, где у населения официально принимают золото (лом, монеты, изделия), серебро, драгоценности, бриллианты и иностранную валюту в обмен на товары. Создано для получения ценностей у населения в казну. В Москве несколько отделений; крупнейшее – на Смоленской.
ЧТО ДАЮТ. Не деньги. За сданные ценности на руки выдают не рубли, а товарные боны (заборные книжки) на сумму приёма. Отоварить их можно только в магазинах Торгсина – там есть дефицит: мука, сахар, масло, крупа, мануфактура, обувь, консервы. «Живых» рублей не получить: система устроена так, чтобы ценности ушли государству, а взамен – товар.
КУРС (ориентировочно, по приёму золота).
– Принимают по содержанию чистого золота, а не по номиналу монеты. Царский золотой червонец (10 ₽, 900-я проба) содержит ~7,74 г чистого золота.
– Приёмная цена – казённая, около 1 ₽ 29 коп. золотом за 1 грамм чистого золота (в «золотых рублях» Торгсина).
– Итог: за один николаевский червонец – порядка 9–10 «торгсиновских» рублей в бонах. Курс невыгодный: реальная теневая цена монеты выше, но за операции на черном рынке – уголовная статья.
ДОКУМЕНТЫ.
– При сдаче ценностей паспорт формально не всегда обязателен для разовой мелкой операции, но приёмщик вправе записать данные сдатчика в квитанцию.
– Крупная или регулярная сдача → фиксируется, данные заносятся. Возможна отметка о происхождении.
– Царская монета вопросов «откуда» на приёмке обычно не вызывает (несут многие).
Вот и ответ, куда можно сдать золото. Заработаю опыта, закрою квест и еще и боны передам матери.
* * *
Очередь вползла в тень Мавзолея, к чёрному провалу входа. Караульный повёл глазами – я подобрался, но он скользнул по мне равнодушно: небритый очкарик, каких тут сотни. Ступени вниз, в холод, в полумрак.
Внутри было темно, прохладно и очень тихо – тише, чем на площади, тишина давила на уши. Чёрный полированный камень стен, приглушённый красноватый свет. Люди спускались молча, гуськом, сняв шапки; кто-то из баб крестился украдкой – по старой памяти, на всякий случай, хоть тут и не полагалось. Шаги глохли.
И вот – он.
В центре, в стеклянном саркофаге, подсвеченный снизу, лежал Ленин. Маленький, желтоватый, восковой – и до жути похожий на самого себя с портретов, и совсем не похожий на живого человека. Руки вдоль тела, знакомая бородка, прикрытые глаза. Люди проходили мимо по кругу, не задерживаясь, – караульные жестами двигали: не стоять, не стоять, – и в их лицах было всё: благоговение, страх, любопытство, слёзы у одной старухи, круглые глаза у пионеров.
Я поравнялся с саркофагом – и меня накрыло.
Интерфейс полыхнул мягким, тёплым:
Посещён объект высшей идеологической значимости: Мавзолей В. И. Ленина. Получен эффект: «Заряд ленинизма». Интеллект +1 (постоянно). Временный бонус: убедительность в идеологических спорах повышена (48 часов).
Плюс один к Интеллекту. Я аж запнулся на ходу, и караульный шевельнул бровью. Не бесплатная, выходит, экскурсия – платят не деньгами, а вот этим. Мёртвый Ленин прокачал мне мозги на единицу.
Я вызвал статы на ходу, не веря:
Иван («Алекс»). Уровень 3. Интеллект – 5 (было 4; +1 «Заряд ленинизма») Сила – 5 Скорость – 4 Здоровье – 7/9 (подросло у стен Мавзолея) Риск – ⅘
Пятёрка Интеллекта. Здоровье подтянулось до семи – само, от стояния в очереди. Я обалдело смотрел на цифры и чувствовал, как в голове, помимо воли, складывается что-то гладкое, лозунговое: «…верный продолжатель дела Ильича ведёт нас вперёд…» – тьфу ты! Я мотнул головой, отгоняя.
Меня вынесло потоком дальше, к выходу, вверх по ступеням – и я вывалился на свет, на площадь, на февральский воздух, щурясь и моргая.
И понял, что ноги подрагивают.
Не от страха. От… не знаю. От этого места, от мёртвого воскового лица под стеклом, от тысячи людей, идущих к нему как к святыне, от пионеров, клянущихся учиться на «отлично» ради победы над врагом, от собственных мыслей. От всего разом. Я стоял на краю пустой площади, глотал холодный воздух, и меня потряхивало – тонко, изнутри, как после сильного, странного, не своего переживания.
– Ну и аттракцион, – пробормотал я про себя. – Ставим Скайнету пятерку.
Плюс один к Интеллекту, семёрка здоровья и лозунги в голове. Обязательно еще разок загляну к дедушке Ленину за бафом.
Я надвинул кепку, сунул руки в карманы и пошёл обратно – через капающий, оживающий город, мимо трамваев и дворников, к тёплой квартире на Большой Полянке, куда вечером вернётся с дежурства моя красавица.
Глава 19
Решился идти на дело я только девятого февраля.
Два дня ходил вокруг да около, примеривался, тянул. Не трусость – расчёт: соваться к Кремлю без подготовки нельзя, а подготовка требовала того, чего у меня не было, – времени наедине с квартирой и уверенности, что Ольга не вернётся некстати. Девятого всё сошлось: она заступала на сутки, до утра десятого квартира была моя. Ушла затемно, чмокнув меня в щёку и наказав есть суп и не геройствовать. Про «не геройствовать» – это она в точку, конечно. Знала бы куда я собрался…
Инструмент я собрал загодя. Лома у Ольги, ясное дело, не водилось – а вот кочерга от титана, длинная, тяжёлая, с крюком на конце, вполне годилась, как рычаг. И ящик с инструментом, что остался от мужа, – я нашёл его в кладовке ещё давеча: молоток, зубила, долото, стамески, напильники, всё в масле, прибрано хозяйской рукой. Строев, царствие небесное, был мужик обстоятельный. Снова он меня выручал из гроба, вещами: кепкой, машинкой для стрижки, а теперь инструментом. Я даже мысленно его поблагодарил: спасибо, командир, пусть земля или что там у тебя… будет пухом.
Собрал холщовый мешок: кочерга, молоток, долото, стамеска, огарок свечи – фонарика у Ольги не было, спички, тряпьё – обмотать боёк. Дождался глухого часа – за полночь, когда город спит, а до утренней движухи ещё далеко, – надвинул кепку, поднял воротник и вышел.
Москва спала. Оттепель к ночи прихватило морозцем, лужи затянуло ледком, он хрустел под ногами предательски громко. Я не жался к стенам, не прятался, от патруля с собакой не убежишь. Но старался заранее проглядывать улицы вперед, чтобы не натолкнуться на неприятный сюрприз. Ну и сжимал в кармане ТТ. Отобьюсь.
До Кремля дошёл дворами, кружа, проверяясь. У Тайницкой было пусто и черно – фонари редкие, набережная безлюдна.
Я нашел люк, подсунул крюк кочерги под чугунный край, налёг. Крышка немного примёрзла, вросла в лёд. Я давил, кряхтел, сердце колотилось так, что казалось – слышно на стене. Интересно там есть часовые? Засек бы я их по свету фонариков?
Наконец лёд хрустнул, крышка подалась, пошла – я сдвинул её ровно настолько, чтобы протиснуться, не больше. Из чёрной дыры пахнуло сыростью, холодом, стоячей водой. Я сунул ноги в проём, нащупал ржавые скобы-ступени, вбитые в стенку колодца, и полез вниз, в темноту, задвинув за собой крышку почти до конца – оставил щёлку, чтоб не заклинило намертво и не примерзло заново.
Внизу была галерея.
Я запалил свечу – руки чуть дрожали, спичка ломалась, – и жёлтый огонёк выхватил свод. Старая кладка, белый камень пополам с крупным кирпичом, низкий коробовый свод, по полу – тонкая наледь и палая труха веков. Ход уходил в обе стороны, в черноту. Пахло землёй, известью, мышами. Тихо было так, что я слышал собственную кровь в ушах. И – странное дело – здесь, под землёй, страх отпустил. Наверху, под открытым небом у кремлёвской стены, я был как на ладони. А тут, в утробе, в тайном ходе было почти спокойно.
Отец говорил: боковое ответвление, южная стена, ниша с крестом. Я пошёл, считая шаги, ведя свечой по стенам. Ответвление нашлось – низкий отнорок вправо, пришлось согнуться. И в конце его, в торце, в южной стене, – она. Кладка. Заплатка из кирпича, явно моложе окружающего камня, положенная кустарно, вкривь, на скорую руку. А поверх, по центру, – крест. Маленький, косой, намалёванный известью, оплывший, но различимый. Метка.
Вот оно.
Я приладил свечу в трещину камня, размотал тряпьё, обмотал боёк долота – чтоб глуше. Приставил жало к шву между кирпичами, примерился, ударил. Глухой тюк. Ещё. Старый известковый раствор – не цемент, слава богу, – крошился, сыпался. Я вёл долото по шву, по периметру одного кирпича, того, что с краю, расшивал его со всех сторон. Первый кирпич не давался долго – сидел плотно, зараза, я взмок, стянул полушубок, бил, поддевал, качал. Потом он вдруг стронулся – пошёл, поехал, – и я вынул его, вытянул на себя, и он лёг мне в ладони тяжёлый, холодный.
