Текст книги "Меткий стрелок. Том V (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 14 страниц)

Николай будто целый лимон съел. Вот не по душе ему все это было, но и деваться тоже некуда.

– С семье что делать? Сергей Александрович завтра приедет… С супругой. Владимир Александрович тоже прислал телеграмму. Выезжает из Гельсиндорфа.

– Лучшая защита – нападение. Велите привезти все ценности, что были изъяты у вашего дяди, пусть сложат в одной комнате, посередине. Я читал опись – там одних пачек денег четыре квадратных аршина. Сразу ведите Великих князей туда и показывайте изъятое. Они впечатлятся и разговор пойдет легче.

– Отличная мысль! – оживился Никса – Это может сработать. Так и велю поступить. Граф, вы просто находка!

– Ваше величество! – решил я заронить еще одну мысль в голову помазанника – Вся это история показывает, что стране нужен отдельный закон по мздоимству. Ложь и воровство разрушают империю, делают ее слабее.

– И что за закон? – заинтересовался царь

– Всем высшим чиновникам раз в год декларировать имущество и доходы. Публикацией в газетах. Обязательно в декларации вписать и членов семьи – детей, жен, родителей и братьев, сватьев, чтобы не записывали на них в обход закона. Жандармам все это обязательно проверять и давать свое заключение. Я бы жандармерию вообще вынес из МВД, дабы они могли и министерство ревизовать тоже.

– В отдельное ведомство?

– Да. Что то вроде министерства государственной безопасности. Слить с Охранкой, поставить дельного человека… А то сейчас МВД огромная, неповоротливая монстра, ничего у них не допросишься, никто ничего делать не хочет.

– Я обдумаю, дельная идея. Так что там с мздоимством?

– О подарках чиновникам тоже обязать сообщать. Все, что больше трех рублей – сдавать на помощь малоимущим. Не сдал? Увольнение с позором. Я понимаю, что чиновники кормятся с мест этими взятками и подарками. Тут выход один. Надо поднимать оклады – иначе воровать не перестанут. На повышение выплат можно пустить изъятое у Алексея Александровича. И обязательно провести еще пару публичных «порок». Губернатора какого-нибудь судить, министра… Только так проймет. Иначе никак – развел руками я – Разворуют страну.

Глава 12

Скандал с генерал-адмиралом получил новое развитие сразу по приезде Великого князя Сергея Александровича. Он буквально на несколько часов разминулся на вокзале с братом, которого отправили в ссылку в Париж. Всем бы так попасть в опалу – жить на широкую ногу в столице мировой моды, вдали от российского правосудия, которого по-сути то для таких персон и нет.

Дядя императора сразу направился в Царское Село.

Высокий, худощавый, с тщательно уложенной бородкой, он держался надменно, с нескрываемым превосходством в каждом движении. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользил по окружающим, словно он взвешивал каждого, определяя его место в сложной иерархии мира. Скорее всего на самом дне. Прибыл он со своей свитой – несколькими прилизанными адъютантами в безупречных мундирах, камердинером и личным секретарем – и, конечно, с супругой, Великой княгиней Елизаветой Федоровной.

Мы были готовы к его приезду. Демонстрационная комната с изъятыми у генерал-адмирала деньгами, золотом и прочими сокровищами, произвела должное впечатление на великого князя. Аккуратно перевязанные пачки рублей, фунтов, дойчмарок, золотые монеты горой возвышались на полированном столе, отбрасывая блики на хрустальные люстры. Эти богатства наглядно демонстрировали масштаб воровства. Сергей Александрович прошелся вдоль стола, его лицо было непроницаемым, лишь легкое подергивание уголка губ выдавало внутреннее напряжение.

Поняв, что наскоком ничего не добьется, перешел к планомерной осаде. Он и другие великие князья, съезжавшиеся в Царское Село, ждали приезда старшего в семье – Владимира Александровича. А он задерживался – на Балтике были в разгаре зимние шторма.

Меня представили великому князю в Палисандровой гостиной, где я ожидал его с другими придворными. И надо сказать, он сходу сумел мне внушить максимум неприязни. Сергей Александрович окинул меня взглядом, в котором читалась неприкрытая брезгливость, и тонко, с деланной вежливостью, начал расспрашивать о моем «новоиспеченном» графском титуле, о его происхождении, о моем «необычном» пути в высшее общество. В каждом его слове сквозило высокомерие, в каждом вопросе – желание подчеркнуть мою «чуждость», мое «неподобающее» положение при дворе. Я понял, что тут ловить нечего – можно только нарваться на новый конфликт, который в данный момент мне был совершенно не нужен.

Знакомить с Менеликом дядю царя его так и вовсе не стали. Сергей Александрович был очень ревностен в православии и ему уже успели нашептать насчет дьявольской сущности Калеба. Ситуация накалялась, но пока не вылилась в открытую ссору – стороны прощупывали позиции.

Поэтому я, воспользовавшись удобным моментом, удалился на половину императрицы. Покои Александры Федоровны была совершенно иным миром – здесь пахло розами и хвоев, уже стояла нарядная рождественская елка, украшенная золотыми шарами и свечами, источающими тонкий аромат воска. В воздухе витала атмосфера уюта, столь отличная от напряжение, что царило в других залах.

Ее саму с фрейлинами и супругу Сергея Александровича – Великую княгиню Елизавету Федоровну – я обнаружил в сиреневой гостиной. Комната, отделанная шелковыми обоями нежно-лилового цвета, была залита мягким светом, льющимся из высоких окон. Камин, сложенный из белого мрамора, уютно потрескивал, отбрасывая на стены причудливые тени. Елизавета Федоровна, в муаровом платье с серебряной вышивкой, сидела у рояля, ее тонкие пальцы порхали над клавишами, извлекая из инструмента нежные мелодии Шопена.

И в этот момент мой мир перевернулся. Я замер на пороге, пораженный ее очарованием. Это была, без сомнения, самая красивая женщина двора. Точеная фигура, аристократические черты лица, словно у античной статуи… Ее волосы были уложены в сложную прическу, а глаза – небесно-голубые, с длинными ресницами – казались бездонными, полными какой-то неземной грусти. Кожа, словно фарфор, светилась в полумраке, длинные, тонкие пальцы, казались продолжением клавиш рояля. Она была воплощением грации, нежности, какой-то внутренней чистоты, которая проникала в самую душу. Мое сердце пропустило один удар, другой, а затем забилось с удвоенной силой, словно пытаясь вырваться из груди. Я чувствовал, как они – моя душа и ее мелодия – плывут по волнам музыки, не в состоянии оторвать глаз от нее.

Наконец, ноктюрн закончился и меня представили Великой княгине. Ее улыбка была нежной и чуть печальной, но она немного покраснела, когда я целовал руку. У нас завязался светский диалог.

– Граф, – произнесла она, ее голос был мягким, с легким немецким акцентом, – я много слышала о вашем необыкновенном друге. О господине Менелике. Расскажите о нем.

– Он – дар небес, Ваше Высочество, – привычно ответил я. – Его дар… он способен приоткрыть завесу над тайнами бытия.

– Я слышала о нем такие вещи, которые… которые трудно объяснить с точки зрения религии или науки, – продолжала она, слегка склонив голову, ее взгляд стал еще более пытливым. – Неужели это действительно… голос духов? Или это нечто иное?

Ее тонкий ум, способность задавать столь деликатные, но глубокие вопросы, производили на меня неизгладимое впечатление. В ее словах не было ни тени осуждения, лишь искренняя, но очень осторожная, едва уловимая скептичность. И, конечно, ее запах – тонкий, нежный аромат фиалок, который – окончательно пленил меня. Я пропал. Такая женщина никогда не будет моей. Поняв это, я постарался максимально быстро свернуть общение. Зачем мучаться? За что получил «выговор» от императрицы. Я оказался букой и нечутким человеком, который уделил мало внимания княгине.

На званом ужине, который последовал за этим, я наблюдал за ними – за Сергеем Александровичем и его женой. Он сидел рядом с ней, его лицо было каменным, а взгляд – холодным и равнодушным. Ни единого слова, ни единого прикосновения, который мог бы выдать тепло или привязанность. Лишь редкие, сухие фразы, оброненные сквозь зубы, словно дань этикету. Елизавета Федоровна отвечала ему с той же сдержанной вежливостью, ее улыбка была натянутой, а глаза – печальными. Я отчетливо понимал: эта женщина несчастна и она не заслуживает подобной судьбы.

Уже после ужина, когда гости начали разъезжаться, я запросил у Картера досье на семейство московского генерал-губернатора. Тот как всегда, был на высоте, и уже через час на столе лежала подробная папка с интересующими меня сведениями. Выяснилось много любопытных вещей. Супруги поселились в разных спальнях – их совместная жизнь давно превратилась в формальность. Великая княгиня сразу после ужина, не дожидаясь никого, отправилась в дворцовую церковь на молебен. Ее благочестие, ее вера – все это, как я понимал, было для нее единственным утешением в безрадостной жизни.

Главным конфидентом и правой рукой Сергея Александровича был молодой офицер Петр Карцев. С ним князя связывала самая тесная дружба. Если не сказать больше.

Я сидел в своем кабинете, пролистывая документы и обдумывая ситуацию. Возможно, нетрадиционная ориентация московского градоначальника, о которой шептались при дворе, была той самой причиной, по которой он не мог дать жене ни любви, ни тепла, ни простого человеческого счастья. Или, быть может, это было что-то иное, более глубокое, более темное, что скрывалось за его безупречной маской.

Мои глаза вновь скользнули по досье. Детали, касающиеся их брака, были скупы, но красноречивы. Обвенчались в 1884 году, вскоре после ее приезда в Россию. Отсутствие детей – еще одна деталь, которая лишь усиливала ощущение безысходности. Для женщины этого времени, особенно для принцессы, отсутствие наследников было тяжким бременем, источником постоянного давления и скрытых укоров. Елизавета, должно быть, страдала от этого еще сильнее, чувствуя себя неполноценной, неспособной исполнить свое главное предназначение.

Моя рука легла на парадную фотографию, вложенную в досье. На ней Елизавета Федоровна была запечатлена в полный рост, в скромном, но элегантном платье, с букетом белых лилий в руках. Ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, а на лице читалась легкая, едва уловимая печаль. От этой фотографии, казалось, исходила какая-то особая аура – чистоты, благородства, но в то же время и глубокого, невысказанного одиночества.

Я вспомнил ее руки, порхающие над клавишами рояля, ее тонкий профиль, ее голос, задающий вопросы о Менелике. Нет, прочь такие мысли…

Я закрыл досье. Надо заняться чем-то материальным, приземленным. От любовного безумия можно легко сойти с ума! В корреспонденции лежали письма из Франции – в больших конвертах были вложены чертежи самолета Авион 4. Клемент Адер уже сделал центроплан, обдул его в аэротрубе. Инженер расточал мне комплименты за идею закрылков, руля управления и стабилизаторов. По всему выходило, что как только француз получит легкие бензиновые моторы, он может совершить первый в истории полет. Адеру горело. Он предлагал поднять Авион 4 на паровых двигателях от 3-й модели. Что я тут же запретил под предлогом опасности для пилота. И предложил разобрать и привезти центроплан в Россию. Первый испытательный полет должен произойти в Питере. Или его окрестностях. Как основной инвесторв всего проекта, я был уверен, что француз ко мне прислушается.

* * *

На следующий день, я сделал «ход конем». Предложил Николаю отправиться с столь любимое им паломничество. Он мог дать слабину, нужно было взять паузу.

– Ваше Величество, – произнес я за завтраком, когда нам уже подали кофе, – Идет рождественский пост, а эти святые дни. Сейчас душа стремится к очищению, к уединению. Может быть, Его Величество, вместе с августейшей супругой и детьми, отправится в Александро-Свирский монастырь? Там можно будет помолиться о спасении России, о мире… Тем более, после всех этих событий!

Николай, утомленный интригами, спорами и государственными делами, с удовольствием ухватился за эту идею. Он был натурой набожной, и возможность уединиться в святом месте, подальше от дворцовой суеты, казалась ему спасительной. Александра Федоровна поддержала идею с не меньшим энтузиазмом. Ей тоже хотелось покоя. Единственное что – она вытребовала с собой Менелика. Императрицу обуяла идея лично обучить того русскому языку и привести в православие. Я внутри себя посмеялся этой задумке, но чем бы дитя не тешилось… Главное, чтобы Калеба в монастырь вообще пустили. Решил отправить с ним Волкова – пусть присмотрит.

Стоило царскому кортежу отбыть в паломничество, примчался Владимир Александрович. Громогласный дядя Николая, командующий всей русской гвардией, не отличался скромностью, его появление всегда сопровождалось излишней, если не сказать чрезмерной помпой. Так случилось и в этот раз. Командующий гвардией приехал не один – с ним были глава комитета министров Дурново и министр внутренних дел Горемыкин. Так сказать вся «могучая кучка». И увы она скаталась в Царское зря – царя и след простыл.

Надо сказать, Владимир Александрович прочувствовал ситуацию, откуда ветер дует – вызвал меня в бильярдную «на правеж». Тут присутствовали все главные лица империи. Разве что вдовствующей царицы Марии Федоровны не хватало. К Владимиру Александровичу присоединился его брат Сергей, слева сидели Дурново и Горемыкин. Оба мрачно меня разглядывали и большей частью молчали, предоставив князьям солировать.

– Милостивый государь! – зашел с козырей начальник гвардии – Ваш визит в столицу затянулся. Я разговаривал с митрополитом Антонием. Он жалуется, что присутствие медиума возле Его Величества дурно влияет на духовное состояние монарха. А также на его семью. Прошу вас покинуть Царское село немедленно. Я пошлю гвардейцев из кирасирского полка, они привезут вашего Менелика прямо на вокзал.

– Нет – коротко ответил я, опираясь на бильярдный стол и складывая руки на груди

– Что⁈ – Сергей Александрович подскочил на ноги, грозно на меня надвинулся

– Я, господа, на службе. Первый Советник Его Императорского величества. Ознакомьтесь с указом.

Как хорошо, что перед отъездом на богомолье, я напряг Артура напечатать официальную бумагу, а потом подписал ее у Николая.

Она тут же пошла по рукам.

– Вы сейчас же уедете! – Сергей Александрович отбросил указ на пол

– Или я вызову гвардию из казарм… – начал угрожать его брат

– … и вам придется штурмовать дворец – впервые открыл рот министр внутренних дел. Я с признательностью посмотрел на Горемыкина.

– Это почему же⁇ – не догнал Владимир Александрович

– Он поменял штат дворцовой полиции. На всех воротах дежурят его люди, там уже построены брустверы из мешков, стоят пулеметы.

– Да что мы цацкаемся с этой штафиркой⁈ – вспылил Сергей Александрович – Сейчас все сами решим. Эй, там!

Двери бильярдной распахнулись, внутрь зашли трое адъютантов Великого князя. А еще с ними двое порученцев Владимира Александровича. Справлюсь ли я с пятерыми?

– Взять его!

– Не советую! – я выдернул из-за пояса свой любимый Кольт Миротворец, первым же выстрелом погасил свечу, от которой прикуривал папиросу Дурново. Это произвело магический эффект. Адъютанты, что подходили ко мне, побледнели, присели на ногах. Первый потянулся к кобуре, я тут же ударил рукоятью ему в лоб. Он ахнул, покачнулся, начала падать на руки товарищей. Я тут же направил Кольт в сторону Великих князей.

– Не доводите до греха! Я ганфайтер и положу вас всех тут за секунду. Верите?

Дурново, что прикуривал сигарету, уронил ее на брюки, отшатнулся назад, свалив стул, сам об него споткнулся, упал. Горемыкин бросился его поднимать. Картина маслом!

– Сейчас вы – я ткнул револьвером во Владимира Александровича – Резко собираетесь и уезжаете со всеми ними – новый взмах в сторону адъютантов – Из дворца. И никогда тут больше не показываетесь. Или я за себя не отвечаю! Я, господа, такую школу на приисках прошел… Вам и не снилось.

Адъютанты тем временем вытирали льющуюся со лба кровь самого резвого из них. Я спокойно подошел ближе, вгляделся:

– Обычное рассечение, сейчас лейб-медик забинтует.

Порученцы отшатнулись от меня и тут я про них все понял:

– И кто тут штафирка? – я повернулся к бледному Сергею Александровичу – По всему выходит, что точно не я.

Дальше все происходило мирно. На выстрел сбежались слуги и агенты дворцовой полиции. Под контролем последних Владимира Александровича быстро провели к выходу, подали карету. Вылетел он из Царского села мгновенно, будто пробка из бутылки. Оставался еще его брат. Но с ним, точнее с его женой я так поступить не мог.

Глава 13

– Он страшный человек! Берегитесь его

Это было сказано так тихо, что я поначалу подумал, что ослышался. Посмотрел на княгиню, переспросил:

– Простите что?

Вечером двадцатого декабря мы с Елизаветой Федоровной сидели за чаем в Палисандровой гостиной. Императорская семья была на богомолье, Сергей Александрович уехал в Питер, в Царском селе воцарился мир и спокойствие. Великая княгиня пила чай, вяло перебирала спицы, работая над детской кофточкой для императрицы. На ее лице то и дело появлялась легкая, едва заметная улыбка. Которая быстро исчезала, стоило ей посмотреть в сторону входа в гостинную.

– Я говорю, погода меняется. Кажется, начинается снегопад.

В гостинную зашли лакеи, начали сервировать стол для легких закусок.

До этого разговор шел непринужденно, о самых разных вещах – о моде, о музыке, о последних новостях. Елизавета распрашивала меня о сыне, который вместе с Кузьмой уже плывет во Францию, о моих приключениях на Аляске. Ее голос, мягкий, с легким немецким акцентом, казался музыкой. Я старался не отрывать от нее взгляда, ловил каждое ее слово, каждый жест, каждую интонацию. И тут вдруг такое внезапное предупреждение, почти шепотом…

– Граф, – произнесла Елизавета Федоровна, дождавшись, когда слуги выйдут. – Здесь так много прекрасных мест. Я бы очень хотела бы посмотреть Агатовые комнаты в Зубовском флигеле Екатерининского дворца. Мне рассказывали, что это одно из самых удивительных мест в Царском Селе. Но туда попасть, кажется, трудно.

Почему она меняет тему? Предупредила насчет мужа и тут же про какие-то Агатовые комнаты… Но произнесла она это с такой наивной надеждой, с такой детской непосредственностью, что мое сердце невольно сжалось.

– Ваше Высочество. Если вы действительно этого хотите, то для меня нет ничего невозможного.

Я вышел из гостиной, дошел до телефона. Позвонил Храповицкому.

– Ипполит Викентьевич, – произнес я, – мне нужно, чтобы завтра утром был открыт Екатерининский дворец. Ее Высочество хочет посмотреть Агатовые комнаты. Подготовьте все, чтобы мы могли свободно пройти. И никаких посторонних.

На другом конце провода послышалось шмыганье.

– Конечно, ваше сиятельство! Будет сделано в лучшем виде.

Все мне смотрели в рот и выполняли любое желание. Это было удобно.

* * *

На следующее утро, холодное, но солнечное, мы отправились к Екатерининскому дворцу. Храповицкий, бледный и слегка заспанный, уже ждал нас у входа, в руках он держал связку ключей.

Екатерининский дворец, выкрашенный в небесно-голубой цвет, с белоснежными колоннами и позолотой, сиял в лучах утреннего солнца, словно сказочный замок. Его огромные размеры, его величественная архитектура производили неизгладимое впечатление. Мы вошли внутрь, прошли через парадные залы, которые, несмотря на свое великолепие, казались холодными и безжизненными. Елизавета Федоровна шла рядом, ее взгляд скользил по стенам, по картинам, но я чувствовал, что она ждет чего-то иного.

Наконец, мы подошли к Зубовскому флигелю. Храповицкий, низко поклонившись, открыл массивную, резную дверь, и мы вошли в Агатовые комнаты. С порога меня охватило ощущение невероятной роскоши и изысканности. Здесь царила совершенно иная атмосфера, нежели в парадных залах дворца.

Первым был Яшмовый кабинет. Его стены были облицованы полированной уральской яшмой – темно-зеленой, с тонкими, почти невидимыми прожилками, которые создавали ощущение живого, дышащего камня. Яшма чередовалась с тонкой, золоченой лепниной, изображающей античные узоры, гирлянды из цветов. Потолок был расписан фресками, изображающими сцены из греческой мифологии, а в центре висела хрустальная люстра, чьи подвески мерцали в свете, проникающем сквозь высокие окна. Мебель – из красного дерева, инкрустированная бронзой, обитая шелком – дополняла общую картину. Все здесь было продумано до мелочей, каждая деталь дышала роскошью и изысканностью. И почему тут никто не живет? Пыль к нашему приходу стерли, но некоторое запустение чувствовалось.

– Ипполит Викентьевич – я повернулся к начальнику дворцовой полиции – Вы можете быть свободны. Дальше мы справимся сами.

Храповицкий помялся, но все-таки поклонился и ушел.

– Спасибо, что отослали его – тут же отреагировала Елизавета – Мне нужно было переговорить с вами приватно. Увы, везде уши лакеев…

– О чем же? – поинтересовался я. Мы прошли дальше мы прошли в зубовский кабинет. Он был еще более роскошным, еще более изысканным. Стены были отделаны тончайшими агатовыми пластинами, чьи полупрозрачные, молочно-белые, серо-голубые и коричневатые оттенки создавали удивительную игру света и тени. По стенам вились лепные гирлянды, усыпанные позолоченными листьями и цветами, а в нишах стояли античные статуи из мрамора. На полу лежал тонкий, мягкий ковер с восточным орнаментом, по которому ноги ступали бесшумно. Елизавета Федоровна замерла посреди кабинета, ее взгляд был прикован к стенам, а лицо выражало смесь восхищения и какой-то грусти.

– Это… это невероятно, – прошептала она, ее голос был чуть дрожащим. – Я никогда не видела ничего подобного. Здесь… здесь словно застыло время.

– Агатовые комнаты были созданы для Екатерины Великой, – произнес я, стараясь поддержать беседу, – Она любила эти камни, считая их символом долголетия и процветания. Вы, видели Янтарную комнату?

– Да, мне показали ее сразу по приезду в Россию. Необыкновенно красивая!

Увы, и агатовые кабинет и янтарная комната не переживут Второй мировой войны и оккупации фашистами Царского села.

– Мне всегда казалось, что Екатерина – это женщина, которая была сильна, независима, – начала Елизавета, ее взгляд скользнул по стенам. – Она сама творила свою судьбу. Не то что… мы.

Ее голос стал тише, почти неразличимым, и я понял, что она начинает говорить о себе, о своей жизни, о своей судьбе.

– Я выросла в Дармштадте, – продолжила она, ее глаза были устремлены куда-то вдаль, словно она видела перед собой картины своего детства. – В небольшом герцогстве Гессен. Мой отец был великим герцогом, моя мать – принцессой Алисой, дочерью королевы Виктории. У нас была большая семья, семеро детей. Детство было… счастливым. Нас воспитывали в строгости, но и в любви. Мама учила нас милосердию, заботе о ближних. Она сама много занималась благотворительностью.

Ее голос стал еще тише, и я почувствовал, как она погружается в свои воспоминания, в свой, только ей видимый мир.

– А потом… потом мама умерла. Мне было всего четырнадцать лет. Она заразилась дифтерией от моей сестры Мэй, которую выхаживала. И это было… это было ужасно. Я никогда не забуду этого. Наш дом опустел, и я почувствовала себя… такой одинокой.

Ее рука, тонкая и изящная, невольно прижалась к груди, словно она пыталась унять боль. Я молчал, давая ей возможность говорить, выплеснуть свои эмоции.

– Мне было двадцать лет, когда меня отдали замуж за Великого князя Сергея Александровича, – продолжила Елизавета, ее голос стал глухим, печальным. – Его брат, Александр III, сам приехал к нам в Дармштадт, просил моей руки для Сергея. Он был… он был очень красивым мужчиной, галантным, внимательным. Мне казалось, что я его полюблю. Мы поженились, я приехала в Россию. Увы, от меня скрыли при помолвке его… специфические вкусы. Это и сейчас требуется скрывать. Сергея меня любит, по-своему конечно. Но я чувствую себя… такой одинокой. Такой ненужной.

Ее глаза наполнились слезами, но она не плакала. Лишь тонкие, едва заметные капельки блестели на ее длинных ресницах. В этот момент я почувствовал острую, почти физическую боль от ее страданий. Мне хотелось обнять ее, прижать к себе, защитить от этого мира, от этой грустной судьбы. Но я лишь молчал, зная, что ей нужно выговориться.

– Последнее время Сергей очень сблизился со славянофилами. Постоянно говорит об особом русском пути, ругает евреев. В его окружении появились опасные люди. Я вас очень прошу… постарайтесь помириться с ним. Ваша размолвка стала широко известна…

Размолвка⁈ Да у нас чуть война не началась. Но я молчал, слушая. Елизавете надо было выговориться. Я оперся на массивную резную панель на стене кабинета, автоматически провел по ее бокам рукой. И в одном месте почувствовал небольшую выемку, неровность, словно там был скрыт какой-то секрет. Надавил.

– Ой! – глаза Елизаветы расширились, она прикрыла рот веером.

С легким щелчком, едва слышимым в тишине комнаты, панель отъехала в сторону, открывая за собой узкий, темный проход. Дверь распахивается внезапно.

– О Боже! Что это⁈

Я заглянул в проход. Там был узкий коридор, теряющийся в темноте. Воздух в нем был тяжелым, спертым, пахло сыростью и пылью.

– Ваше Высочество, – произнес я, пытаясь развеселить ее, – полагаю, это тайный ход. Екатерина Великая, должно быть, пользовалась им, чтобы попадать к своему фавориту. Чтобы никто не видел.

Елизавета Федоровна, услышав мои слова, вспыхнула. Ее лицо покрылось ярким, пунцовым румянцем, а глаза, до этого печальные, теперь горели от смущения. Она принялась обмахиваться веером. Я понял, что эта мысль смутила Великую княгиню, задела ее за живое.

– Граф! – произнесла она, ее голос был чуть дрожащим, но в нем прозвучала легкая, едва уловимая игривость. – Как вы можете!

Я улыбнулся, почувствовав, как напряжение, до этого витавшее в воздухе, немного спало. Моя шутка, пусть и не совсем уместная, сработала. Я вернул ей улыбку.

– Посмотрим, что там внутри, Ваше Высочество. Давайте познакомимся с тайнами Екатерины поближе.

– Нет, нет, я не могу! Это… некрасиво – Елизавета опять обзавелась милым румянцем – Мы и так в кабинете наедине, что о нас могут подумать? Давайте вернемся в Александровский дворец. Умоляю!

Эх, а мне так хотелось заглянуть в секретный коридор Екатерины Великой! Впрочем, никто не мешает сделать это потом.

– Что же… Подчиняюсь вам.

* * *

Николай вернулся с богомолья аккурат к Рождеству. Дворец, до этого погруженный в относительно спокойное предзимнее оцепенение, вдруг взорвался калейдоскопом звуков, запахов и мельтешащих фигур. Приезжали гости, суетились лакеи, горничные, адъютанты, их голоса, смех, скрип сапог и шорох бальных платьев наполняли коридоры и залы. Царь, еще не успевший стряхнуть с себя отпечаток благочестивого уединения, немедленно окунулся в предпраздничную суету. Это был настоящий водоворот из богослужений, торжественных приемов, балов и, конечно же, детских елок, на которых августейшим особам приходилось присутствовать по протоколу. Я, наблюдая за этим безумным хороводом, невольно ловил себя на мысли о том, насколько сложно поддерживать этот фасад величия и радости, когда внутри, я знал, царили совсем иные настроения.

Именно в эти дни я вдруг почувствовал, как мое положение при дворе изменилось. До этого момента, несмотря на все мои «победы» над Гессе и Алексеем Александровичем, я оставался для многих загадочной, чужеродной фигурой, чем-то вроде экзотического пришельца с Дикого Запада, временно допущенного к высоким сферам. Теперь же, когда Николай, словно утомленный путник, снова оказался на вершине этой грандиозной, но изнурительной машины, я стал восприниматься иначе. Постоянное присутствие на бесконечных мероприятиях, необходимость выдерживать многочасовые богослужения, вручать подарки, танцевать на балах – все это требовало от царя огромных физических и эмоциональных затрат. Я же, следуя за ним, как тень, поддерживал, советовал, облегчал его участь, и это, кажется, вызывало у него если не уважение, то по крайней мере признательность. Он, словно ребенок, уставший от шумных игр, искал опору, и находил ее во мне. И в это время вся столица, подчиняясь негласному закону, установила своеобразное рождественское перемирие. Владимир Александрович в Царском не появлялся. Сергей Александрович, забрал семью и уехал в Первопрестольную – у него были в Москве такие же протокольные мероприятия в связи с рождественскими праздниками. Понятно, что все это была передышка, временное затишье перед новой бурей, которая, я чувствовал, рано или поздно должна была разразиться.

Почти сразу после отъезда Сергея Александровича, мне пришло письмо от Елизаветы, запечатанное личной печатью Великой княгини. Вскрыв его, я ощутил легкий, едва уловимый аромат фиалок. Письмо было написано на дорогой, тонкой бумаге, а почерк, аккуратный и изящный, словно отражал ее внутреннюю чистоту. Она благодарила меня за наше общение, за ту легкую, почти незаметную радость, которую я принес в ее жизнь, за тот короткий миг понимания, который промелькнул между нами в Агатовых комнатах. И тут же шло описание ее тоски по Петербургу, о том, как ей не хватает той непринужденности, той свободы, которую она ощутила рядом со мной. В ее словах не было ни тени кокетства, ни намека на интригу, лишь искренняя, нежная, душевная грусть. Между нами, я почувствовал, протянулась тонкая, живая ниточка, невидимая для посторонних глаз, но ощутимая для нас двоих. Это было нечто большее, чем просто вежливое обращение, это было начало нового, хрупкого, но такого желанного для меня чувства.

Менелик вернулся из Александро-Свирского монастыря совершенно преображенным. Его глаза горели живым, детским восторгом, а на лице играла широкая улыбка. Он, словно губка, впитал в себя все впечатления от поездки, и теперь готов был делиться ими с каждым, кто готов был слушать. Мы сидели в моем кабинете, пили ароматный чай, и Калеб, махая руками, словно дирижер, рассказывал о своих приключениях.

– О, Итон, это было невероятно! – начал он, его голос был полон энтузиазма. – Россия… она словно оживает зимой! Эти бескрайние, укрытые снегом поля, деревья, словно одетые в белые шубы, а солнце… оно играет в снегу тысячами бриллиантов! А монастыри! Я видел Александро-Свирский, его золотые купола сияли в морозном воздухе, а звон колоколов разносился по заснеженным лесам, словно голос небес! Там так много молитвы, столько веры, столько… света! И монахи, они такие простые, такие добрые! Один из них, отец Серафим, показывал мне, как делать квас!

Как хорошо, что Калеб не владеет русским. Иначе, этот визит мог закончится скандалом. А это последнее, что мне нужно было сейчас.