Текст книги "Меткий стрелок. Том V (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

По дороге я прокручивал в голове варианты. Клейгельс – человек старой школы, исполнительный, но не лишенный прагматизма. Ему нужна была веская причина, чтобы отступить от указаний великих князей. И этой причиной не могло быть только гуманизм. Тут надо что-то другое придумать…

Генерал-губернатор Санкт-Петербурга Николай Васильевич Клейгельс принял меня почти сразу, его лицо было пунцовым от напряжения, а руки, лежавшие на столе, заметно подрагивали. Он, должно быть, сам понимал всю тяжесть своего решения.

– Ваше сиятельство! – воскликнул он, едва я вошел, – Зачем вы здесь⁈

– Остановите казаков, Николай Васильевич! – произнес я, глядя ему прямо в глаза. – Немедленно! Это будет кровавая баня.

Клейгельс скрипнул зубами.

– Но толпа… Она может потерять контроль и начать буйствовать!

– Это не толпа, Николай Васильевич, – резко оборвал я его, – это весь цвет Петербурга. Ученые, юристы, писатели, инженеры. Вы что, хотите расстрелять их? Хотите, чтобы ваше имя вошло в историю как имя мясника, который утопил в крови надежды русского народа?

Генерал-губернатор вздрогнул, его взгляд стал еще более растерянным. Он, кажется, не ожидал такой прямолинейности, такого жесткого давления.

– Вы порядочный человек, Николай Васильевич. Если не дай бог дойдет до крови, то это не только навредит царю, это навредит и вам. Вас снимут с должности, отдадут под суд, и все ваши заслуги будут забыты.

Я сделал паузу, давая ему время переварить мои слова.

– Что же делать? – наконец, произнес он, его голос был глухим.

– Прикажите казакам вернуться в казармы, – ответил я. – А мне поручите взять ситуацию под контроль. Я сам переговорю с представителями митингующих.

– У них уже есть представители⁇

– Да. Резолюцию составлял Кони. Подписали Попов, Соловьев, Мережковский…

– Действительно, все уважаемые люди

– О чем я вам и толкую! Не какие-то революционеры или бомбисты.

Клейгельс, тяжело вздохнув, кивнул. Он взял со стола телефонную трубку, начал вызывать барышню-телефонистку. Наконец, его соединили с нужным номером, и я услышал, как он отменяет свой приказ. Камень свалился с моей души!

(1) «Трехклассная аристократия» – это лица, занимавшие в «Табели о рангах» первые три классные должности.

Глава 18

Едва я покинул кабинет генерал-губернатора, как тут же направился на дворцовую площадь. Там, у самых ворот Зимнего дворца, меня уже ждали представители движения. Это были те самые Анатолий Федорович Кони, Владимир Дмитриевич Набоков (старший), Сергей Федорович Платонов и Федор Измайлович Родичев – видный земский деятель и либерал. Рядом стоял Кузьма, который мне тайком подмигнул – мол все на мази.

Мы прошли в Зимний, оказались в той самой малахитовой гостиной, где мы общались с Поповым.

– Господа! – начал я, обращаясь к ним. – Нам сейчас нужно показать нашу политическую важность и необходимость стране.

Кони, с его проницательными глазами, внимательно слушал, его губы сжались в тонкую линию.

– Что вы предлагаете, граф? – спросил он, закуривая

– Составить для Его величества петицию по принципам выборов в новый Сенат, – ответил я, – Не откладывая дела в долгий ящик. Этот документ должен стать нашей отправной точкой, нашим требованием, которое мы предъявим царю.

Я обрисовал им основные принципы, которые должны были лечь в основу петиции.

– Выборы должны быть прямыми, тайными и беспартийными, – начал я, – по одному человеку от каждой губернии. От Петербурга и Москвы – по два представителя, учитывая их особую роль в жизни империи.

Набоков, журналист, тут же подался вперед.

– Беспартийными? Но почему, граф? Разве партии не являются естественным выражением политической воли общества?

– Партии сейчас будут только раскачивать лодку, – ответил я, – Особенно левые. А нам нужна стабильность. Пусть пока не будет партий, пусть будут только люди, избранные по своим личным качествам, по своему авторитету, а не по партийной принадлежности. Я допускаю возможность создания фракций в Сенате. Это позволит сенаторам объединяться по политическим интересам, не создавая при этом жестких партийных структур, которые будут диктовать свою волю.

Платонов, кивнул, его взгляд был задумчивым:

– Вполне разумно для начала. Партии можно и потом прописать. Собственно, Сенат и примет особый закон для этого.

Все дружно согласились с этой идеей.

– Требования к сенаторам, – продолжил я, – должны быть четкими. Избираются мужчины старше тридцати. Обязателен материальный ценз, пусть не слишком высокий, но достаточный, чтобы отсечь самых радикальных. Собственное домовладение пойдет?

Новые кивки.

– И, конечно, срок проживания в губернии. Не менее пяти лет. Это, кстати, поможет нам отодвинуть подальше эмигрантов, которые могут приехать из-за границы с целью дестабилизации ситуации. Нам нужны люди, которые пустили корни в русской земле, которые болеют за свою губернию и за страну, а не временщики.

Так, эсеры и прочие большевики из эмиграции до свидания. Вы мне в Сенате не нужны. Думаю, левая фракция там все-равно появится – запрос в обществе на социальную справедливость слишком высок, но политические авантюристы пролетают мимо.

– Полномочия Сената, – я сделал паузу, чтобы подчеркнуть важность следующего пункта, – должны быть значительными. Утверждение правительства, полноценное законотворчество, бюджет страны. Император останется высшим арбитром, но повседневное управление ляжет на плечи Сената и правительства, которое будет ему подотчетно.

– Срок полномочий? – поинтересовался Кони

– Пять лет пойдет? Господа, надо понимать, что если Сенат не утверждает три раза подряд бюджета страны или правительство, он может быть распущен Его Величеством с последующими новыми выборами.

Тут мы немного поспорили о деталях, но в целом все согласились – противоречия в Сенате не должны быть тормозом для страны.

Лица присутствующих светились энтузиазмом. Они понимали, что это не просто компромисс, это огромный шаг вперед для России, возможность для страны эволюционировать, не прибегая к революционным потрясениям.

– Составьте эту петицию, господа, – закончил я, – соберите подписи с митинга. А я… я обещаю, что занесу ее царю лично. И добьюсь того, чтобы он подписал указ максимально быстро. А также, определит сроки выборов в Сенат. Это будет нашим следующим шагом, нашей общей победой.

Я смотрел на их лица, и внутри меня росла уверенность. Мы сделали это. Перемены, которые казались немыслимыми, теперь обретали реальные очертания.

* * *

Вернувшийся царь моего энтузиазма не разделял. Был мрачен, с темными кругами под глазами. Сходу показал мне ворох телеграмм. В Питер срочно выехал Сергей Александрович. А также из Дании заспешила в Россию мать Николая – вдовствующая императрица. Обиженные «маневром» в Пуще Горемыкин и Дурново подали в отставку. Действующие сенаторы также засыпали «помазанника» письмами и телеграммами. В России наметился кризис власти.

– Отступать уже некуда – пожал плечами я – Надо во-первых, назначить дату выборов, описать в отдельном указе процедуру. Избирательные комиссии в губерниях, ценз, порядок работы нового Сената. Кто может голосовать.

– И кто же?

– Все мужчины старше 18 лет.

– Бессмыслица. У нас две трети крестьян неграмотных. Что они поймут в предвыборных проектах сенаторов?

– Вот и будет повод заняться всеобщей грамотностью!

– Откуда возьмем средства? – грустно поинтересовался царь – Выборы дело не дешевое. Мне кажется, граф, что все это было большой, серьезной ошибкой. Вот и маман так считает…

Черт, какой-же он нерешительный и сомневающийся! Чем бы его еще подпереть? Уже все задействованы – Менелик, Александра Федоровна, черногорки…

– Боюсь развернуть этот поезд истории уже невозможно – тихо произнес я – Общество не поймет. Могут начаться серьезные волнения, а гвардия – в Финляндии. Не авантажно выйдет. А насчет денег… В приемной ждет Сергей Юльевич. Уверен, он найдет средства в бюджете. И я считаю… после отставки Дурново, он должен занять его место. Мы не должны допустить вакуума власти. Да и Витте с Куропаткиным – единственные, кто вас поддержал в трудную минуту в правительстве.

Я подал царю указ о назначении Временного правительства. До выборов Сената. Название, разумеется, было так себе, но ничего лучшего придумать в спешке не удалось.

– Как говорят в народе? Сгорел сарай? Гори и хата! – грустно пошутил Николай, подписывая документ. Почти не читая его. Я аж опешил… Думал, сейчас будет трагедия в трех актах, придется снова загробных духов вызывать, спорить и убеждать. Но нет, царь прямо на глазах впадал в депрессию – медленно курил, глядя в окно на галок в царскосельском парке.

Я осторожно, стараясь не отвлекать забрал указ, промокнул его пресс-папье. Исторический документ! Витте – премьер, его зам. Коковцев – новый министр финансов, Зуев временно, до создания МГБ, встает на МВД. Барон Фдередерикс остается министром двора. Так же сохранял свою должность министром иностранных дел, славянофил Муравьев. Немцы его сильно не любили, англичанам он тоже давал «прикурить». Сработаемся. Юстицией оставался «рулить» его однофамилец Николай Валерианович Муравьёв. Он для меня был «темной лошадкой», но как раз от его инициативности и лояльности будет во многом зависеть судьба нового Сената. Да и правительства тоже. Придется познакомиться и наладить связи. Министров путей сообщения и просвещения тоже трогать не стал – на своих должностях оставались и Хилков и Боголепов. Нам революции в правительстве не нужны. Пока новому министру передадут дела, да пока он войдет в курс текущего положения, подтянет в аппарат своих людей – долго запрягать нам было нельзя. Я остро понимал, что еще нужны два ведомства – по труду и социальной политике, а также здравоохранение. Но обратно решил оставить все до появления нового Сената. Будет чем задобрить избранников народа.

* * *

Финальные объяснения с Сергеем Юльевичем Витте состоялись прямо в приемной, под немым взором широко раскрытых глаз Артура. Парень, казалось, впитывал каждое слово и жест, словно губка. Его юное лицо отражало смесь удивления, благоговения и едва заметного замешательства. Я, не теряя времени, протянул Витте подписанный Его Величеством указ о его назначении, позволяя новому премьеру ознакомиться с текстом. Затем, повернувшись к Артуру, я велел ему немедленно зарегистрировать документ, сделать необходимые копии и незамедлительно направить их в столичные газеты курьерами. Это было сделано не только для скорости, но и для того, чтобы закрепить решение, исключив любую возможность отступления или изменения со стороны Николая, который, как я теперь знал, был склонен к колебаниям.

Сергей Юльевич внимательно прочитал указ, не произнося ни слова. Его взгляд скользил по строкам, а губы едва заметно поджимались, словно он пережевывал каждое слово. Закончив, он медленно подвинул ко мне пачку аккуратно перевязанных векселей. Я, в свою очередь, тщательно изучил их. Сумма и сроки, а также печати и подписи, полностью совпадали с тем, что мы согласовали еще под Новый год. Сделка была совершена. На наших глазах, без лишних свидетелей, без фанфар и пышных церемоний, но от этого не менее значимо.

– Я иду представляться Его Величеству в новой должности? – голос Витте прозвучал глухо, в нем сквозило легкое нетерпение, предвкушение нового этапа в его долгой и извилистой карьере.

– Минуту, Сергей Юльевич,– остановил я его, подняв руку. – Будьте готовы сразу объяснить Его Величеству, где бюджет возьмет деньги на выборы.

Витте нахмурился, его брови сошлись на переносице. Он, как никто другой, знал состояние государственной казны.

– А денег нет,– развел руками уже бывший министр финансов, и в его голосе прозвучала привычная для него, циничная нотка. – У нас 81 одна губерния, царство Польское и два ханства – Бухарское и Хивинское. Плюс пять генерал-губернаторств. По самым скромным прикидкам, выборы обойдутся в полтора миллиона золотом. Придется изъять из других статей.

Он на мгновение задумался, его взгляд стал хищным, а затем на его лице появилась едва заметная, жесткая улыбка.

– Предлагаю урезать бюджет Морведа.

Я внутренне содрогнулся. Эта идея, столь типичная для финансиста, была для меня совершенно неприемлема. В голове мгновенно всплыли картины той битвы, которую я выиграл, опираясь на флотских. Великий князь Алексей Александрович, поверженный, изгнанный – его падение было моей первой серьезной победой, и я был обязан тем, кто мне в этом помог.

– Ни в коем разе,– отрезал я, и в моем голосе прозвучала такая твердость, что Витте невольно вздрогнул. – Их бюджет мы как раз увеличим. Я им обещал ромбический броненосец.

Сергея Юльевича тяжело вздохнул.

– Граф! Вы так нас доведете до банкротства. Откуда брать деньги?

Мы стояли в приемной, еще не представившись Императору, а уже, словно заправские дельцы, делили бюджет огромной страны. Артур, казалось, даже дышать боялся, его глаза метались от меня к Витте, пытаясь уловить каждый нюанс этого необычного, почти абсурдного разговора.

– Деньги я найду! – произнес я с уверенностью, которую не чувствовал. Повернувшись к Артуру, спросил. – Готов ли устав банка «Русский Орегон»?

Мой шурин, мгновенно придя в себя, достал из сейфа внушительную пачку документов.

– Деньги выдам в долг правительству я лично, от российской дочки своего американского банка. – Мой взгляд вновь остановился на Витте. – Будьте так любезны, Сергей Юльевич, завизируйте устав новой кредитной организации.

Устав был, что называется, с изюминкой. В нем я наделял свой банк эксклюзивными правами первичного дилера по размещению ценных бумаг нового правительства. Фактически, «Русский Орегон» становился монополистом по привлечению финансов властями. Так я планировал отбить свои расходы, обеспечив себе не только доход, но и стратегическое влияние на денежные потоки империи. Я наблюдал за Витте, и, надо отдать ему должное, быстро просмотрел устав, он, мгновенно просек эту «фишку». На его лице появилась гримаса – смесь грусти и едва заметной горечи. Он, без сомнения, понимал, что я отодвигаю его от привычной «кормушки» с французскими и немецкими банками, через которые он сейчас привлекал финансирование, и, разумеется, имел свой немалый «гешефт».

– Да, Сергей Юльевич! – мысленно произнес я сам себе, глядя на его напрягшееся лицо. – Все в этой жизни имеет свою цену.

Подмигнул Артуру. Как говорится в народе – «Кто землю удобряет, тому и земля возвращает». Вот так, парень, делаются государственные дела.

Витте заколебался. Его перо застыло в воздухе, словно он пытался найти выход из сложившейся ситуации. В его глазах читалась внутренняя борьба. Он взвешивал свои амбиции, свои привычные методы работы, свою репутацию. Но я не давал ему времени на раздумья. Я просто прижал указ о его назначении к столу Артура и начал медленно, едва заметно пододвигать его к себе обратно. Этот жест был едва заметен, но его смысл был понятен без слов.

Сработало! Не раздумывая больше ни секунды, Витте, словно сбрасывая с себя невидимый груз, резко опустил перо и размашисто подписал устав. Затем, поправив галстук, его лицо вновь обрело привычную невозмутимость, и он решительным шагом направился в кабинет царя.

А я снова подмигнул шурину. Он, кажется, только сейчас начал осознавать всю глубину и многогранность той игры, в которую мы оказались вовлечены.

– Вот так, Артур,– произнес я, наслаждаясь его реакцией. – В политике каждый ход должен быть просчитан, каждая сделка – тщательно взвешена. И иногда, чтобы получить желаемое, приходится рисковать, идти ва-банк.

– Но… но ведь это… – начал он, запинаясь, пытаясь подобрать слова, – это же почти… шантаж.

Я поднял бровь.

– Назови это как хочешь, мой дорогой. В мире, где на кону стоит судьба империи, ее будущее, иногда приходится использовать все доступные инструменты. И Витте, как никто другой, это понимает. Он получил то, что хотел – власть, возможность реализовать свои грандиозные планы. А я получил гарантии, что эти планы будут реализованы в моих интересах. Это взаимовыгодное сотрудничество, Артур, хоть и построенное на весьма своеобразных условиях.

Я еще раз взглянул на пачку векселей, лежавших на столе. Два с половиной миллиона золотом. Немалая сумма, даже для меня. Но это была не просто страховка, это был рычаг, позволяющий мне контролировать Сергея Юльевича, удерживать его в определенных рамках, направлять его энергию в нужное русло. В конце концов, я знал, что Витте – человек, склонный к самостоятельности, к своеволию, и без такого «якоря» он мог бы легко отклониться от курса, который я для него наметил.

– А что… что будет с этими векселями? – спросил Артур, указывая на них.

– Они пока полежат у меня,– ответил я. – Как гарантия его лояльности. И твоя задача будет прежней – внимательно следить за всеми планами нового правительства. График встреч, входящая и исходящая корреспонденция…

Артур, кажется, понял всю серьезность своего нового положения – в его глазах, я заметил, загорелся азарт. Он был молод, амбициозен, и эта игра, с ее высокими ставками, манила его.

– Все понял, Итон,– произнес он, его голос был уже более уверенным. – Не подведу!

Я подошел к окну. За ним раскинулся заснеженный парк Царского Села. Солнце, до этого робко пробивавшееся сквозь тучи, теперь окончательно скрылось, и на мир опустилась серая пелена. Вдали, сквозь морозную дымку, едва виднелись силуэты деревьев, их ветви, покрытые инеем, казались призрачными, нереальными. Воздух был холодным, пронизывающим, а в воздухе витал запах мокрого снега и приближающейся зимы.

Сколько еще таких сделок, таких компромиссов, таких полумер мне придется заключить, чтобы изменить будущее этой огромной, неповоротливой империи?

Я вернулся к столу Артура, взял одну из газет, лежавших там. «Новое время». На первой полосе – огромный заголовок: «Манифест 1 февраля! Новая эра в истории России!». Под ним – длинная, хвалебная статья, восхваляющая мудрость императора, его дальновидность, его стремление к прогрессу.

Иронично. Николай, который до последнего сопротивлялся, теперь был воспет как великий реформатор. Так всегда и бывает. История пишет победителей. А я, стоявший за кулисами этой грандиозной постановки, чувствовал лишь предвкушение новых сражений.

Глава 19

– Вы политический авантюрист, граф!

Эти обидные слова мне сходу, в лицо бросила вдовствующая императрица разгневанная Мария Федоровна.

Белый зал Зимнего дворца, обычно наполненный светом и торжественной тишиной, сегодня был местом неприкрытой конфронтации. На больших окнах, выходящих на Дворцовую площадь, висели тяжелые бархатные шторы, но сквозь их плотную ткань доносился приглушенный, но настойчивый гул – рев тысяч голосов, сливающихся в единый хор. Это был митинг в поддержку манифеста 1 февраля, и он, несомненно, добавлял масла в огонь, разжигая гнев Марии Федоровны и ее сторонников.

Я стоял в стороне, чуть позади бледного Николая, чье лицо было одутловатым, а взгляд – мутным, словно он только что пережил не самый приятный вечер. От него исходил слабый, но отчетливый запах портвейна – наследник престола, помазанник Божий, накануне приезда грозной матушки искал утешения в алкоголе. Его августейшая супруга, Александра Федоровна, стояла рядом, не менее бледная и нервная, ее руки инстинктивно покоились на уже округлившемся животике, словно она пыталась укрыть будущего наследника от вихря придворных интриг и семейных ссор. Увы, родится не столь ожидаемый мальчик, а еще одна девочка. Этот защитный жест, я знал, был не просто проявлением беспокойства, а негласным призывом к сдержанности, предостережением от любого скандала, который мог бы повредить ее состоянию.

Сегодня должна была состояться финальная битва «добра с нейтралитетом». От партии «добра» выступала вдовствующая императрица с двумя великими князьями – Владимиром и Сергеем. Мария Федоровна, женщина еще в расцвете лет, несмотря на свой возраст, излучала неприкрытую энергию. Ее волосы, тщательно уложенные в высокую прическу, были украшены небольшой диадемой, а на шее сверкало жемчужное ожерелье. Платье из темного шелка, расшитое серебряными нитями, подчеркивало ее стройную фигуру, но все ее внешнее великолепие не могло скрыть внутреннего кипения. Глаза, темно-синие, глубоко посаженные, горели от негодования, а тонкие губы были сжаты в жесткую линию. Такие же враждебные гримасы были на лицах великих князей. Вдовствующая императрица, словно дирижер, солировала в этом грозном оркестре, обводя присутствующих холодным, оценивающим взглядом, который, казалось, пронзал насквозь. Надо сказать Мария Федоровна подготовилась. Помогать ей должны были не только великие князья, но и брат Николая – Михаил Александрович.

Она перед приездом из Дании даже попыталась вызвать из Грузии наследника престола – Георгия. Видимо, имея на него какие-то планы. Но тот болел туберкулезом, срочной телеграммой за подписью Николай, а точнее мы с Артуром, запретили рисковать здоровьем великого князя.

Все шло точно по моему плану. Митинг снаружи, организованный Кузьмой и Кони, был блестящим ходом, создавшим мощное общественное давление. Его громогласный шум, проникающий сквозь стены дворца, словно невидимая рука, нервировал всех присутствующих. А гнев Марии Федоровны, ее неприкрытое презрение – все это лишь усиливало мою уверенность в том, что игра идет к своему логическому завершению.

– Неужели вы думаете, граф, что сможете безнаказанно разрушать устои империи? – продолжила вдовствующая императрица, ее голос звенел от негодования – Вы, человек без роду и племени, осмеливаетесь диктовать свою волю помазаннику Божьему, моему сыну!

– Мама! – Великий князь Михаил Александрович вдруг покинул «партию добра» и встал рядом с нами. Его явно покоробила идея самой возможности что-то диктовать помазаннику. А ведь Николай в моем прошлом отрекся от престола именно в пользу Михаила! Доверяет. И сейчас брат оправдал доверие, встав на нашу сторону.

– Разве вы забыли, что Россия – это самодержавная империя? – Мария Федоровна уже не обращая внимание на меня и тем более на Михаила, подошла вплотную к Николаю – Разве вы забыли о своем святом долге, сын мой? О завещании вашего отца, который всю свою жизнь посвятил сохранению единства и незыблемости нашей Родины? Вы предаете его память! Вы открываете путь к хаосу, к разрушению, к погибели! Одумайтесь, пока не поздно!

Николай вздрогнул, его взгляд, до этого метавшийся по сторонам, теперь был прикован к лицу матери. В его глазах читалась смесь вины, страха и какой-то детской беспомощности. Он, казалось, был готов расплакаться, поддаться ее давлению. Я внутренне напрягся. Момент был критическим. Если Николай дрогнет сейчас, все мои усилия пойдут прахом.

– Мама, – произнес Николай, его голос был тихим, почти неразличимым, – я… я не предаю ничьей памяти. Мне было видение. Я общался с усопшим отцом и дедом! Они явили мне истинный путь России! И не только мне. Вам тоже следует прикоснуться к дару Менелика Светлого и…

– Да это все обман и заблуждения! Разве лучше для России, когда вы позволяете этому… – она метнула в мою сторону гневный взгляд, – этому авантюристу, диктовать свою волю? Разве это лучше для империи, когда вы раздаете обещания о каком-то там Сенате, о каком-то там правительстве, подотчетном народу? Это путь к погибели, к анархии!

Сергей Александрович и Владимир Александрович, до этого молчавшие, дружно кивнули. Их лица выражали полное согласие с каждым словом императрицы. Их единый фронт, их неприкрытая ненависть ко мне – все это, я знал, было проявлением их страха за свои привилегии, за свою власть.

– Ты должен уступить престол своему брату! – тихо произнесла Мария Федоровна. Дядья сделали шаг вперед, словно подпирая вдовствующую императрицу в этом решении. Николай пошатнулся, побледнел.

Сейчас или никогда! Я достал белый платок, демонстративно вытер им лоб. На балконе стоял один из охранников Картера, заметив в окно мой жест, он тоже вытерся платком. Как знал, что понадобится эта сигнализация! Вчера отрабатывали до поздней ночи. Как и песнопение – в толпе Кузьма, сотрудники дворцовой полиции начали петь «Боже царя храни!». Постепенно митингующие присоединились, по площади понеслись слова:

…Сильный, державный,

Царствуй на славу,

На славу нам…

В приоткрытую заранее мной фрамугу окна все это было отлично слышно.

Николай тут же взял себя в руку, тихо произнес:

– Вы все присягали мне! Я принял это решение не ради себя, а ради страны, ради будущего династии. Извольте подчиниться!

– Но… – попытался вставить слово Сергей Александрович и тут же был оборван

– Я уже принял отставку Дурново и Горемыкина – продолжал «плющить» родственников царь – Сергей Юльевич Витте уже назначен премьер-министром. И он уже приступил к формированию нового правительства. Выборы Сената назначены на первое мая.

Эти слова были словно контрольный выстрел. Мария Федоровна вздрогнула, ее глаза широко распахнулись от изумления. Ее поразила даже не дата выборов, а фигура Витте. Сергея Юльевич был ее давним противником, человеком, которого она ненавидела всем сердцем. Его назначение, я знал, было для нее личным оскорблением, окончательным поражением. Она попыталась что-то сказать, но из ее горла вырвался лишь сдавленный всхлип. Затем она резко развернулась и, не произнеся ни слова, вышла из зала, ее шаги прозвучали в тишине, словно похоронный марш.

Сергей Александрович и Владимир Александрович, видя поражение своей предводительницы, тоже не стали задерживаться. Они, холодно поклонившись Николаю, последовали за вдовствующей императрицей. Зал опустел.

Царь, словно сбросив с себя невидимый груз, тяжело вздохнул. Подошел к супруге, осторожно обнял ее. Так они и стояли прижавшись друг к другу – я даже почувствовал неловкость. Уйти? Но мы не закончили.

Наконец, царь отстранился от Аликс, посмотрел на меня:

– Граф, – произнес он, и в его голосе прозвучала искренняя признательность, – вы… вы меня просто спасли. Я не знаю, что бы я делал без вас.

«Подарил» бы трон под нажимом маман и дядьев Михаилу. Я перекрестился, Николай вслед за мной.

– Надо выйти к народу – тихо произнес я, позвонил в колокольчик. Зашедшим лакеям велел принести шубу царя и царицы.

– Обязательно – тут же согласился император, – Маман… она никогда не простит мне этого. И великие князья тоже.

– Я поговорю с ней – Михаил подошел к окну, выглянул наружу – Сколько же все-таки тут народу! И лица, посмотрите на лица! Люди плачут!

– Со временем все уладится, Ваше Величество, – произнес я, стараясь придать своему голосу максимально успокаивающий тон. – Рано или поздно они поймут, что все это было для блага России.

– Вы так думаете? – Николай поднял на меня взгляд, полный сомнения

– Уверен. Именно поэтому вам нужна поддержка общества, Ваше Величество,

Николай лишь кивнул, его взгляд стал задумчивым. Он, казалось, переваривал всю информацию, пытаясь осознать масштаб произошедших перемен.

– Граф, – произнесла Александра Федоровна, ее голос был тихим, но в нем прозвучала искренняя благодарность, – вы всегда рядом. Мы… мы так вам обязаны.

На площади уже по второму кругу успели допеть «Боже царя храни», когда мы вышли на балкон Зимнего дворца. Тысячи глаз, устремленных на нас, ждали. Я подал Николаю припасенный рупор.

– Братья и сестры! – голос Николая разнесся над толпой – Манифест от первого февраля – это наш общий шаг в будущее. Мы вместе построим новую, сильную Россию!

Его слова были встречены громом аплодисментов, криками «Ура!». Народ ликовал, их лица сияли от счастья и надежды. Я смотрел на эту сцену, и внутри меня росло ощущение торжества.

* * *

У всей этой истории был один несомненный плюс – Сергей Александрович привез в Питер свою супругу и вновь поселил ее в Царском селе, надеясь на то, что она повлияет на императрицу. О чем первой же встрече мне Елизавета Федоровна сразу с грустной улыбкой и сообщила.

Мне стало ясно, что Великая княгиня не просто передала мне информацию о планах своего мужа, но и сделала это с определенным смыслом, выражая не столько предостережение, сколько намек на собственную позицию. Ее легкая печаль в глазах, когда она говорила о приезде Сергея Александровича, не оставляли сомнений – сердце княгине не лежало к этой интриге. В ней, как и прежде, я видел нежную душу, страдающую от чуждых ей игр престола, от гнетущей атмосферы лжи и лицемерия. На фоне всего этого, ее искренность, ее чистота казались мне редким, бесценным сокровищем. К которому, чего уж там скрывать, я стремился всей душой. Особенно вечерам, после окончания всей дворцовой сует, интриг с назначениями министров… Понимал, что может быть компрометирую нас обоих, но словно мотылек летел на огонь.

И вот в один из вечеров, я нашел ее в одном из отдаленных залов Александровского дворца, где княгиня сидела у окна, погруженная в чтение какой-то тонкой книги. Зимний свет, проникавший сквозь высокие стекла, обволакивал ее фигуру нежным ореолом, подчеркивая изящество ее черт, тонкую линию профиля. Лиза была одета в скромное, но элегантное серое платье, не украшенное ничем, кроме тонкого кружевного воротничка. От нее исходил легкий, едва уловимый аромат фиалок. Это было так непохоже на душную атмосферу придворных интриг, на запахи тяжелых духов, которыми старались перебить друг друга фрейлины и великие княгини. Елизавета Федоровна, едва заметив меня, подняла глаза, и на ее лице появилась легкая, но искренняя улыбка. В ее взгляде, до этого задумчивом, я прочел не только приветствие, но и какое-то скрытое ожидание, словно она уже знала, зачем я пришел.

– Граф, – произнесла она, ее голос был мягким, с легким немецким акцентом, – вы как раз вовремя. Я только что дочитала эту удивительную книгу. Здесь говорится о том, как важно для правителя прислушиваться к голосу своего народа, к его чаяниям. И это очень созвучно с нашим сегодняшним днем.

Я посмотрел на обложку. Дао Дэ Цзин! Перевод китайского философского трактата. Ничего себе… Я подошел ближе, опустился в кресло напротив, стараясь не нарушить тонкую ауру покоя, что витала вокруг нее. В ее словах не было ни тени осуждения, лишь глубокая, вдумчивая интонация, словно она делилась со мной сокровенными мыслями.

– Мне кажется, – продолжила она, слегка склонив голову, – что народ сейчас ожидает перемен. Манифест, который подписал Его Величество, произвел глубокое впечатление на всех. Но… но я боюсь, что многие из этих ожиданий могут оказаться напрасными. Не будет ли общество разочаровано?

Это был тот самый вопрос, что меня волновал больше всего. За большими надеждами всегда идет недовольство.