Текст книги "Меткий стрелок. Том V (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

К упрекам тут же присоединилась Аликс. Я стоически терпел. Главное переждать первую бурю. Не оправдываться, ничего не пытаться объяснить – меня просто не будут слушать, а вывалят еще больше упреков. Николая можно понять. Я поставил его в двусмысленное положение. «Казнить нельзя помиловать».

Повезло с императрицей. Во время очередной тирады, ей стало плохо. Тут же кликнули врачей, про меня тут же забыли. Лейб-акушер Отто послушал пульс, махнул рукой – лакеи под руки вывели Аликс из гостинной.

Не успела дверь за Александрой Федоровной закрыться, как в кабинет вошли новые лица. Первым, с невозмутимым видом вошел Сергей Юльевич Витте. За ним следовали Дмитрий Петрович Зуев. Был и третий персонаж, знакомый мне шапочно – грузный, седой министр юстиции Николай Валерианович Муравьев. Их появление, казалось, лишь усилило ощущение того, что я оказался в эпицентре нешуточного конфликта. Чиновники поклонились, вопросительно посмотрели на царя.

– Прошу подавать мнения – коротко произнес Николай и снова закурил

– Ваше Величество, – Витте, словно искусный дирижер, взял инициативу в свои руки, – Сейчас главное – найти способ всё замять. Суд в отношении графа нам совсем не к месту.

Я благодарно улыбнулся премьеру. В глазах же Витте читался только холодный расчет, привычный для человека, у которого любые проблемы сводились к поиску наиболее выгодного решения.

Муравьев тут же вскинулся:

– Никак невозможно! Уголовное уложение, статья 1454, – его голос был глухим, звучащим как приговор, – причинение вреда и покушение на жизнь. От двух до четырёх лет заключения в крепости. – Он окинул меня взглядом, полным осуждения, словно я был обычным преступником, нарушившим покой империи.

Зуев, видя нарастающее напряжение, попытался внести ясность, хотя его слова, я знал, были лишь попыткой найти лазейку в строгих юридических нормах.

– Но Джунковский, – произнёс он, – штабс-капитан 1-го батальона лейб-гвардии Преображенского полка. Для армии существует особый порядок – «Правила разбирательства ссор». Их утвердил еще Александр III. – Он посмотрел на Муравьева, словно ожидая его реакции.

– Граф же не состоит в полку, – возразил Муравьев, – а значит, не подсуден суду офицерской чести. – Он вновь посмотрел на меня, словно подчеркивая мою «чуждость» армейским правилам и традициям.

Витте хмыкнул.

– А еще он иностранный подданный. Что еще больше осложняет дело. Ссора с Соединенными Штатами, именно сейчас, когда у нас обострились отношения с Англией, нам совсем не к месту.

Услышав это, Николай раздраженно на меня посмотрел. Дипломатическая кампания, которую я начал против Китая набирала ход, Британия же пыталась сгладить ситуацию.

– Пока не вошел! – уточнил Муравьев – Указ уже есть, только-только прошёл все инстанции, но ещё не подписан Его Величеством. – Его взгляд скользнул по Николаю, словно он намекал на истинные причины моего «привилегированного» положения.

Все уставились на Николая, ожидая его решения. Император, до этого молчавший, тяжело вздохнул. Опять ему совсем не хотелось ничего решать.

– Дмитрий Петрович, – обратился он к Зуеву, – можно ли все-таки как-то урегулировать дело через суд офицерской чести полка? – В его голосе прозвучала надежда, словно он пытался ухватиться за любую соломинку.

Зуев, слегка поколебавшись, ответил, что это возможно, но при определённых условиях.

– Если об этом попросит новый командующий гвардейским корпусом Великий князь Михаил Александрович, – его голос был спокойным, но в нём прозвучала осторожность, – и если Джунковский выживет… и у него, и у его секундантов не будет претензий к ходу дуэли…

Я почувствовал, как внутри меня рождается горькое осознание. Слишком много «если». Каждое из них, словно крошечный крючок, цеплялось за нить моей судьбы, угрожая разорвать её. Выживет ли Джунковский? Откажется ли он от своих претензий? Примет ли Михаил Александрович мою сторону? Слишком много неизвестных, слишком много факторов, которые могли бы обернуться против меня.

Но Николай, казалось, был полон оптимизма. Его лицо просветлело, словно он нашел выход из безвыходного положения. Он, не теряя ни минуты, подошёл к телефону и позвонил брату, Великому князю Михаилу Александровичу, прося его вступиться за меня в полку. Пока он говорил, Зуев отлучился и спустя четверть часа, в кабинет ввели секундантов – моих и Джунковского. Их допрос был коротким. Они признали, что Джунковский первым оскорбил меня, и к ходу дуэли претензий у них нет – я выстрелил сразу после сигнала, со своего места не уходил до последнего. Все прошло строго по правилам, и это было для меня ключевым моментом.

Николай, закончив разговор, вновь обвёл всех присутствующих взглядом. Его лицо, до этого сосредоточенное, теперь выражало лёгкую усталость. Он медленно покачал головой.

– Всё равно будет скандал в обществе. Надеюсь, у нас всё получится замят. Михаил обещал помочь. – Его голос прозвучал тихо, почти безнадежно. В его словах я услышал привычную для него слабость, но в то же время и некое смирение.

Глава 24

Газета «Ведомости», № 82 (2067), 23 марта 1899 года, четверг.

'Известия с Дальнего Востока: Зверства хунхузов на землях Китайско-Восточной железной дороги.

С прискорбием и глубоким негодованием сообщаем нашим читателям о новых, вопиющих актах варварства, учиненных китайскими разбойничьими шайками – хунхузами – на строительных участках Китайско-Восточной железной дороги в Маньчжурии. Полученные по телеграфу сообщения из Харбина, датированные девятнадцатым числом сего месяца, рисуют ужасающую картину бесчинств, немыслимых в цивилизованном мире, направленных против ни в чем не повинных русских подданных.

Так, около полудня указанного дня, в тридцати верстах к юго-востоку от станции «Иман», на участке, где трудились русские инженеры и рабочие над возведением железнодорожного полотна, группа хунхузов, численностью до полусотни человек, совершила внезапное и дерзкое нападение. Разбойники, вооруженные ружьями и холодным оружием, набросились на мирно работающих людей, предавались грабежу и зверствам. Ограбив временное поселение, похитив запасы продовольствия и строительные материалы, они с непостижимой жестокостью расправились с семью русскими гражданами. Среди убитых – инженер Егор Петрович Лаврентьев, молодой и подающий надежды специалист, лишь год назад прибывший на Дальний Восток, чтобы служить на благо Отечества. Вместе с ним пали жертвами этой дикой расправы двое рабочих, Иван Сергеев и Федор Козлов, а также их семьи, включая двух женщин и одного малолетнего ребенка, чье невинное дитя было зверски зарублено на глазах у несчастных родителей.

Это не первый и, к величайшему сожалению, не последний случай подобного рода. В течение последнего месяца поступают сведения о множестве грабежей, поджогов, избиений русских купцов и православных священников не только в Маньчжурии, но и в центральных районах Китая. Так, там появились новые шайки повстанцев под названием ихэтуани – «отряды гармонии и справедливости». Разумеется, ни о какой справедливости речи не идет, ограблению и убийствам подвергаются подданные не только Российский империи, но и других европейских стран. Китайские власти, в лице местного футая и уездных чиновников, демонстрируют полное бессилие или, что еще хуже, преступное равнодушие, не предпринимая никаких решительных мер для защиты закона. Более того, ходят тревожные слухи о том, что некоторые ихэтуаньские и хунхузские банды получают скрытую поддержку от местных китайских чиновников, которые, будучи одурманены опиумом и охвачены корыстью, предают своих соседей и позволяют твориться насилию.

Подобные события не могут и не должны оставаться без ответа со стороны Российской империи. Жизнь и безопасность каждого русского подданного, будь то на родной земле или в самых отдаленных уголках мира, является священной и неприкосновенной. Мы не можем допустить, чтобы варварство и дикость воцарились на границах нашей державы. Мы не можем равнодушно взирать на то, как наших соотечественников убивают, грабят и подвергают надругательствам.

Доколе же будет продолжаться это беззаконие? Доколе кровь русских людей будет проливаться на чужой земле без возмездия? Доколе мы будем терпеть унижения и оскорбления от полудиких орд, не способных к порядку и цивилизации?'.

Отвлечь Николая и царскую семью от истории с дуэлью, история с которой закончилась для меня вполне благополучно – Джунковский не стал выдвигать никаких претензий, опасаясь огласки – я решил «первым» полетом на самолете. У Кованько все было готово, они с Адером уже «били копытом». На этот раз все решил обставить официально и торжественно: журналисты, послы, общественность… Из Москвы срочной телеграммой за подписью царя вызвали самого Жуковского. На Волковом поле все тоже обставили торжественно. Трибуна, большой шатер для фуршета, «кейтеринг» из поваров и лакеев из Царского села. Все хранилось в полной тайне, никто ничего не знал. Даже Николай думал, что будет демонстрация нового дирижабля – такой слух мы пустили через прессу. Но даже это вызвало сильный ажиотаж. В авиаотряд приехало больше тысячи петербуржцев. Срочно дали команду ставить оцепление из нижних чинов.

Пока ехали к полю, Аликс меня извела вопросами что да как – ее опять тошнило и она не горела желанием целый час тащиться по колдобинам и ухабам. Пришлось шепнуть на ухо – «Сегодняшний день, Ваше величество, вы запомните на всю оставшуюся жизнь». Проняло.

По приезду я понял, что все на нервах. Трясет и Кованько и Адера. Успокоил как мог, занял обоих финальными проверками самолетов на фюзеляже которого был нарисован герб Российской империи и надпись «Русский Авион». В спешке никакого другого названия мы не придумали и обижать инженера, срочно все меняя не хотелось.

День выдался на удивление ясным и солнечным для мартовского Петербурга, словно сама природа решила отдать дань грядущему событию. Небо, чистое и глубокое, было окрашено в нежные тона, по нему медленно плыли редкие, легкие облака, напоминающие пушистые хлопья ваты. Градусник показывал плюс четырнадцать, можно спокойно ходить в распахнутом пальто. Воздух был свеж и напоен легким ароматом талой земли. Это была идеальная погода для демонстрации, и я, стоя на укатанной грунтовой полосе Волкового поля, чувствовал, как внутри меня медленно нарастает уверенность. Все получится. Должно получится!

Вокруг царило оживление. К полудню поле превратилось в настоящий муравейник. Тысячи людей, прибывших сюда на экипажах и пешком, заполнили специально отведенные места за ограждениями. Их лица выражали смесь любопытства, нетерпения и легкого недоверия. Репортеры, с блокнотами, треногами фотоаппаратов, толпились ближе к центральной трибуне. Там же находились послы иностранных держав, члены правительства, высшие сановники. Нас почтили визитом даже пара великих князей – приехал брат Николая Михаил и высоченный Николай Николаевич Младший. Последний в политику не лез, но как я знал держал руку Сергея Александровича.

Трибуна, украшенная государственными флагами и пышными драпировками, была заполнена до отказа. В самом центре, в специально отведенной ложе, уже сидели Николай и Александра Федоровна. Император, в парадном мундире, казался чуть напряженным, но его глаза, устремленные на ангар, откуда выкатывали Авион, горели нетерпением. Ему я уже открыл тайну мероприятия. Императрица, облаченная в светлое пальто с меховой оторочкой, выглядела бледной, но собранной. Она знала, когда можно, а когда нельзя (на публике!) показывать слабость.

Познакомился я и с «Львом Толстым» от авиации – Николая Егоровича Жуковского посадили справа от царя, выглядел он и правда, как великий литератор. Косматый, седой, с длинной бородой лопатой. Говорил басом, забивая всех вокруг своим тембром. Он, казалось, был единственным здесь, кто понимал не только зрелищность, но и глубокий научный смысл грядущего полета.

Я же раздав все пояснения относительно мероприятия, спустился к Авиону. Его легкий, изящный силуэт казался воплощением инженерной мысли.

– Я… я верю в вас, граф, – произнес Адер, его голос слегка дрожал

– А я верю в наш самолет, господа!

– Ну, с Богом, – Кованько перекрестился

Я кивнул, поднялся в кабину. Узкое, неудобное кресло, лабиринт рычагов и педалей – все это было уже знакомо, привычно. Я проверил привязные ремни, поправил кожаный шлем. Взгляд скользнул по приборной доске: секундомер, высотомер, добавился указатель скорости и уровень топлива. Все было готово. Я глубоко вдохнул, пытаясь успокоить внутреннее волнение. Толпа внизу замерла, казалось, даже легкий ветер стих, ожидая начала.

– От винта! – крикнул я, мой голос прозвучал громко и четко.

Механики, стоявшие у винта, резко отскочили. Винт раскрутился с нарастающим свистом, мотор чихнул, закашлялся, а затем, подхватив, загрохотал, натужно набирая обороты. «Русский авион», словно живой, задрожал всем корпусом, готовясь к прыжку. Я прогрел двигатель, убедившись в его стабильной работе, и медленно, но уверенно, подал газ.

Аэроплан, с глухим стуком колес, вырулил на взлетку, начал разбег. Полоса, до этого казавшаяся бесконечной, теперь стремительно сокращалась. Я крепко сжал ручку управления, чувствуя вибрацию под пальцами. Колеса тяжело катились по укатанной земле, набирая скорость. Ветер свистел в ушах, пытаясь вырвать меня из кабины, глаза слезились. Аппарат тяжело подпрыгивал, касаясь колесами земли, снова отрываясь, снова опускаясь. Повторялся первый полет – каждый такой «подскок» сопровождался пронзительным воем ветра, резким ударом о землю, а затем – новым, натужным набором скорости. Ну же…

Наконец, после сотни метров по полосе, аппарат тяжело оторвался. Это был не взлет, а скорее отскок, неуклюжий, резкий, но это было оно – движение вверх. Земля, до этого такая близкая, вдруг отдалилась, самолет начал набирать высоту. Я же прислушивался к работе мотора. Он работал стабильно, ровно, без сбоев. Толпа внизу взревела, крики «Ура!» разнеслись по полю. Я поднялся метров на двадцать, потом на тридцать, поднял закрылки, чтобы поток воздуха не тормозил меня. Покачал крыльями. И вновь услышал «Ура!!».

Вид с высоты был потрясающим. Поле, ангары, небольшие фигурки людей внизу – все это казалось нереальным, словно я смотрел на мир из чужого сна. Рисковать не стал, сначала летел по прямой, потом начертил в воздухе знакомый прямоугольник, стараясь максимально удержать аппарат на заданной высоте. Повороты и крены получались нормальными, ничего не сбоило. Авион спокойно отзывался на мои манипуляции, мы вошли в запланированный маршрут.

На обратном пути, пролетая под трибуной, я заметил, как репортеры лихорадочно фотографируют, пытаясь запечатлеть каждый момент этого исторического полета, как машет мне царь, вскочив со своего места. Александра Федоровна наблюдала за мной в чей-то бинокль, прикрыв рот рукой.

Десять минут пролетели незаметно. Я выровнял аппарат, начал плавное снижение на посадочной глиссаде. Шел точно на ВПП. Спустя полминуты, колеса тяжело ударились о землю, подбросив аппарат вверх, но я, чувствуя машину, мягко выровнял ее. «Русский авион», словно уставший, но довольный конь, покатился по земле, снижая скорость, и наконец, остановился прямо перед трибуной.

Толпа взорвалась овациями. Люди кричали, махали шапками, их восторг был искренним, неподдельным. Меня несколько раз ослепили вспышками, оцепление уже не могло сдержать людей, они рванули к самолету.

Я, тяжело дыша, выбрался из кабины на крыло, мои ноги, словно ватные, подрагивали. Но это было чувство абсолютного, ни с чем не сравнимого триумфа.

Ко мне, словно вихрь, бросились журналисты. Я даже передумал спрыгивать с крыла – задавят. Так и выступал, держась за фюзеляж.

– Граф! Граф! – кричали со всех сторон. – Ваши впечатления!

– Русский Икар! – скандировали позади репортеров в толпе.

– Чувствую себя отлично, господа! – мой голос прозвучал громко и уверенно. – Это великий день для России, великий день для всего мира!

– Расскажите, граф, как вы додумались до такой машины? – выкрикнул невысокий, рыжеволосый репортер из «Биржевых ведомостей».

– Идея не нова, господа, – начал я, стараясь говорить максимально просто, но в то же время убедительно, – многие инженеры и ученые веками мечтали о полете. Господин Адер, инженер из Франции, сконструировал очень удачную модель летательной машины. Правда на основе тяжелой, неудобной паросиловой установки. Я лишь помог поставить на Авион бензиновые двигатели, предложил кое-какие незначительные доработки. Главное, господа, это воля к победе, вера в свои силы! И, конечно, помощь выдающихся умов, таких как господин Адер и полковник Кованько.

– Каково будущее авиации, граф? – прозвучал вопрос от иностранного репортера, его акцент был явно французским. – Будет ли это машина для использоваться на войне?

А вот тут надо аккуратно. До военного применения самолетов еще далеко, долгое время общество будет воспринимать авиацию, как игрушку для богачей. Пусть так и будет – не стоит торопить прогресс.

– Я верю, что летательные машины – давайте называть их самолетами или аэропланами – сблизят народы, сократят расстояния и откроют новые горизонты для торговли и науки. Представьте: через несколько лет мы сможем летать из Петербурга в Москву за несколько часов! Из Петербурга в Париж за один день! Это изменит мир, господа. Сильнее чем, паровой двигатель и электричество.

В толпе раздались восторженные возгласы. Оцепление постепенно начало вытеснять народ обратно на поле, я смог слезть с самолета, обняться с Кованько и Адером. Уже вместе мы пошли в царской шатер, где я представил француза царской чете.

– Господа! – Николай постучал ножом по бокалу с шампанским, которое начали разносить лакеи – Это великий день для России. Только что, на ваших глазах….

Император выдал спич аж на десять минут! Говорил и говорил. Несколько раз его прерывали аплодисментами, военные и аристократы кричали «ура». В итоге Адеру обломился орден Святого Владимира 2-й степени. Причем с мечами. Мне и Кованько дали по ордену Святого Александра Невского. «За исключительные заслуги, сопряженные с пользою и славою России»! Тут же, при всех, Николай подписал указ о моем вступлении в российские подданство.

– Это невероятно! Просто невероятно! – воскликнул Великий князь Михаил Александрович, обнимая стоящего рядом министра двора Фредерикса. – Мы обошли всех!

– Ура, графу! – крикнул кто-то из военных – Качать его!

Меня тут же подхватило несколько рук, начали подбрасывать вверх. Потом качала Адера и даже Кованько. Только спустя час я смог освободится, переговорить с Жуковским. Тот был готов сей же час лезть в нутро самолета, вникать в наши новшества типа закрылок и рулей высоты.

– Такие простые решения, граф, и такие эффективные! И почему никто раньше не догадался ставить винт спереди летательного аппарата⁈ Очевидный же ход

– Николай Егорович – перевел разговор я на более приземленные темы – На Волковом поле, в авиаотряде планируется строительства завода по производству летательных аппаратов. Уже есть консорциум Новая Россия, готовый выделить на это средство. При заводе будет опытная лаборатория, школа пилотов и я подумываю об организации авиационного института. Не хотите его возглавить? Но потребуется ваш переезд в столицу.

Это идея сильно впечатлила Жуковского, он вцепился в меня как клещ. Аэродинамическая труба для тестирования моделей центропланов, испытательные стенды для моторов, собственные мастерские…

– Вы получите все! – резюмировал я наш разговор – Полный карт-бланш, любые деньги. Лучшие преподаватели, мастера, можете забрать из Москвы своих учеников – они все будут пристроены к делу, я удвою их нынешнее содержание.

Время летело незаметно. Шампанское делало свое дело, и возбуждение в шатре продолжало росли.

– Еще! Еще! – кричали со всех сторон. – Мы хотим нового полета!

Николай, слегка опьяневший от алкоголя и успеха, тоже поддался общему настроению.

– Граф! – воскликнул он, – Не могли бы вы… еще раз?

Я покачал головой:

– Ваше величество, не стоит летать под градусом – я покачал пустым бокалом – Может случится непоправимое. Небо ошибок не прощает.

– Господа, кто не пил? – Николай обвел взглядом толпу. И нашел такого! Адера. Который и так собирался сегодня лететь – он был вторым в нашей «очереди».

Француз сразу все понял, сразу согласно кивнул. Он, казалось, ждал этого момента всю свою жизнь.

– Клеман, ты готов? Давай еще раз покажем, на что способен «Русский Авион»!