Текст книги "Меткий стрелок. Том V (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Больше всего я боялся первого разворота. Надо было делать крен. Получится ли? Начал осторожно работать ручкой, прибрав газ. Вроде получилось. Авион спокойно отзывался на мои манипуляции, мы вошли в «коробочку». Один поворот, потом второй. На третьем повороте мотор чихнул и заглох.

Сердце провалилось в пятки. Я попытался завести его снова, бесполезно. Вот уже и пропеллер начал совсем медленно крутиться. Ладно, мы были к этому готовы. Я перекрыл кран подачи бензина, опустил закрылки и начал входить в четвертый поворот. Самолет потряхивало, я сжал зубы.

Скорость падала, высота тоже. Я медленно, осторожно снижался, пытаясь найти оптимальный угол. Десять метров, пять. Ну же… Колеса тяжело ударились о землю, подбросив аппарат вверх. Я пытался мягко выровнять его, но «Авион-4» снова задрожал, словно от сильного озноба, и лишь после нескольких неуклюжих прыжков, наконец, покатился по земле. Я нажал на рычаг «лыжи» – «костыль-тормоз» вывалился из хвоста, зарылся в землю. Самолет резко затормозил – меня аж дернуло вперед. Фуух… Приземлился.

Я сидел в кабине, тяжело дыша, чувствуя, как внутри меня бурлит адреналин, как сердце стучит, словно молот. Руки дрожали, ноги были ватными. Но это было чувство абсолютного, ни с чем не сравнимого триумфа. Я сделал это!

Медленно, с трудом, я выбрался из кабины. Ноги, словно чужие, подрагивали, отказываясь слушаться. Я стоял на земле, пытаясь восстановить равновесие, и в этот момент на меня обрушился целый шквал эмоций. Подбежала толпа во главе с Кованько и Адером, меня начали обнимать, а потом и качать. Я размахивая руками,

– Сейчас же! – закричал подполковник – Лечу вторым! Репортеров! Капитан, бегите на КП – Кованько начал отдавать приказы – Телефонуйте в министерство…

– Не выйдет – я утвердился на ногах, покачал головой – Мотор заклинило на третьем повороте. Надо разбираться в чем дело. Иначе конфуз может случится, Александр Матвеевич. Давайте еще подождем.

Ждать никто не хотел, энергия у военных так и била во все стороны. Адер тоже был готов тут же чинить мотор, а если надо, то и устанавливать на Авион резервный. С большим трудом удалось всю эту энергию направить в сторону торжественного застолья.

Глава 22

Бал у Станы являлся одним из самых ожидаемых событий сезона. Его Величество, утомлённый государственными делами и бесконечными интригами, остался в Царском Селе, но обе черногорки, не теряя ни секунды, организовала мероприятие с размахом, достойным их аристократического происхождения. Дворец Лейхтенбергских на Каменноостровском проспекте, выкрашенный в нежно-кремовый цвет, был залит светом хрустальных люстр, а его залы, украшенные живыми цветами и тонкими драпировками, казались воплощением парижской роскоши. Струнный оркестр играл медленный, чувственный вальс, и пары, плавно кружащиеся в центре зала, создавали картину изящества и праздности.

Я наблюдал за этой сценой, прислонившись к одной из мраморных колонн, с бокалом шампанского в руке. Стана, в темно-синем бархатном платье, идеально облегающем её изящную фигуру, с бриллиантовым колье на груди, стояла чуть поодаль, окружённая толпой кавалеров. Её чёрные волосы, уложенные в высокую причёску, были украшены жемчужной диадемой, а на шее и в ушах сверкали агаты – те самые, что я подарил ей в знак своей благодарности за помощь в борьбе против вдовствующей императрице. Та потерпев поражение, уехала зализывать раны в Данию, но я чувствовал, что ее интриги продолжатся. Слишком властная она была, не могла смириться с тем, что сын вышел из под контроля, да еще уступил власть чиновникам и непонятному американцу.

Взгляд Станы то и дело скользил в мою сторону, и я чувствовал, как она посылает мне совершенно недвусмысленные сигналы. Сегодня я явно ночую у нее. Муж Станы, герцог Лейхтенбергский, всё ещё отсутствовал в России, и его рога росли все выше. Я же в этой ситуации чувствовал себя некомфортно – весь свет шептался о нашей связи. Рано или поздно все это дойдет до герцога. И чем все кончится? Он уже давно не жил с супругой, но над ним уже начинали смеяться. Вот бы Елизавета Федоровна была свободна… Ни минуты бы не сомневался! Но нет, все наши взаимоотношения ограничивались письмами. Великая княгиня рассказывала мне о Москве, о делах ее мужа, даже раскрывала какие-то его небольшие секреты. Те, о которых знала. Я же делился с ней питерскими слухами, объяснял историю с правительством, пытаясь завоевать союзника в стане Великого князя.

Который уже перешел к открытым угрозам. В Московских ведомостях появилась его статья, в которой он завуалировано предсказывал России беды и прочие ужасы в случае ослабления монархии. Прямой выпад в адрес Николая. А еще Сергей Александрович вместе с Грингмутом из журнала «Русский вестник» собрал на учредительный съезд будущих черносотенцев – он решил организовать монархическую правую партию. И это вопреки прямому запрету на подобную деятельность. Узнав про съезд, зашевелились левые. Правым можно, а нам нет? Тут же пошли новости о том, что в революционных кружках ходят прокламации об учредительном съезде уже социалистической партии. Причем открыто, за подписью будущих лидеров эсеров – Аргунова и Чернова. Хорошо, что не их главного боевика Гоца. Пришлось звонить Зуеву, раздавать люлей.

МВД тут же активизировалось в Москве, съезд правых запретили. Судя по письмам Лизы, Сергей Александрович затаил…

Музыка сменилась, зазвучал очередной вальс – медленный, чувственный, зовущий. Я выпрямился, поправил галстук, который повязал очередным, непривычным для петербургской аристократии узлом – «Тринити». Мне нравилось удивлять их, как тут можно выражаться – фраппировать! Отставив бокал с шампанским, я направился к Стане, готовый пригласить её на тур. Её глаза, до этого скользившие по мне, теперь задержались, на лице появилась лёгкая, едва заметная улыбка. Она, казалось, ждала моего приглашения, и я уже протянул руку, когда…

…когда между мной и Великой княгиней, словно вихрь, втиснулся адъютант Сергея Александровича Джунковский. Его высокая, худощавая фигура, облачённая в безупречный мундир с золотым шитьём, казалась воплощением самодовольства. Глаза, маленькие и цепкие, тут же сверкнули недобрым огнём. Появление его было неожиданным – я даже не представлял, что он приглашен на бал.

– Тур обещан мне, – резко произнёс Джунковский. Он небрежно, почти презрительно оттолкнул меня плечом, словно я был каким-то лакеем, посмевшим приблизиться к ее Высочеству. Точнее попытался, потому, как я остался на месте и даже не покачнулся. Джунковский был на полголовы меньше и легче, шансов у него не было.

Взгляды гостей, до этого скользившие по танцующим парам, теперь были прикованы к нам. Я почувствовал, как внутри меня медленно поднимается волна холодной ярости. Это было не просто оскорбление, это был вызов, брошенный мне публично, в самом сердце петербургского высшего света. Ответить на него я был обязан.

– Пойдите прочь. Сейчас же! Иначе вас выкинут отсюда – я навис над адъютантом, ударив кулаком в свою раскрытую ладонь.

– Вы, граф, – вспылил Джунковский, – купили свой титул у какого-то итальянского аббата, который продаёт их направо и налево. Вам не место на этом балу, среди приличных людей. Вы – выскочка, проходимец!

В этот момент я понял – границы были пересечены. Это не просто личное оскорбление, это удар по моему статусу, по моей репутации, по всему, чего я добивался здесь, в России. В его словах звучало эхо всех тех сплетен, всех тех интриг, что плелись за моей спиной великими князьями и их приспешниками.

Я не произнёс ни слова, схватил адъютанта за ремень одной рукой, другой за шиворот. Резкий рывок – и Джунковский, словно тряпичная кукла, пошатнулся, потерял равновесие. Его ноги заскользили по полированному паркету, и он, не в силах сопротивляться, последовал за мной, словно на буксире. Я тащил его через весь бальный зал, через плотную толпу гостей, которые, застыв в оцепенении, наблюдали за этой сценой. Их лица, до этого полные светской невозмутимости, теперь выражали смесь шока, изумления и едва скрываемого любопытства. Несколько дам сдавленно вскрикнули, другие прикрыли рты веерами. Музыка, до этого игравшая, вдруг оборвалась, оставив после себя оглушительную тишину.

Джунковский пытался сопротивляться, его руки судорожно цеплялись за воздух, но его сопротивление было бесполезным. Я просто был сильнее и тащил его к выходу, к парадным дверям, которые открыли перед нами ошарашенные лакеи. За нами тянулся шлейф из упавших с подносов официантов бокалов, разлитого шампанского, сдавленных возгласов и изумлённых взглядов.

Уже на крыльце дворца, я ускорился и буквально выкинул Джунковского по лестнице. Он, не удержавшись на ногах, полетел вперёд, тяжело шлёпнувшись на мокрые, грязные ступени. За нами высыпала толпа из гостей Станы.

Я шагнул вперёд, громко произнес:

– Если я всё-таки настоящий граф. Вы пришлете секундантов. Но можно и по-простому, на кулачках.

Джунковский, пытаясь встать, пошатнулся, его лицо было мертвенно-бледным, а глаза горели от злобы. Он, кажется, не ожидал такого поворота и такого публичного унижения.

– Я вы-зы-ваю вас на дуэль! – прохрипел он, едва переводя дыхание. – Секунданты будут у вас сегодня же вечером!

Он отряхнулся, его взгляд, до этого устремлённый на меня, теперь скользнул по замершим гостям. Адъютант был унижен, но его гордость не позволяла ему отступить. Дуэль – это был единственный путь вернуть себе честь, смыть позор. Плюс на кулаках он был явно не готов со мной драться.

Я развернулся, пройдя через замершую толпу, зашел обратно во дворец. И там ко мне тут же метнулась бледная Стана. Её лицо было растерянным, а глаза широко распахнулись от ужаса. Она, кажется, только сейчас осознала всю глубину произошедшего, весь масштаб скандала, который разразился в её дворце.

– Граф, – прошептала она, её голос был хриплым, полным мольбы, – что вы наделали⁈ Гостей на балу больше двухсот человек, а он из хорошей семьи! Его отец – бывший сенатор, дядя – генерал! Это… это невозможно! Боже, что теперь будет!

Гости, до этого наблюдавшие за нами, теперь начали активно переговариваться, их шёпот, словно волна, разносился по затихшему залу. Дуэль – это было нечто очень редкое в современном Петербурге. С одной стороны, она была запрещена законом, с другой – оставалась единственным способом отстоять честь в высшем обществе. И теперь это касалось их мира, их представлений о приличиях.

К нам, сквозь толпу, протиснулись две фигуры. Первым был Сергей Юльевич Витте. Вот на его лице горел задорный румянец, а глаза, обычно холодные и расчётливые, теперь были живыми. Рядом с ним шёл Дмитрий Петрович Зуев, наш новый министр МВД. Его взгляд был сосредоточенным, а губы плотно сжаты. Оба они, словно по негласному сговору, пытались предотвратить назревающий скандал, который мог подорвать не только мою репутацию, но и их собственные позиции.

– Граф, – произнёс Витте, его голос был низким, но в нём чувствовалась настойчивость, – прошу вас, одумайтесь. Откажитесь от этой дуэли. Это безумие, это бессмысленно!

– Я буду вынужден отдать приказ о вашем аресте в случае дуэли – тут же добавил Зуев.

– Отойдем, господа! – я ласково улыбнулся Стане, извиняюще пожал плечами – Ваше высочество, нам надо переговорить приватно.

Первое правило во время всех скандалов – изолировать участников.

* * *

– Это невозможно! – отрезал я в курительной, глядя им обои прямо в глаза. – Задета моя честь. И в свою очередь я попросил пока не сообщать о случившемся Его Величеству.

Я понимал, что Николай, узнав о дуэли, немедленно запретит её. И мне придется идти против его воли. А это почти сразу после тяжелой истории с указом о выборах в Сенат и правительстве.

– Мы-то, может, и не сообщим, – криво усмехнулся Зуев, – но здесь на балу столько людей видело вашу ссору. И все они, можете быть уверены, завтра же утром будут рассказывать об этом всему Петербургу. А потом и Царскому Селу.

Его слова были правдой. Скрыть этот инцидент было невозможно. Весть о дуэли, о моём поведении, о моих словах – всё это разнесётся по столице со скоростью молнии, обрастая новыми, невероятными подробностями.

– Дмитрий Петрович, – произнёс я, глядя Зуеву прямо в глаза, – мне нужны секунданты. Вы сможете мне помочь?

Полковник нахмурился. Он, как никто другой, понимал всю тяжесть моего положения.

– Дуэли запрещены, граф, – произнёс он, его голос был глухим. – Вы можете быть арестованы. Ситуация безвыходная.

Но его слова, его опасения, лишь усилили мою решимость. Я знал, что иду ва-банк, но другого пути у меня не было. Моя репутация, моя честь – всё это было поставлено на карту.

– Тогда тем более мне нужны секунданты. Я рассчитываю на вас, Дмитрий Петрович.

Зуев лишь тяжело вздохнул, его взгляд скользнул по Витте, который, казалось, был погружён в свои собственные размышления. Он, кажется, принял решение.

– Хорошо, граф. Я постараюсь. Но не обещаю… Я все-равно не понимаю, зачем так рисковать? Я лично телефонирую в Царское, уже через полчаса Его Величество все запретит лично.

– Мне надо, чтобы дуэль состоялась.

– Но зачем рисковать? – не понял Витте – Джунковский явно вас провоцировал специально. Наверняка все подстроено.

– Уверен, что так все и есть. Именно поэтому нужна дуэль. Я устрою все так, чтобы им – я выделил последнее слово, намекая на великих князей – Больше не захочется пытаться меня убить.

– Ну раз вы так в себе уверены… Я обещаю хранить молчание.

* * *

Вечер прошёл в тягостном ожидании. Я вернулся Мало-Михайловский дворец, где слуги, старались держаться подальше от меня мрачного. Они явно уже все знали и их лица выражали смесь страха и любопытства. Я чувствовал, как воздух вокруг меня наэлектризован, как каждая минута, каждый час тянутся мучительно медленно. Я сидел в своём кабинете, с чашкой коф, и мой взгляд, скользивший по книжным полкам, по картинам на стенах, не мог найти покоя. Мысли метались, словно стая мальков в аквариуме, перескакивая с одного на другое. Дуэль. Завтра. Смертельная игра, которая должна была решить не только мою судьбу, но и моё положение при дворе, моё влияние на царя, на всю Россию.

Наконец, когда за окном сгустились сумерки, и город погрузился в свои вечерние огни, раздался звонок в дверь. Первыми прибыли мои секунданты. Это были двое офицеров из штаба жандармов, молодые, румяные. Зуев, надо отдать ему должное, не подвёл. Он прислал мне не просто формальных свидетелей, а людей, которые, как я понимал, были готовы стоять до конца. Мы коротко представились, обсудили детали, и я почувствовал, как внутри меня медленно нарастает уверенность.

Спустя час, когда мы уже заканчивали обсуждение, раздался ещё один звонок. Прибыли секунданты Джунковского. Это были двое адъютантов Великого князя Сергея Александровича – Константин Балясный и граф Белёвский. Они вошли в кабинет, мы обменялись формальными поклонами, и я почувствовал, как воздух в комнате сгущается.

– Я, как вызванная сторона, – произнёс я, глядя им прямо в глаза, – выбираю оружие. Это будут многозарядные револьверы. Я буду пользоваться своим Кольтом. Шесть патронов, шесть выстрелов после сигнала секунданта. Дистанция тридцать метров. Можно сходиться, можно стрелять сразу со своего места по желанию.

В комнате повисла тишина. Мои условия были необычными, дерзкими, и я видел, как секунданты Джунковского переглядываются. Для них, привыкших к традиционным дуэльным пистолетам, мои условия были вызовом.

– Условия полагается обсуждать приватно – холодно произнес Балясный – Только между секундантами.

– Пройдите в бильярдную – пожал плечами я – Там вам никто не помешает.

Секунданты Джунковского встали, уже в дверях граф Белёвский обернулся ко мне:

– Мы будем настаивать на том, чтобы дуэль состоялась уже завтра утром. Чтобы ее не успели запретить.

Я кивнул. Их аргумент был логичным, прагматичным. Они, как и я, понимали, что время играет против них. Чем дольше затягивается дело, тем больше шансов, что царь, узнает о случившемся. И это было мне на руку. Чем быстрее всё произойдёт, тем меньше времени на размышления, на сомнения, на отступление.

– Думаю, мы согласимся, если будет принято наше условие. Где состоится дуэль?

Адъютанты переглянулись, этот вопрос поставил их в тупик. Видимо, они рассчитывали на моих секундантов. Но те тоже молчали. И тут мне в голову пришла роскошная идея.

– Возле Чёрной речки вас устроит?

– Это там, где стрелялись Пушкин и Дантес? – обалдел граф Белёвский

– Да, именно там – кивнул я – Памятное место. Слышал, великий князь большой любитель русской словесности. Думаю – с намеком произнес я – Он одобрит эту историческую преемственность.

Глава 23

Рано утром, когда за окном ещё только начинал брезжить рассвет, а город был окутан плотным, молочным туманом, я уже был в пути. Вез меня Кузьма, на том самом Daimler Motor Car, что я ему подарил по приезду в Питер.

Колёса с глухим стуком перекатывались по мокрой мостовой. Воздух был холодным, пронизывающим, а в воздухе витал запах Невы, смешанный с запахом сырости и пробуждающегося города. В первую очередь конского навоза и угля, которым жители столицы затапливали печки.

Я взглянул на Кузьму. Он действительно выглядел уверенно за рулем этого стального монстра, словно родился с баранкой в руках. Его пальцы, цепкие и ловкие, легко управлялись с рычагами и педалями, а взгляд, до этого устремленный на дорогу, теперь на мгновение задержался на мне, выражая нечто большее, чем просто удовлетворение от вождения.

– Вижу, что ты с ним почти сроднился, – я достал Кольт из кобуры, повертел его на пальце. Нет, не пропала ловкость, не зря упражнялся в царском тире все эти полгода.

– Откажитесь вы от этой дуэли, Итон, – Кузьма увидел револьвер, сдвинул брови,. – Ну её к лешему! Честь – на хлеб не намажешь, а жизнь… Она одна, Итон. У вас сын, вся жизнь впереди. Неужели стоит рисковать всем этим из-за какого-то дурака, что языком почесал?

– Джунковский совсем не дурак, офицер, гвардейский штабс-капитан. И языком чесал он не просто так, а по заданию.

Кольт казался мне в этот момент продолжением моей руки. Я удовлетворенно спрятал его в кобуру. Готов. Целиком и полностью.

– Не жалко его?

– Убивать таких я начал еще на Фронтире, а продолжил на Аляске. Знаешь, сколько их было, этих Джунковских, что пытались меня «на место поставить»? Если дам сейчас слабину – съедят. Заживо. И не подавятся. Этот Джунковский – лишь марионетка, Кузьма, а за ним стоят те, кто хочет меня убрать. Или, по крайней мере, унизить. А унижения я не терплю. Никогда не терпел. И не собираюсь.

Кузьма расстроенно покачал головой, его лицо стало совсем хмурым. Он, кажется, понимал мои слова, но не разделял моей решимости.

– Посадят! – наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала искренняя тревога. – Запрещены же дуэли. Это не Дикий Запад, Итон. Тут законы, порядки. За убийство – тюрьма.

Я, в свою очередь, усмехнулся, вспомнив одну из старых русских пословиц, что так часто слышал от него самого.

– Бог не выдаст, Кузьма, – произнёс я, – свинья – не съест. А тюрьма… Думаю, в этот раз обойдется.

Про то, что меня собираются убить Менелик уже устроил отдельный спиритический сеанс, где духи понятно объяснили царской чете весь нехитрый расклад – «враг за порогом». Меня даже хотели вернуть обратно жить в Царское село. Но я напрочь отказался.

Мой путь был определён, и я не собирался сворачивать с него из-за интриг аристократов.

Мне нужно было перевести разговор на другую тему, чтобы отвлечь Кузьму от мрачных мыслей, вернуть его к привычным делам.

– Лучше скажи, Кузьма, – начал я, меняя тон, – как продвигается дело с «движением 1 февраля»? С Кони-то общался? Я видел устав, неплохо адвокат поработал, что скажешь?

Кузьма, до этого нахмурившийся, слегка оживился, словно переключился с одной программы на другую.

– Да, Итон, общался. Адвокат Кони, он человек, конечно, умный, этого не отнять. Устав разработал, как вы и велели – все пункты на месте, все, что вы там про требования гражданских права, и про Сенат. Теперь, говорит, нужно получить разрешение от Министерства внутренних дел и от губернатора Санкт-Петербурга. Чтобы завизировали устав общества. А это, как вы понимаете, дело непростое.

– Затянут, да? – уточнил я, предвидя дальнейшие сложности.

– Конечно затянут! – Кузьма махнул рукой, словно отгоняя невидимую муху. – Название то придумали? Нам уже документы подавать…

– «Союз 1 февраля». Участники – февралисты.

– Это как декабристы? – засмеялся старовер

Я сделал вид, что сплюнул через плечо. Нет, наш путь, пусть будет и дольше, но поспокойнее. Ну я на это надеялся.

– Только вот… – Кузьма запнулся, и его лицо стало чуть более мрачным. – Председателя общества выбирать надо. А это… это для меня, Итон, очень сложно. Одна бесконечная говорильня. Конституция, права граждан, то се. Мне бы делом заняться, а не языком чесать. Я в этом ничего не понимаю, да и не хочу. Не моё это, Итон, не моё.

Я лишь усмехнулся. Кузьма был прирождённым практиком, человеком действия, а не слова. И это было в нём то, что я ценил больше всего. Его прямолинейность, его нежелание ввязываться в политические дрязги, его искреннее стремление к простым, понятным вещам – всё это было глотком свежего воздуха в душной атмосфере петербургских интриг.

– Потерпи, Кузьма, – произнёс я, слегка похлопав его по плечу. – Это сейчас кажется говорильней, а потом, когда дело сдвинется, когда выборы в Сенат пройдут, тогда и посмотрим. Это ведь наш шанс изменить Россию к лучшему. А что там у тебя с адвокатом Кони? Как вы друг с другом? Он не давит на тебя?

Кузьма пожал плечами, его взгляд скользнул по туманным деревьям, что уже показались вдоль дороги. Мы выезжали из города, загородные дачи начинали мелькать по сторонам.

– Уж больно он заумный, Итон. Говорит так, что ничего не понять. Учёный человек, чего уж там. Но я с ним стараюсь. Вы его, кстати, спросите, он вам все подробно расскажет. Язык у него, как помело. Готов часами говорить про законы, про юриспруденцию…

Я понимал, что Кузьма, с его простой, деревенской логикой, с его прагматизмом, не мог понять Кони, этого интеллектуала, человека, живущего в мире идей и абстракций. был вынужденным, но необходимым. Однако слова Кузьмы заставили меня задуматься. Он был честен, его прямота была его силой. Если Кони так сильно усложняет, если его риторика не находит отклика у таких людей, как Кузьма, значит, движение рискует потерять связь с народом. А это было недопустимо.

Кони, со всей его интеллигентской наивностью, был слишком податлив. Центристы, эти вечные приспособленцы, эти любители компромиссов, могли легко захватить движение, начать бесконечную говорильню. А мне нужен был инструмент влияния, способный объединять, а не разобщать. Иначе вся моя затея с манифестом пойдёт прахом.

Нужно было срочно подключаться к процессу, брать его под свой личный контроль. Кони был фигурой нужной, но его нужно было направлять, модерировать его активность, а не оставлять его наедине с собственными, порой слишком академическими, идеями.

– Ладно, Кузьма, – произнёс я, решительно выдохнув. – Понимаю тебя. Разберемся. Поговорим с Кони. Союз 1 февралю возглавлю я.

– Вот это дело! – обрадовался старовер, потом нахмурился – Дык это надо в русское подданство вступать!

– Уже подал прошение Его Величеству.

Я откинулся на спинку сиденья, сосредоточенно глядя в окно. Мы выехали на открытое пространство, и туман, до этого плотный, теперь медленно рассеивался, открывая взору широкое, заснеженное поле, укрытое тонкой коркой льда. По обеим сторонам дороги, словно призраки, мелькали загородные дачи, их темные силуэты, утопающие в талом снегу, казались неживыми. А чуть впереди, сквозь молочную пелену, проступила серебристая лента воды, скованная серым льдом.

* * *

Чёрная речка. Место, овеянное легендами, проклятое, трагическое. Мы прибыли туда, когда солнце ещё не взошло, и туман, до этого плотный, медленно рассеивался, открывая перед нами унылый пейзаж. Небольшая поляна, покрытая снегом и редкими кустами, была окружена высокими, голыми деревьями, их ветви казались призрачными, нереальными. Вдали виднелись силуэты фабричных труб, из которых поднимались тонкие струйки дыма, смешиваясь с туманом. Воздух был холодным, пронизывающим, и я чувствовал, как мороз пробирает до костей.

Тут Дантес подстрели Пушкина. В ответ великий поэт, уже лежа, засадил пулю в руку французика. Тот упал, а Пушкин обрадовался: «Браво!». Надеюсь, я выступлю получше.

Джунковский со своими секундантами уже ждал нас. Он стоял на поляне, его фигура, облачённая в тот же мундир, что и вчера, казалась напряжённой. Его лицо было мертвенно-бледным, а глаза – полными ненависти. Рядом с ним стояли два врача, их саквояжи лежали открытыми, готовые к работе. Это было мрачное зрелище, предвещающее смерть.

Секунданты быстро провели все необходимые приготовления. Они отмерили тридцать шагов, очертили линии, за которые нельзя было заступать до сигнала. Оружие было осмотрено, проверено. Мой Кольт, как и Наганы Джунковского, были заряжены шестью боевыми патронами. Воздух вокруг нас сгустился, казалось, даже птицы замолчали, ожидая развязки.

– Господа, предлагаю последний раз примириться! – произнес граф Белевский

Мы одновременно покачали головой.

– Тогда извольте к барьеру. Открывать огонь по моему выстрелу.

Я встал на свою позицию, глядя прямо на Джунковского. Его лицо, до этого бледное, теперь было покрыто мелкими каплями пота. Волнуется! Я же стоял спокойно, дыша ровно, пытаясь очистить свой разум от лишних мыслей. Мой Кольт висел в кобуре, я был готов.

Наконец, прозвучал выстрел секунданта, в тот же миг моя рука, словно молния, выхватила Кольт из кобуры. Я был быстрее. Джунковский, до этого замерший, лишь успел дёрнуться, его Наган, словно замедленная съёмка, начал подниматься. Но было уже поздно. Мой выстрел прозвучал раньше, резко, отрывисто, нарушая утреннюю тишину.

Я целился не в голову, не в сердце, не в грудь. Я целился туда, где боль будет самой сильной, самой унизительной, самой запоминающейся. Я попал Джунковскому в пах.

Раздался его сдавленный крик, резкий, пронзительный, полный боли и ужаса. Он выронил Наган, схватился обеими руками за причинное место, его тело согнулось пополам, словно он был сломан пополам. Он упал на колени, а затем – тяжело рухнул на мокрую траву, его тело конвульсивно дёргалось, а изо рта вырывались нечленораздельные стоны. Кровь, тёмная и густая, начала медленно расползаться по его мундиру, окрашивая его в багровые тона.

– Граф, прошу остаться возле барьера! – крикнул Белевский – Штабс-капитан имеет право на ответные выстрелы

Право то он имел, а вот возможности нет. Джунковский выл зверем, суча ногами. Врачи, до этого стоявшие в оцепенении, тут же бросились к нему. Они мигом стащили с него окрававленные штаны, исподнее, словно заправские мясники, начали осматривать рану, пытаясь остановить кровотечение. Один из них, худощавый, с аккуратной бородкой, откинул голову Джунковского, давая ему нюхательную соль. И зачем?

Ко мне подошёл мой секундант, капитан Брилев. Он вытирал пот со лба платком, в глазах читалось профессиональное любопытство.

– Граф, почему вы стреляли именно в пах? – произнёс он, его голос был тихим, но в нём прозвучал едва заметный оттенок осуждения. – Могли бы убить. Это было бы чище.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

– Потому, что, я хочу, чтобы он выжил. И до конца своих дней помнил меня. Если бы я убил Джунковского, великие князья прислали бы нового дуэлянта. Теперь им будет ой как не просто найти кандидата среди своих адъютантов. Они поймут, что я не остановлюсь ни перед чем. Это – урок. Уверен, они его хорошо выучат.

В этот момент раздался шум, и на поляну, словно из ниоткуда, высыпали жандармы. Их мундиры, тёмные и строгие, казались зловещими на фоне утреннего тумана. Вперед вышел высокий подполковник, произнес:

– Граф Итон ди Сан-Ансельмо, вы арестованы!

* * *

Подполковник, возглавлявший отряд жандармов, был мне незнаком, но его решительный взгляд и чёткие команды говорили о том, что он не из тех, кто привык колебаться. Мои секунданты, хоть и были офицерами жандармского штаба, не имели полномочий препятствовать аресту. Меня вежливо, но твёрдо попросили сдать оружие. Я, без лишних слов, протянул им свой Кольт, который мгновение назад решил судьбу Джунковского. Помахал расстроенному Кузьме, прошел к экипажу жандармов. Два из них сели напротив, их лица были непроницаемы, а взгляды – устремлены на меня, словно они опасались, что я попытаюсь сбежать.

Я, в свою очередь, не выказывал никакого беспокойства – везли меня в Царское Село.

Дорога заняла не менее часа. Я наблюдал за мелькающими пейзажами – освободившимися от снега полями, редкими деревьями, призрачными силуэтами загородных дач. В голове прокручивал варианты развития событий. Дуэль, арест, последствия – все это было частью тщательно продуманного плана, но его реализация всегда таила в себе элемент непредсказуемости. Исход зависел от многих факторов: от реакции Николая, от влияния Витте и Зуева, от позиции Великих князей. Я прекрасно понимал, что поставил на кон многое, но другого пути не видел. Слабость, проявленная в этот момент, была бы фатальной.

При въезде в Царское Село я сразу почувствовал изменившуюся атмосферу. У КПП стоял усиленный наряд, лица караульных были напряжены, а в воздухе витало ощущение тревоги. Никуда не делся и пулемет Максим на треноги за бруствером из мешков с песком. Наш экипаж, однако, пропустили без лишних вопросов, и вскоре мы остановились у парадного подъезда Александровского дворца. Меня провели по знакомым коридорам, мимо лакеев и горничных, чьи лица выражали смесь любопытства и испуга. По их взглядам, по их приглушенному шепоту я понял: новость о дуэли уже облетела дворец, и мое возвращение, под конвоем жандармов, было лишь подтверждением худших опасений.

В этот раз меня привели прямо в палисандровую гостинную. Его Величество курил возле приоткрытого стола, рядом сидела Аликс и разраженно ему выговаривала за это.

Её лицо было бледнее обычного, а руки инстинктивно покоились на животе, словно она пыталась укрыть будущего наследника от вихря придворных интриг и семейных ссор. Рядом с ней суетились две фрейлины, обмахивая её веерами, пытаясь успокоить ее. Беременность давалась императрице тяжело, и сегодняшний инцидент явно не способствовал улучшению её самочувствия.

– Граф, – стоило Николаю меня увидеть, он резко затушил папиросу в пепельнице– Что вы наделали? Дуэль! Да еще с гвардейским офицером… Вы, мой личный советник, подаёте такой дурной пример! Это опрометчиво, это… это скандал!