Текст книги "Меткий стрелок. Том V (СИ)"

Автор книги: Алексей Вязовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

– Вы имеете в виду, – осторожно начал я, – что сам манифест не является панацеей? Что он лишь первый шаг на долгом, сложном пути?

Елизавета Федоровна кивнула, ее взгляд скользнул по окну, за которым медленно кружились снежинки, создавая на стекле причудливые узоры.

– Именно так. Я, признаться, немного растеряна. Сергей Александрович, крайне недоволен. Он считает, что эти изменения подрывают устои, ведут к хаосу. Он очень настойчиво убеждал меня поговорить с Аликс, убедить ее…

Она запнулась, не закончив фразу, но ее взгляд, полный печали, выражал все без слов. Я понял, что ей не по душе эта роль, что она не хочет быть инструментом в чьих-то руках, тем более в руках своего мужа.

– Простите, Ваше Высочество, – произнес я, опасаясь, что нас могут подслушивать – что прерываю вашу мысль, но мне кажется, что нам стоит прогуляться по парку. Воздух свеж, а снег, что выпал ночью, сделал Царское Село по-настоящему сказочным. Это поможет нам немного отвлечься от дворцовой суеты, поговорить… более откровенно.

Елизавета Федоровна слегка улыбнулась, и в ее глазах, до этого полных грусти, мелькнул огонек любопытства.

– Что ж, граф, – произнесла она, – это было бы очень кстати. Я, признаться, была бы не прочь прогуляться.

Вскоре мы вышли из дворца. Царское Село, укрытое свежим, пушистым снегом, казалось погруженным в сон. Деревья, голые и безлистные, стояли, словно графические рисунки, их ветви, покрытые тонким слоем инея, искрились в бледном свете зимнего солнца. Прочищенные дорожки мягко хрустели под нашими ногами, нарушая торжественную тишину. Я чувствовал, как эта тишина, эта первозданная красота, обволакивает нас, создавая ощущение уединения, оторванности от мира, от всех его проблем и интриг. Это было именно то, что нам обоим было нужно в этот момент.

Мы шли молча, не решаясь нарушить эту торжественную тишину парка. Я наблюдал за княгиней, и внутри меня росло ощущение восхищения. Она была не просто красива, она была глубока, тонка, словно фарфоровая статуэтка, способная выдержать любую бурю, но в то же время оставаться чистой и незапятнанной.

– Граф, – наконец, произнесла она, ее голос был тихим, словно шепот ветра, – мне кажется, вы… вы не такой человек, каким хотите казаться.

Елизавета Федоровна повернулась ко мне, ее взгляд был прямым, пытливым, словно она пыталась заглянуть в самые глубины моей души.

– Это вы, а не Менелик видите… будущее! Даже не так. Вы своими руками создаете его прямо у нас на глазах! Когда я беру утренние газеты в руки, мне иногда становится страшно. И Сергею тоже. От этого испуга он защищается своим гневом.

Я молчал, не зная, что ответить. Ее тонкий ум, ее интуиция были поразительными.

– Зачем вам эти сложные игры с правительством, с Сенатом? Зачем вам ломать устои, если вы не видите в этом… какой-то высшей цели? Мой муж, как и многие другие, считает, что вы лишь жаждете власти, что вы хотите разрушить империю. Но я… я так не думаю.

Ее слова были не просто вопросом, а вызовом, приглашением к откровенности. Она видела меня насквозь, но не осуждала, а лишь пыталась понять. И это было для меня, привыкшего к постоянному притворству, к игре в чужого, почти откровением.

– Сбережение народа – вот высшая цель моей политики, – признался я, – не личная власть и не богатство. Достойная жизнь для всей страны. Я боюсь, что 20 век будет очень кровавым. Особенно кровавым он будет для России, где накопились нерешенные противоречия между сословиями.

– Именно поэтому вы решили их отменить? – тихо спросила Великая княжна.

– Отменил не я, а царь, который понял, что сословное общество тормозит развитие страны. Все должны быть равны перед законом. А сейчас аристократия, извините за откровенность, равнее. И это развращает высший класс.

– Это вы про Алексея Александровича?

– И про него тоже.

Мы дошли до замерзшего пруда, встретили патруль из казаков Конвоя. Они там отсалютовали, молча проследовали дальше. Что, что, а охрану императорского семейства и Царского села я сумел наладить.

– Манифест – это еще не закон – тихо произнесла княгиня, беря меня под руку. Сердце в груди сжалось, я даже забыл как дышать.

– Для того и нужен Сенат, чтобы принять конституцию, законы. Их будет много, они будут разные, в том числе сложные. Такие сложные, что одному человеку, каким бы одаренным он не был, уже не по силам со всем справится.

– А с Сенатом и ответственным правительством, значит, по силам?

– Если будет поддержка народа, то да.

– А если ее не будет? Если верх возьмут революционеры?

– Значит, Россия проиграла. И я тоже.

Глава 20

Наступление весны принесло с собой не только таяние снегов, но и странное, почти успокаивающее ощущение стабильности. Казалось, хаотичный вихрь событий минувшей зимы, предвещавший неминуемый распад порядка, внезапно утих. Вакуума власти, которого так опасались многие, не случилось – новое правительство, сформированное под руководством Витте, энергично приступило к работе, демонстрируя невиданную для прежних кабинетов министров слаженность и деловую хватку. Николай, избегавший публичных выступлений и встреч, на этот раз проявил завидное для него упорство, проведя серию аудиенций с послами европейских держав. Он, следуя моим инструкциям, дал им исчерпывающие разъяснения относительно конституционной реформы, подчеркнув ее эволюционный, а не революционный характер и незыблемость монархических устоев. То же самое он объяснил в личных письмах кайзеру, королеве Виктории и даже императору Австро-Венгрии. Народ, на удивление быстро, ушел с площадей, его ликование, подобно весеннему половодью, постепенно схлынуло, уступив место привычной, размеренной жизни.

Однако, была и ложка дегтя. Часть губернаторского корпуса, возглавляемая Великим князем Сергеем Александровичем, неприкрыто сливала будущие выборы в Сенат. Избирательные комиссии не формировались, списки избирателей составлялись с чудовищной медлительностью, а процесс регистрации кандидатов в сенаторы намеренно затруднялся. Если Владимир Александрович, сломленный моим ударом, почти сразу подал в отставку с поста командующего гвардейским корпусом, и мы его оперативно заменили Михаилом, то Сергей Александрович, пользуясь своим положением московского генерал-губернатора и лидера «русской партии», никуда уходить не собирался, равно как и ряд других губернаторов, выступивших в частных разговорах против конституционных реформ. Заменить их сходу было некем – вот такая коллизия. В итоге, из-за этой своеобразной «итальянской забастовки», мы рисковали оказаться в Сенате без депутатов от некоторых губерний, что могло подорвать его легитимность и эффективность нового органа.

Я решил не идти на прямое обострение. Нормальные герои, как известно, всегда идут в обход. Инициировать отставку этих губернаторов сейчас, в условиях еще не окрепшего правительства, перестановок в гвардии, означало бы спровоцировать новый виток конфликта, которого я хотел избежать. Сенат так или иначе будет избран, приступит к работе, а недостающие места мы доберем на довыборах. Губернаторы, лишившись поддержки великих князей, просто не смогут долго продолжать свою «итальянскую забастовку», и постепенно, по мере укрепления наших позиций, мы заменим их на более лояльных людей. Это была стратегия медленного, но верного удушения оппозиции, основанная на терпении и системном подходе.

Прибывающую из Финляндии гвардию я тут же, без промедления, направлял на восток – в Иркутск, Омск и далее по списку. Михаилу, разумеется, пришлось разъяснять смысл этих маневров. Я не стал погружать его в истинные причины, связанные с моими опасениями по поводу заговора гвардейских аристократов и возможных контрреформ. Вместо этого я дал ему подборку публикаций о проблемах с Китаем, о нарастающем Ихэтуаньском восстании, которое набирало силу в Поднебесной. Пришли новые, весьма тревожные материалы о нападениях на иностранцев от нашего посла в Пекине, и стало ясно, что все это не может не затронуть Россию. Восточный вопрос, как я его назвал, становился все более острым и требовал решительных действий. Пока мы ограничились переброской войск и новыми нотами китайскому послу. На которые нам приходили отписки в стиле «меры будут приняты».

На волне нашего успеха с формированием правительства резко активизировался крупный капитал. Москва, до этого с недоверием наблюдавшая за петербургскими интригами, теперь протягивала свои цепкие щупальца к новой власти. В столицу зачастили Морозовы, чьи фамилии ассоциировались с бескрайними фабриками и мануфактурами, с огромным промышленным капиталом. Лазарь Соломонович Поляков, мой давний знакомый и партнер, привез в Питер Савву Тимофеевича, а также Ивана Дмитриевича Сытина, издателя, человека, чье влияние на умы простых людей было огромным. Но главной жемчужиной этого потока стал «русский Морган» – Николай Александрович Второв. Самый богатый человек Российской империи после Романовых, фигура, чья империя простиралась от сибирских шахт до московских банков, от текстильных фабрик до торговых домов. Его приезд в Петербург был не просто событием, это был сигнал: крупный бизнес готов к сотрудничеству с новой властью, готов вкладывать, развивать, но при этом, разумеется, желает получить свои гарантии и дивиденды.

* * *

– Господа!, – произнес Лазарь Соломонович, его голос, обычно низкий и хриплый, сегодня был пропитан неприкрытым торжеством. – Это исторический день для всей просвещенной России. Открытие первой в империи школы землемеров в самом сердце Петербурга! Кто бы мог подумать всего год назад, что подобное станет возможным?

Он стоял за небольшой импровизированной трибуне, установленной прямо перед входом в бывший питерский склад, который теперь стал домом для новой школы. Вокруг нас, несмотря на холодный мартовский ветер с Невы, собралась небольшая, но весьма представительная толпа: несколько чиновников из министерства финансов и земледелия, члены городской думы, репортеры, а также, что было самым важным, представители крупного капитала. Их экипажи, запряженные парами, длинной вереницей тянулись по мостовой, а их лица выражали смесь любопытства и скепсиса. Неподалеку стояли Морозовы, Сытин, а чуть поодаль, словно наблюдая за нами со стороны, возвышался Второв – высокий, широкоплечий мужчина, с густой, тщательно ухоженной бородой и цепким, проницательным взглядом. Он был одет в добротный сюртук из английского сукна, кашемировое пальто, а в руке держал цилиндр.

Я оглядел здание. Склад, выкрашенный в коричневый цвет, с дополнительно пробитыми в стенах окнами не казался идеальным местом для новой школы. Но внутри, как я уже успел убедиться, было все необходимое: просторные классы, библиотека, даже гардероб. За всем этим стоял управляющий Лазаря Соломонович, сумевший в рекордные сроки организовать ремонт, набрать преподавателей и даже закупить необходимое оборудование. Сам банкир, замотивированный разными возможными плюшками от нового правительства – был идеальным партнером, способным быстро и эффективно решать любые задачи.

После коротких официальных речей и перерезания красной ленточки, толпа хлынула внутрь. Мы с Поляковым последовали за ней. В основном зале, где уже были накрыты столы с легкими закусками и шампанским, я заметил, как ко мне медленно движется Второв. Он был не из тех, кто спешит, предпочитая наблюдать со стороны, оценивать обстановку, прежде чем вступить в игру. Сразу берет быка за рога – настоящий делец!

– Граф, – произнес он, чокаясь со мной бокалами – Впечатлен! Другие хвастаются новыми фабриками и заводами, вы открываете школы! Да и ваши успехи при дворе… они производят впечатление.

Мы обменялись парой светских фраз, я заметил, что Поляков внимательно прислушивается к нашему разговору. И он явно носил «разведывательный» характер. Второв пытался понять, куда будет повернут руль экономики Российской империи, какие новые течения появятся, куда стоит направлять свои капиталы. Он не был заинтересован в мелких проектах, его интересовали глобальные перспективы.

– Землемеры, Николай Александрович, – объяснял я магнату, стараясь сохранить загадочное выражение лица, – это фундамент. Без них невозможна ни масштабная переселенческая программа, ни строительство новых железных дорог, ни освоение новых земель. Россия – это аграрная страна, и ее будущее зависит от того, насколько эффективно мы сможем использовать ее сельскохозяйственные ресурсы.

– Судя по слухам вас манит Дальний Восток?

– Да. Там затеваются большие проекты, мне нужны будут надежные партнеры.

– В чем же?

– Я планирую переселить десять миллионов крестьян на новые земли за Урал.

– Ого, вот это масштаб! – впечатлился Второв

– Без него и затевать все смысла нет.

Столыпину удалось перевезти всего около трех миллионов во время аграрной реформы. Треть вернулась обратно из-за плохой организации. Если добавить к Дальнему Востоку Манчжурию, то десять миллионов не казалось заоблочной цифрой. Главное – это заранее подготовленные склады с продовольствием, посевным материалом и сельхозинвертарем, нарезанные участки для поселков и деревень. Русский мужик рукастый – избы срубит себе сам, но лес тоже надо заранее заготовить и просушить. Я планировал заказать в Штатах пять миллионов «буржуек», вроде тех, что мы использовали на Аляске, три миллиона сеялок и плугов. Все это доставить через порты Дальнего Востока в Маньчжурию и в Иркутск с Читой. Обьявить о масштабной переселенческой программе надо было по весне следующего года, сразу после разгрома Китая. А это значит, что военные действия нужно было начинать этим летом. И провести их бодро, захватив Пекин к осени. Никто нам его удержать не даст, но это и не требуется. Столицу надо будет разменять на Маньчжурию и окрестные земли.

Разумеется, никаких военных тайн Второву я раскрывать не стал – по секрету сообщил, что в правительстве планируется масштабная переселенческая реформа. Заселение свободных земель в Восточно-Сибирском и Приамурском генерал-губернаторствах. Ни слова про Китай и Маньчжурию. И мне требуется деловой партнер, который готов заняться организацией перевозок, расселения крестьян, кредитованием. Разумеется, не запросто так. Государственные подряды, финансирование, докапитализация уполномоченных банков правительственными депозитами. Глаза Второва загорелись. Да и Поляков, гревший уши, тоже чуть ли не подпрыгивать начал.

– Думайте, господа! – я взял с подноса официанта еще один бокал с шампанским – Дальний Восток – это огромные возможности. Там масса пустующей земли, способные прокормить миллионы людей. Нам нужно создать там Новую Россию, освоить эти пространства, связать их с центром империи железными дорогами. Это позволит нам решить аграрный вопрос в центральных губерниях, снизить социальное напряжение, а также укрепить наши позиции на Тихом океане. Проектом занимается лично Его Величество!

Тут я слегка приврал, Николай занимался отстрелом галок и ворон в царскосельском парке. А еще увлекся боулингом, идею которого я привез из Штатов. Дорожки уже строили рядом с тиром в подвале дворца.

В глазах Второва казалось начал работать калькулятор. Он явно мысленно просчитывал все возможные выгоды, и все потенциальные риски. Дальний Восток – это были новые рынки, новые возможности для его империи.

– А что насчет промышленности, граф? – спросил он, меняя тему. – Как новое правительство относится к развитию отечественной индустрии? Будут ли протекционистские тарифы, государственные военные заказы? Или мы пойдем по пути свободной торговли, как это предлагают некоторые либералы?

Это был прямой вопрос, касающийся всей экономической стратегии правительства.

– Правительство, Николай Александрович, – ответил я, – будет проводить политику, направленную на всемерное развитие отечественной промышленности. Нам нужны новые заводы, новые фабрики, новые технологии. НЭП!

– Простите что?

– Новая экономическая политика. Значительные налоговые льготы на строительство электростанций, заводов, производящих бензиновые двигатели и автомобили. Сообщите своим европейским партнерам, что новое правительство готово давать выгодные концессии на разработку полезных ископаемых. Разумеется, железные дороги и каналы – я повернулся к Полякову – Знаю, что ваши банки кредитуют эти сферы. Дадим зеленый свет любым проектам.

– Зеленый⁇ – оба магната удивились термину, а я про себя чертыхнулся. Светофоров то еще не изобрели.

– Ну вы же видели железнодорожные семафоры? – пришлось изворачиваться – Зеленый цвет – дорога свободна. Так и у нас будет. Принесете проекты по волго-донскому каналу, по железной дороге к Александровску на Мурмане, не только все решу в правительстве, но и войду собственным капиталом.

– Волга-Дон – невероятно сложный проект – тяжело вздохнул Второв – Уже обсуждали приватно с некоторыми интересантами. Придется строить высокие шлюзы, нужны очень мощные насосы. Возможно, разве что Беломоро-Балтийский. Но и там требуются огромные средства. А по железным дорогам… что же, я буду первый в очереди. Нам это очень интересно!

Второв тоже повернулся к Полякову, который уже что-то черкал себе карандашом в записной книжке:

– Лазарь Соломонович, – произнес магнат, – мне кажется, у нас теперь появятся новые возможности. Как насчет создания вместе с графом консорциума?

Поляков, словно только и ждавший этого сигнала, тут же подался вперед.

– Граф, сегодня же поручу юристам начать готовить документы. Уверен, что в новый консорциум готовы войти также Морозовы, Третьяковы, и многие другие представители московского капитала. И, разумеется, мы бы хотели видеть в новом правительстве, в Сенате, людей, которые разделяли бы озвученные идеи, которые могли бы отстаивать интересы отечественной промышленности и капитала.

Ну вот… Снова пошла торговля. Отечественная буржуазия столбит места во власти.

– Это все можно обсуждать – согласился я – Представьте ваши предложения.

– Как назовем новый консорциум? – деловито поинтересовался Николай Александрович

Мы все задумались. Первый русский «чеболь» – крупнейшая финансово-промышленная группа, что поднимет отечественную экономику на новый уровень – должна называться как-то броско, тем более если ее акции будут обращаться на бирже. А без этого нам не привлечь действительно большого капитала.

– Новая Россия! – первый сообразил я

Поляков со Второвым дружно кивнули:

– Отличное название! – Николай Александрович засиял, как медный пятак – Это дело надо сбрызнуть. В Палкин или Доминик?

Я заколебался. Хотел заглянуть к Стане, отвлечься от насущных дел. А с Лазарем и Второвым придется пить и пить много… Впрочем, когда в России заключались сделки такого масштаба без того, чтобы их обмыть?

– На ваш выбор, господа.

Я протянул руку Второву, затем Полякову. Сделка была заключена. На наших глазах, без лишних слов, без громких заявлений. Начиналась новая эра в истории России, эра, в которой крупный капитал, правительство и Сенат должны были работать вместе, чтобы построить новую, сильную империю.

Глава 21

Весна в Петербурге – это слякоть, грязный тающий снег, который дворники сбрасывают в каналы и в Неву, такие же серые тучи, как и зимой, над головой. Впрочем, солнца стало чуть больше, и как только немного подсохло, я тут же рванул к Кованько – в авиаотряд, наконец, привезли самолетные моторы.

Дорога от Царского Села занимала не менее часа, но каждый раз, когда я видел вдалеке силуэт ангара, где хранилось детище Адера, чувствовал прилив энергии.

Работа кипела. Кованько, крепкий, румяный, с орлиным взглядом и усами а-ля Александр III, лично руководил монтажом прибывшего двигателя. Перед этим оба мотора прогнали на стенде, нашли проблемы. Они грелись, клинили, маслопровод брызгал… Пришлось допиливать все на месте.

Рядом с Кованько, словно одержимый, метался Адер, его стройная фигура казалась еще больше высохла, инженер прилично так похудел.

Я же, не вмешиваясь в процесс, больше времени проводил в кабине аэроплана. Садился в узкое, неудобное кресло, пытаясь освоить органы управления. Передо мной был целый лабиринт из рычагов, тросов, педалей. Адер, видя мой интерес, с удовольствием читал мне лекции по аэродинамике, рассказывая о принципах полета, о тонкостях управления, о том, как воздух обтекает крылья, создавая подъемную силу. Точнее должен обтекать – на практике это еще никто не проверял.

– Вот этот рычаг, граф, – Адер проводил рукой по тумблеру, – он отвечает за управление элеронами. Они, видите ли, регулируют крен. Для поворота нужно одновременно наклонить аппарат в нужную сторону и дать руль направления.

Мы втроем, словно одержимые, проводили часы в кабине, изучая каждый винтик, каждую гайку, каждый миллиметр конструкции. Я, с моим знанием будущего, понимал, насколько примитивны эти первые аппараты, но в то же время осознавал их революционный потенциал. Моя задача была не просто понять, как он летает, а ощутить его, стать с ним единым целым. Мне нужно было не просто увидеть первый полет, но почувствовать его, пропустить через себя.

Наконец, в первых числах марта двигатель был установлен, на нос повешен винт. Наступил первый этап – холостые пробеги по взлетно-посадочной полосе. Погода стояла тихая, ясная. ВПП, тщательно укатанная и утрамбованная, представляла собой пусть не идеально ровную, на хотя бы длинную полосу уходящую вдаль.

– От винта! – громко кричал Кованько, мотор чихал, плевался маслом, но с каждым разом заводился все увереннее. Аэроплан, который мы смело назвали «Император Николай 2» сначала лишь подрагивал на месте, словно норовистый конь, но затем, по мере увеличения оборотов, начинал медленно, но верно набирать скорость. Всякий раз, когда он двигался, толпа военных, высыпавшая из казарм, выходила посмотреть на чудо. Солдаты, офицеры, даже местные жители – все они стояли, вытянув шеи, пытаясь разглядеть это необыкновенное зрелище. Их лица выражали смесь любопытства, изумления и легкого недоверия. Для них это было нечто из области фантастики, машина, способная бросить вызов самой гравитации. И это при том, что в авиаотряде Кованько уже несколько лет вполне себе летали различные модели аэростатов. Правда, зимой они стояли в ангарах «на приколе», развлечений было мало. Поэтому каждая пробежка сопровождалась громкими возгласами, свистом, аплодисментами. Солдаты махали шапками, офицеры фотографировали аэроплан, а Кованько с Адером, стоявшие вдоль ВПП, сияли от гордости.

Особенно был рад Александр Матвеевич. В каждый мой визит на Волковское поле он не уставал мне трясти руку и благодарить за Адера. Ведь кто был подполковник до появления Авиона в ангаре отряда? Изобретатель, ученый, энтузиаст аэростатов. Которые использовались в основном для научных целей, аэрофотосъемки и корректировки артиллерийского огня в случае начала войны. А тут такие перспективы…

– Отлично, граф! – кричал он мне, когда я очередной раз возвращался к исходной точке, – Рулите все увереннее!

– Машина слушается, Александр Матвеевич, – отвечал я, чувствуя, как внутри меня разгорается азарт.

К середине марта стало очевидно: самолет готов к полету. Но кто должен был совершить этот первый, исторический полет? Этот вопрос, словно невидимая искра, витал в воздухе, разжигая нешуточные страсти.

Хотели все. И первым поднял его подполковник после третьей удачной пробежки, в ходе которой я сделал даже маленький подскок вверх.

– Господа, – начал Кованько, – аппарат готов. Мы провели все необходимые испытания, двигатель работает. Крылья выдержали нагрузки, конструкция прочна. Настало время для первого полета.

На КП повисла тишина. Все понимали, что речь идет не просто о техническом эксперименте, а о событии, которое навсегда войдет в историю. И о большои риске.

– Разумеется, – продолжил подполковник, – как командир аэроотряда и офицер русской армии, я считаю своим долгом первым совершить этот полет. Это моя, если хотите, обязанность.

Адер, до этого молчавший, резко поднял голову, его глаза горели.

– Нон, нон! Это есть мой Авион! – произнес он, его русский был все еще далек от совершенства, но слова звучали твердо, – Я есть быть первым!

Еще пара военных из отряда изъявили желание взлететь в небо. Я же, спокойно попивая чай, ждал своей очереди. Мне нужно было дать им высказаться, проявить себя, чтобы потом, на фоне их амбиций, мои аргументы прозвучали еще весомее.

– Я понимаю ваши благородные порывы, господа, – произнес я, отставляя чашку. – И, безусловно, высоко ценю вашу готовность к риску. Однако, позвольте напомнить: это мой проект. Я вложил в него не только деньги, но и свои идеи. Винт спереди, закрылки и оперение хвоста. Моторы также сделал господин Форд, который работал по моему заказу. Я не просто инвестор, я вдохновитель этой машины.

Кованько нахмурился, а Адер тяжело вздохнул. Он лучше других понимал, что если бы не бензиновые моторы, он бы так и пробовал взлететь на паровых двигателях.

– В течение последнего месяца, – продолжил я, – мы все учились управлять этой машиной. И я освоил ее не хуже вас. Более того, мой опыт, мои навыки, полученные в экстремальных условиях Аляски, на золотых приисках, дают мне определенные преимущества. Я привык к риску, привык принимать быстрые решения в критических ситуациях.

– Риск, граф, – сухо произнес Кованько, – это дело офицеров, а не предпринимателей. Я знаю об отношении к вам Его величества…Вы слишком ценны для страны, чтобы рисковать своей жизнью.

Собственно, наше знакомство с подполковником началось с того, что я привез ему запуску от Николая, минуя всю армейскую бюрократию, с просьбой оказать «подателю сего» все возможную помощь. Это послание произвело на подполковника большое впечатление. Но познакомившись с Александром Матвеевичем ближе я понял – он бы и безо всякой записке мне помог. Уже очень большим фанатом неба он оказался.

– А я скажу вам, подполковник, что именно сейчас нужен тот, кто не просто освоил штурвал, а кто чувствует эту машину, как часть своего тела. И, самое главное, я несу ответственность за этот проект перед самим Государем. Его Величество ждет от меня результатов. И если что-то пойдет не так, то отвечать буду я. Я должен сам убедиться в надежности нашего детища!

Мои слова прозвучали убедительно. Кованько и Адер переглянулись. Мои аргументы, казалось, попадали в цель.

– Я уверен, что справлюсь, – закончил я. – А вы, господа, будете моими моими глазами и ушами на земле. Ваша задача – наблюдать и фиксировать каждую деталь полета. И, конечно, молиться, чтобы все прошло успешно.

– Нужно ли пригласить прессу, чтобы зафиксировать первый в мире полет? – поинтересовался Кованько

– Ни в коем случае. Если что-то пойдет не так… Может получится плохая реклама. Сохраним пока все в тайне. Согласны?

Все кивнули. Я выбил свое право. Полет, как было решено, должен был состояться завтра, при условии такой же ясной и тихой погоды.

– Тогда давайте обсудим план полета.

* * *

На следующее утро, яркое солнце заливало Волково поле. Грунтовую взлетку укатали тяжелыми железными трамбовщиками. Погода была плюс семь градусов, безветренная. Это был идеальный день для первого полета.

Я, одетый в плотный кожаный шлем и толстые меховые перчатки, подошел к «Авиону-4». Его легкий, изящный силуэт казался почти невесомым на фоне бескрайнего неба. Он был готов, и я был готов. Толпа военных вокруг нас была готова.

– От винта! – крикнул Кованько, который нахватался моих фразочек из будущего, его голос прозвучал торжественно.

Винт раскрутился мотор чихнул, закашлялся, но затем, подхватив, загрохотал, натужно набирая обороты. Я прогрел двигатель, начал выруливать. Подполковник лично показывал мне флажками куда.

Наконец, земля под ногами задрожала, а аэроплан, словно живой, начал медленно двигаться вперед. Я крепко сжал ручку управления, чувствуя вибрацию под пальцами. Колеса, с глухим стуком, покатились по укатанной земле, набирая скорость.

Разбег был долгим, мучительным. Аппарат тяжело шел по полосе, его крылья, казалось, вот-вот оторвутся от фюзеляжа. Ветер свистел в ушах, пытаясь вырвать меня из кабины. Глаза слезились. Я остро жалел, что не взял автомобильные очки.

Словно огромная, неуклюжая птица, аппарат несколько раз тяжело подпрыгивал, касаясь колесами снега, снова отрываясь, снова опускаясь. Каждый такой «подскок» сопровождался пронзительным воем ветра, резким ударом о землю, а затем – новым, натужным набором скорости. Я чувствовал себя, словно на диком быке, который норовит сбросить седока. Ручка управления вибрировала, педали дрожали, а весь корпус аппарата стонал, словно протестуя против этой непривычной нагрузки.

В конце концов, после сотни метров по полосе, аппарат тяжело оторвался. Это был не взлет, а скорее отскок, неуклюжий, резкий.

Земля, до этого такая близкая, вдруг отдалилась, самолет начал набирать высоту. Я же прислушивался к работе мотора. Сбойнет? Или вытянет? Я планировал сделать простую «коробочку», приземлиться через 10 минут после взлета. Для отсчета времени на приборной доске были укреплен секундомер.

Страх, смешанный с восхищением, наполнял меня. Я, человек, привыкший контролировать все вокруг, теперь был во власти этой непредсказуемой машины, во власти стихии. Я крепко вцепился в ручку, пытаясь интуитивно понять, как все работает в воздухе, как реагирует на мои движения самолет. Вроде бы реагировал. Но с какой-то задержкой. Я чувствовал, как воздух обтекает крылья, как меняется его давление, как аппарат кренится то вправо, то влево. Это был не полет, а скорее борьба, отчаянное сопротивление гравитации. Я пробовал то одно, то другое – чуть подать ручку, чуть ослабить нажим, чуть изменить угол наклона. И постепенно, шаг за шагом, я начал ощущать, как «Авион-4» отзывается на мои команды, как его движения становятся более предсказуемыми.

Толпа внизу бежала вслед за мной, махая руками. Я видел их лица – бледные, напряженные, устремленные на меня. Они, казалось, затаили дыхание, ожидая, что же произойдет дальше. Военный «моменталист» направил фотоаппарат на Авион, сверкнул вспышкой. Все, историю запечатлели!

Я поднялся метров на двадцать, потом на тридцать, поднял закрылки, чтобы поток воздуха не тормозил меня.

Вид с высоты был потрясающим. Поле, ангары, небольшие фигурки людей внизу – все это казалось нереальным, словно я смотрел на мир из чужого сна. Ветер, до этого свистевший, теперь превратился в ровный, мощный поток, что обтекает меня со всех сторон. Я почувствовал себя частью неба, частью этой грандиозной, новой реальности. И в этот момент я понял: человечество сделало первый шаг.

Я летел по прямой, словно начертил в воздухе огромный прямоугольник, стараясь максимально удержать аппарат на заданной высоте. Каждое движение ручки требовало усилий, каждая регулировка – максимальной сосредоточенности. Аппарат несколько раз тяжело качнуло, словно он вот-вот потеряет равновесие, но я удержал его, выровнял, почувствовал, как он отзывается, как его легкий корпус подчиняется моей воле.