Текст книги "Дар выживания (СИ)"

Автор книги: Алексей Серебренников

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 28 страниц)

Дар выживания

Пролог

Пролог.

Мельком глянув на наручные часы из серебристого сплава, с которыми не расставался, я понял, что запланированные пару часов поспать всё же удалось. Чуть ли не единственные два часа сна за последние трое суток. Несоизмеримо мало с тем, что хотелось на самом деле, ведь организм устал работать на износ. Ощущение обречённости не покидало ни на мгновение, являясь, скорее всего, последствием приснившегося кошмара, но необходимо было взбодриться. Следующий отрезок утра обещал стать насыщенным и очень важным в жизни моей и моих близких. Чутьё же, помогавшее все эти дни, подсказывало о приближающейся опасности, которую следовало встретить с оружием в руках. Я сонно потянулся и сгрёб в охапку дремавший со мной рядом АКМС, верой и правдой служивший не одному поколению бойцов, а теперь и мне. Поднимаясь и зевая, уже по привычке проверил наличие магазинов в подсумках разгрузочного жилета. Полные, заразы, тяжёлые, но эта тяжесть приятна. Именно она и придавала уверенность, к тому же немного сбила ощущения от другой тяжести, в ногах, которые совсем не отдыхали несколько дней. Нет, решено, как всё закончится – сразу в баню, отпаривать и ноги, и руки, а главное – голову. И водка. Много-много водки.

Как только встал, в голове потемнело. На своём сленге я называл это явление «поймать тёмненькую». Удержал равновесие и поковылял на кухню, проходя сквозь квартиру. Родители, привезённые с дачи каких-то пару-тройку часов назад, мирно спали на кровати в своей комнате, невзирая на выбитое шальными пулями окно. Брат Дима дрых в дальней спальне. Больше в «трёшке» никого не было, хотя ещё не так давно она ломилась от людей.

Сигарета из мятой пачки крепкого «Бонда» сама оказалась во рту, вспыхнул огонёк зажигалки. Устроившись поудобней на стуле у окна, я сделал добрый глоток из початой литровой бутылки энергетика и с наслаждением затянулся, на время улетая от проблем и невзгод.

Три дня и четыре ночи остались позади. Мы все сумели пройти этот кошмар, самое трудное время наших жизней, трое суток революции, гражданской войны. Называйте, как хотите. Об этом сейчас и поведаю, а также о многом другом. А внимательный читатель пусть сделает выводы на будущее, как жить не стоит, потому что, если перейти черту, мир уже никогда не станет прежним…

Очухавшись от воздействия никотина на мозг и некой задумчивой эйфории, я увидел, что на тесной кухоньке хрущёвки утренний моцион со мной делит и мой лучший друг, ставший названным братом. Наверное, бдил на балконе, где мы соорудили укрепленную стрелковую позицию. Прячет окурок в кулак, как и я. Он внимательно оглядывал залитый светом утреннего августовского солнца двор. Автомат его, такой же, как и у меня, мирно спал прислонённый к батарее отопления. Всё спокойно, город дрыхнет, освобождённый от врага. Назначенные люди несут службу на постах и в дозорах. Абсолютную тишину нарушало лишь монотонное и безразличное ко всему тиканье настенных часов золотистого цвета, похожих по форме на наручные. Такие, наверное, были или есть почти в каждой семье нашей страны. Мама как-то рассказывала, что лет им не намного меньше моего, так что это поистине надёжный механизм. Они тихонько тикали, отнимая секунда за секундой от наших жизней по маленькому кусочку.

– Здорово, братан, – коротко приветствовал меня Андрюха, он же Длинный, он же Скоба. Скоба – это скорее производное от фамилии, а Длинный – намёк на немалый рост парня, одетого в камуфляж расцветки «белая березка» с капюшоном, поверх которого красовалась трофейная "разгрузка" с боезапасом. Глаза одноклассника, друга, а теперь и боевого товарища неотрывно смотрели на уходящую за горизонт бледную луну. – Чего не спишь? Ещё часок могли бы себе позволить.

– Поспишь тут,– я махнул раздосадовано ладонью и вновь сделал живительный глоток «Флеша». – Чушь всякая снится, да и предчувствия нехорошие.

– Опять они.., – тяжко вздохнул Андрей. – Не люблю я твои предчувствия, Лёх. Они сбываются слишком часто.

– Извини, я их не контролирую, – на моём лице отразилась неопределённая гримаса. – Посты докладывали?

– Да, минут десять назад. Везде тихо, как в могиле, – провёл Скоба не совсем удачное сравнение и сам от этого съежился пугливо.

– Как в могиле…, – невольно повторил за другом я, словно заклинание, и провалился в воспоминания о недавнем прошлом.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПОЗАВЧЕРА. Глава 1. Боль.

Я не помнил, что произошло «ДО». Так уж вышло в моей жизни, что первое воспоминание о ней стало не самым приятным. Это были не визуальные образы, не звуки, а всеобъемлющая и всё поглощающая боль. Она горела во мне ярким огнём, ломала кости, пульсировала в голове, груди, в каждой клеточке моего избитого тела. Боль появлялась резко, будто вспышка молнии, и я снова проваливался в чёрную пустоту. Затем к вспышкам боли добавились слышимые детали окружающего. Вокруг что-то кричали, голоса взволнованы и сосредоточены на чём-то. Я вновь проваливался и снова выныривал из бездны, продолжая слушать эти крики. Затем сквозь узенькую щель слегка приоткрытых глаз я увидел яркий свет. Не просто свет, а множество ярких белых солнц, расположенных друг от друга на одинаковом расстоянии. Перед светилами мелькали фигуры. Сначала я видел лишь их размытые силуэты, бледно-серые, зелёные. Они то склонялись надо мной, то сновали туда-сюда.

Я вновь исчез из мира людей на некоторое время, а когда в очередной раз пришёл в себя, солнц надо мной уже не было. Боль всё так же раскалывала виски, выламывала кости и выворачивала мышцы. Создавалось ощущение, будто голову то медленно сжимают в тисках, то наоборот, её распирает изнутри давлением. И постоянный шум, похожий на рёв горного ручья.

Постепенно ко мне вернулась способность размышлять. Люди в халатах, с закрытыми масками лицами продолжали приходить и уходить. Поодиночке и группами. Конечно же, это врачи. Они общались между собой, постоянно склонялись над моим телом. Я видел их усталые глаза, смотревшие порой с пренебрежением. Особенно часто я видел большие серые глаза совсем юной девушки. У меня возникло ощущение, что её специально приставили ко мне, но в ней я не чувствовал какого-либо пренебрежения. Скорее наоборот, взгляд её таил тревогу и участие, переживания и беспокойство. Жаль, что кроме глаз, ничего не разглядеть. На нижней части лица всё время белая маска, будто я какой-то заразный.

Я не знал, сколько прошло времени, но вскоре заметил, что боль в теле неоднородна. Если всё тело просто ныло, то в голове, с затылочной части, она действовала иначе. Затылок будто прожигали лазером с периодичностью, которая постепенно увеличивалась на какие-то доли секунды. Похожая боль жила и в груди, с левой стороны. Из-за этого я даже не мог нормально вдохнуть. Существовал какими-то полувдохами. А ещё мне казалось, что я привязан к кровати. Может, так оно и было. Впрочем, я всё равно не мог поднять голову и осмотреться. Мне всё время казалось, будто тело не моё.

Так я просуществовал ещё некоторое время, часто падая во тьму и вновь выкарабкиваясь. Меня окружали лишь белый потолок с маленькой трещиной поперёк и отколотыми кусками штукатурки в углу, кусок окна со старой занавеской и капельница, которую исправно меняла девушка с печальными серыми глазами, к которым я уже так привык, что мог бы узнать девицу в толпе лишь по ним. Всё так же сновали вокруг меня врачи, всё так же не отпускала боль, то утихая и готовясь к новому удару, то вспыхивая со страшной силой. Наверное, я стонал, но в эти моменты сознание меркло, и я не отдавал себе отчет.

Ещё через какое-то время обстановка вокруг поменялась. Я очнулся в другой палате, стены казались ровными, как гладь замёрзшего озера. Потолок такого белоснежного оттенка, что слепил глаза до рези. На окне модные, не иначе, шторы с узором. К этому времени я уже мог немного поднимать голову, рассматривая палату и себя, укутанного простынёй. В палате имелись шкаф, какая-то аппаратура непонятного назначения, стол, стулья, тумбочка и маленький холодильник, на котором стоял телевизор. Изменился и персонал вокруг. Куда-то делись серые глаза, что меня очень тревожило, врачи поменялись. Тех, кто меня лечил, сменили серьёзные дяди, сорящие непонятными терминами. Они таскали с собой ноутбуки и серебристые кейсы, ходили, впрочем, без масок. Счастья мне это не прибавило, потому что никаких чувств и эмоций в их глазах и лицах не читалось. Просто истуканы. Лишь один, высокий, сухощавый и вечно горбящийся мужчина лет шестидесяти, с богатой, чёрной не по возрасту шевелюрой и острыми чертами лица, проявлял ко мне неподдельный интерес. Он часто сидел рядом, разглядывая то меня, то какой-то аппарат, к которому я был подключен, что-то строчил в блокноте карандашом, в отличие от коллег, которые без "лэптопов" никуда не ходили. Он даже разговаривал со мной, но я в ответ молчал. Его заумные речи мне не нравились, да и грустно было почему-то. Помимо врачей стали появляться другие лица. Под видавшими виды халатами, накинутыми на плечи, я смог рассмотреть форму чёрного цвета с шевронами и погонами. Полицейские, конечно же, куда уж без них. Значит, произошло со мной что-то из ряда вон выходящее и подпадающее под статьи Уголовного Кодекса, не иначе.

Наконец, настал день, а судя по свету за окном, стоял именно день, когда в палату вошли трое. Женщина в возрасте, невысокая, с тёмными мешками под глазами от постоянных слёз. Мужчина чуть старше, почти седой, но без залысин, здоровенный и монументальный. Его взгляд облечён спокойствием, но в глубине чувствовалась тревога. Третьим оказался парень чуть выше мужчины, тоже немаленький, крепкий здоровьем и абсолютно рыжий. Точнее, настолько тёмно-рыжий, что цвет этот граничил с каштановым. Все трое пришли в халатах, с пакетами, в сопровождении того сгорбленного тощего врача. Он провёл гостей ближе ко мне, любезно принёс стулья, а сам застыл за их спинами, внимательно глядя на меня.

Я знал, что это моя семья. Честно, я пытался их вспомнить, вспомнить моменты жизни, с ними связанные, имена, что-то ещё, но та часть моей жизни оставалась в тени. В пустоте. И всё же я знал, что это мои мама, папа и брат. От этого на душе стало теплее. Отец и брат расселись, а мама обняла меня и сквозь слёзы что-то долго причитала. Я чувствовал, как её горячие слезы текут по моей щеке. Мне тоже хотелось плакать, но отчего-то не плакалось. И ещё я не мог разобрать слов, но, немного сконцентрировавшись, всё же привёл в порядок свои ощущения и восприятие окружающего.

– Сыночка мой, бедненький, – причитала мама, продолжая реветь. – Что они с тобой сделали, гады. А похудел как. Ручки совсем худые стали, лица на тебе нет.

– Люсь, да успокойся, – раздался за её спиной низкий твёрдый голос отца. Он был до боли знаком, ведь сопровождал меня всю жизнь, но как я ни старался, ни одного воспоминания в моей голове не всплыло. А отец продолжал. – Мясо нарастёт. Главное, выкарабкался оттуда.

– Меня настораживает, что ваш сын пока не говорит, – это послышался голос врача. – Хотя речевые центры в порядке, восстанавливается он после таких тяжёлых травм быстро. И это очень странно. Потому мы и заинтересовались вашим случаем.

Какой случай? Кто такие «мы»? Я ничего не понимал из речи врача. Или не просто врача. Мама же продолжала плакать, что-то говоря. Она находилась совсем рядом, а я больше не мог смотреть на её слезы. Сердце разрывалось. Поэтому я собрался с силами и еле слышно прошептал.

– Всё хорошо, мам…

Закашлялся, пропустив из-за этого реакцию и родных, и врача, но почувствовал, что могу больше. Повторил более твёрдо, и уже, как говорится, со звуком, те же самые слова. Радости семьи не было предела, да и каланча в халате за их спинами ликовал, тут же принявшись писать в блокноте. А мама плакала уже от счастья, что-то рассказывала, обнимала без конца и края. Но вскоре положенное для визита время вышло, и врач долгими уговорами выпроводил мою семью, разрешив им навещать меня каждый день в виду того, что это идёт на пользу моему выздоровлению.

Глава 2. Предложение, от которого тяжело отказаться.

В этот день меня больше никто не тревожил. Точнее, врач пытался со мной говорить, но я молчал как партизан. Пока мне нечего было ему сказать. Лишь на утро следующего дня я признался ему, что не помню семью. Реакция того не заставила себя ждать. Врач явно ждал подобных вестей, ходил по комнате, меряя шагами пространство, эксцентрично махал худыми длинными конечностями. Затем присел рядом и заговорил проникновенно:

– Я так и знал, Алексей! Наши приборы показали нарушение в ваших нейронных сетях, и я предполагал, что вследствие травм могут возникнуть осложнения в виде амнезии!

– И что? – выдавил я из себя.

– А то, что мы на пороге открытия! – сам себе восторженно высказался человек в халате, поправляя очки.

– Вы кто? Врач? – вновь спросил я, теряя силы.

– Не совсем, – собеседник загадочно улыбнулся, воздев указательный палец и посмотрев странно. – Я учёный. Профессор медицины, профессор психологии. Зовут меня Олег Николаевич Несинский. И ваш случай, Алексей, заинтересовал меня неспроста.

Черт, что он говорил. Какой случай? Что такого необычного? Я отрешился от реальности на некоторое время, боли усилились. В конце концов, я потерял сознание и пришёл в себя только тогда, когда вновь появилась мама. Ей разрешили накормить меня вкусным куриным бульоном. Под присмотром незнакомой мне медсестры. Серые глаза так и не появлялись, что меня, как пациента, задевало. Потому что я к ней просто привык, да и много девчонка для меня сделала. Порой казалось, что она вообще не уходит. И её глаза – они были добрыми. У других – просто глаза, просто взгляды, просто движения.

Мама покормила меня, принесла фотографии. Почему? Не знаю. Она показывала мне моменты из жизни, школа, детсад, семейный круг. Я никого и ничего не помнил. Оказалось, что Несинский запретил говорить моим родным, что у меня провал в памяти, но земля слухами полнится. Кто-то из медперсонала протрепался. Вот мама с ходу и старалась освежить мои воспоминания. Я улыбался, делал вид, что что-то помню, но на самом деле не помнил ни черта. Мама вскоре ушла, оставив пакет с фруктами в холодильнике. Не знаю, можно ли мне их, но пусть стоят. Когда-нибудь съем. Маме ведь главное – это забота о сыне. Нельзя её расстраивать. Она ушла, а я остался с улыбкой на лице и в смешанных чувствах. После неё меня посетили специалисты из группы Несинского, два тщедушных мужичка среднего возраста. Они сразу включили ноутбуки, один печатал, второй проверял данные аппаратуры. И само собой, разговаривали на своем тарабарском языке. Затем тот, что печатал, полез в холодильник и достал из пакета, который принесла мама, яблоко. Второй шикнул на него с укоризной: – Ты чего? Это же пациента!

– Да ему ещё долго будет плевать на эти изыски, – усмехнулся наглец.

Во мне внезапно проснулся огонь гнева. Не от того, что наглец посягнул на яблоко, а потому, что его принесла мама. Почему абы кто смеет поднимать руку на её заботу! Не знаю, как я смог, но далее произошло следующее. Я чётко и громко произнёс грозным низким голосом:

– Положи моё яблоко или я вырву тебе кадык, – при этом я почувствовал прилив сил, приподнялся на локтях, прожигая взглядом врача, который так и застыл с открытым ртом, не успев донести до него фрукт. Аппарат, к которому я был подключен, заверещал на все свои электронные лады. В глазах помутнело, но я продолжал твёрдо держаться на локтях. Оба врача бросились ко мне, забыв про чёртово яблоко. Я немного пришёл в себя, проговорил намного слабее. – Несинского зовите.

Далее всё как во сне. Несинский появился уже через минуту, яблоко раздора было возвращено на законное место, первый из специалистов восхищённо комментировал реакцию аппаратуры. Пока прошёл разбор полетов, я немного передохнул и набрался сил, а Несинский, закончив со своими подопечными, выпроводил их и подсел ко мне.

– Проф, – сказал я сквозь ожившую боль. – Что вам от меня надо?

– Мы бы хотели, – начал тот, на полпути переведя дух и делая паузу, – исследовать ваше состояние, изучить его. Вы поймите, это будет ШАГ в науке. У вас показатели максимально быстрого восстановления после трёх пережитых клинических смертей в купе с амнезией. Это редкость. Думаете, мы просто так появились здесь? Создана специальная государственная программа, и вы под неё попали. Делом заинтересовано правительство, академия наук.

– Док, что вы несёте? На хрена я правительству, – сумел выдавить я, теряясь в догадках.

– На фоне амнезии вы очень чётко владеете ситуацией, вы не помните события жизни, но отчётливо осознаете всё, вам знакомы понятия этого мира, – продолжал учёный. – Пока вы были в состоянии послеоперационного покоя, я задавал вам вопросы. Может, вы этого не помните, но ответили на все поставленные вопросы, от самых простых , вроде дважды-два, до политической обстановки в мире.

– То есть?

– То есть, памяти как бы нет, но она есть, – подытожил более простыми словами профессор. – Поэтому вы нам интересны.

– Так что вам надо? – вновь спросил я.

– Сейчас ещё рано говорить, Алексей, у вас восстановительный период, вы ещё слишком слабы. Да и сложностей много. В производстве уголовное дело по вашему происшествию, вас ещё ждут визиты полицейских, следователей и так далее. За этой дверью целая очередь желающих поговорить с вами.

Блин, да что ж я натворил-то?! Зачем вокруг все эти люди? А Несинский продолжал:

– А вот после того, как пройдёт восстановление и решатся некоторые трудности, я бы хотел отвезти вас в Иркутск, в свою лабораторию. И там провести некоторые исследования.

– Подопытным кроликом хотите меня сделать? – недоверчиво буркнул я.

– Нет-нет, что вы! – замахал руками профессор. – Всё с вашего согласия и согласия вашей семьи само собой! Причём на возмездной основе!

– С этого места поподробней, – почти шёпотом проговорил я, теряя силы. И так слишком много наговорил за сегодня.

– Я предлагаю вам заключить контракт с нашей лабораторией на время исследований, а взамен вы получите, кроме квалифицированной помощи, финансовое вознаграждение. – совершенно серьёзно заявил Олег Николаевич. – Более того, я могу сделать так, чтобы и восстановительный период был оплачен, ведь мы уже с вами работаем.

– Мне нужно подумать и посовещаться с семьёй, – ответил я, а сам подумал, что предложение-то заманчивое, как ни крути. Мозги начали работать, в отличие от тела. Я понимал, что моё состояние отражается, в том числе, и на семейном бюджете. Значит, финансовые вливания не помешают.

– Конечно-конечно, время ещё есть, – заверил меня Несинский, в очередной раз поправив очки на переносице. Я уже отметил эту его особенность – он всегда тянулся к очкам, когда дело его очень интересовало.

– Но будут условия.., – я сделал паузу, ожидая реакции профессора, а тот превратился в слух, давая добро, и я добавил. – Во-первых, скажите своим псам, чтобы не трогали мои вещи. Во-вторых, в этом исследовании не должно присутствовать никакой неведомой химии, – Олег Николаевич размеренно кивал, – и ещё, верните мне девушку с серыми глазами, которая за мной ухаживала. Вашим безликим шестёркам плевать на меня, а та медсестра обо мне заботилась.

– Вообще-то я специально оградил персонал больницы от вашего выздоровления, – заметил Несинский, закинув ногу на ногу. – У них в таких деликатных делах опыта нет, да и ситуация серьёзная. Посторонним людям в эту палату вход воспрещён, во избежание эксцессов. Вы в курсе, что вас охраняют? Возле палаты дежурят сотрудники, если что. Причём, не полиции.

– Да мне плевать, – вновь собравшись с силами, выпалил я. – Хотите сотрудничать – верните мне мою медсестру.

– Хорошо-хорошо, – профессор сделал примирительный жест ладонями. – Мы вернём медсестру, но только её. Просто люди, с которыми у вас в ту ночь возник конфликт, не хотят пускать дело на самотёк. Виновным грозят крупные сроки, а у некоторых связи имеются неплохие. На местном уровне, конечно. Мы же работаем с федералами.

– Док, что я сделал? Куда засунул свой нос?

– Вы вступили в конфликт с отморозками, вам серьёзно досталось. Им от вас досталось тоже, включая переломы, сотрясения и вывихи. Видимо, хорошая подготовка была в прошлом.

– Не напоминайте мне про прошлое, я ничего не помню, – буркнул я напоследок. – Всё, жду ваших шагов. Я очень устал.

***

Несинский пожал плечами, удручённо вздохнул и согбенно удалился из палаты, поняв, что сейчас от меня больше ничего не добьётся. И не добился бы, ведь в голове полный бардак. Мысли путались, но лейтмотивом являлось происшествие, из-за которого я нахожусь здесь. С кем и почему я сцепился? Зачем так рисковал? Ничего непонятно. И мне никто толком ничего не объяснил, к сожалению. И не объяснит, пока я не окрепну, ну а потом придут добрые дяди или тёти в форменной одежде и приоткроют завесу тайны. Но… Мне хотелось знать всё уже сейчас.

Впрочем, помаявшись этой проблемой, я уснул, а сон, как известно, всему голова. Пробуждение сквозь вернувшуюся боль мне не понравилось, но ощущение быстро прошло, потому что перед собой я увидел знакомые серые глаза. Думаю, если я мог улыбаться через боль, то сделал это.

– Доброе утро, – непринуждённо сказала девушка, промакивая ватным тампоном пот с моего лба.

– Привет, – прохрипел я, пытаясь улыбнуться.

– Дышите глубже, всё пройдет, – посоветовала медсестра, на секунду исчезнув из зоны видимости. Через мгновение я почувствовал коснувшийся взмокшего лба ветерок. Не иначе, как девица приоткрыла окно.

–Спасибо, – я блаженно закрыл глаза от приятного ощущения свежести. Вновь открыл их, глянул в серые озера. – Где пропадала?

– Да так, – медсестра потупила взор, – нам запретили входить в вашу палату. Не знаю, почему меня вернули.

– Так надо, – попробовал усмехнуться я, но закашлялся. Видимо, приступ во сне оказался серьёзным.

– Пока не надо делать ни лишних движений, ни изображать эмоций. Вы слишком слабы, – тревога мелькнула в глазах заботливой медсестры. Кстати, маску она так и не снимала. По этому поводу, видимо, тоже имелись указания.

– Несинский говорит, что, наоборот, быстро поправляюсь,– я кашлянул в последний раз, удивлённо разглядев ярко-красный сгусток, вылетевший из моего рта на белую простыню. – Обманул, гад.

– Это остаточные явления, – девушка вытерла сгусток и положила лёгкую, теплую ладошку мне на грудь. – Ещё некоторое время такое будет происходить. Раны заживают постепенно.

Под ненавязчивым давлением невесомой руки я довольно скоро успокоился, боль немного утихла. Стало легче дышать. А медсестра продолжала:

– Профессор не врёт. Вы поправляетесь очень быстро. Прошло всего-то две недели после… этого, – она потупилась вновь, видимо, считая, что не следует при мне заводить разговор о том, что я как раз и желал узнать.

– Не молчи, девочка, – умолял я. – Что со мной произошло? Всё равно мне пока никто не скажет. А ты добрая, так что давай, колись.

Опешив от подобного наезда, моя нянька выпучила на меня глаза. Раздумья длились недолго, но когда она начала говорить, слова иногда сбивались в кучу.

– Ну, я не так много знаю… Вы вступились за девушку ночью возле ресторана "Азия", – я сходу пытался вникнуть, в голове мелькнула отметка на карте, как ни странно, но самого ресторана не вспомнил, – её четверо или пятеро отморозков пытались в машину затащить…

– Я-то там что делал? – назрел очевидный вопрос, на что медсестра ответила:

– Откуда я знаю? Шёл и шёл, – продолжала сероглазка. – Алкоголь в крови не обнаружен. Значит, просто шёл по своим делам. В общем, произошла драка. Судя по всему, у вас есть суперспособности, потому что у четверых нападающих травмы различной степени тяжести, но… Вам повезло меньше. Вы получили много ударов, в том числе ножом, а в конце в вас выстрелили из пистолета. К счастью, к этому времени из ресторана подоспели какие-то ребята. Толпой скрутили последнего.

– Весело, – хмыкнул я, пытаясь представить всё в голове. – И что дальше?

– Говорят разное, – медсестра пожала плечами. – Одни, что та девушка – то ли дочь, то ли племянница местного бизнесмена… Или «смотрящего» за городом. Это из криминала что-то, да? – на меня уставились невинные глаза, и я верил, что она вряд ли знакома с озвученной «должностью» в местной "политической" иерархии. – Непонятно, в общем. Нападающие тоже не лыком шиты. У одного отец в прокуратуре, второй сам сотрудник полиции, третий, наоборот, судимый и всё такое. Естественно, они всё это замять хотят.

– Что мешает?

– Не знаю, – собеседница вновь пожала плечами, бросив грустный взгляд в окно. – Сначала отец потерпевшей суетился очень, но получалось плохо. По местным новостям даже показывали репортаж, что возможно вы повели себя неадекватно и просто покалечили ни в чём не повинных людей, мирно отдыхающих в ресторане. Но затем дошло до Иркутска. Как дошло, не знаю. Потом начали приезжать странные люди с интересными удостоверениями… Профессор появился со своими, и вас стали охранять…

– Это я ещё и местные группировки схлестнул? Отлично.., – реакция казалась неоднозначной, потому что, не будь сейчас за дверью федералов с их интересами, я бы, скорее всего, грел деревянную коробку под землёй. Да и лечение…Может, и не спасли бы, кто знает…

– Не переживайте, – медсестра улыбнулась глазами, снова тронув меня за плечо. – Я поняла, что на вашей стороне такие силы, каких у нас в городе нет. Так что проблемы ваши они решат.

– Ну, дай небо, – я успокоил биение взволнованного сердца. Вот оно что, оказывается. Все нюансы не узнает никто, если я сам ничего не вспомню, но и тех фактов, что мне поведала медсестра, хватило понять, что я вляпался в дерьмо. Хорошо, что не посмертно. Каким образом узнали серьёзные структуры, не совсем понятно, да и какой их интерес – тоже пока тайна, но им всё же огромное спасибо. Думаю, если бы не подключилась тяжелая артиллерия, то исход стал бы более чем прозаичен .

– Вас вообще-то героем считают.., – прервала мои раздумья смущённым голосом девушка. Я взглянул в её глаза, в которых несложно утонуть, и просто ответил:

– Если всё произошло именно так, мог ли нормальный человек поступить по-другому?– и я на самом деле считал своё мнение единственно верным. Разве можно поступить иначе, когда кто-то в беде? Увы, меня ждало разочарование.

– Лёш, я всё понимаю, – спокойно кивнула медсестра, – у вас посттравматический синдром и амнезия, но есть в мире вещи, которые не изменить, и даже вы вряд ли должны считать по-другому. Сейчас кругом всё настолько печально, насколько это возможно. Можно просто лежать и умирать, и в этот момент никто не протянет руку помощи. Потому что всем плевать… А когда тебя убивают, никто не подойдет, потому что ещё и страшно. Вот такие дела…

– Странно…Мне кажется, что это всё неправильно, – ответил я, поразмыслив над словами собеседницы. Если всё так, как она говорит, то нужно срочно покинуть эту планету. Здесь больше нечего ловить.

– Вы наивный как ребёнок, Лёш…, – не выдержала моя персональная нянька, потом смущённо добавила, – или вы чистый душой, как ребёнок…

– Нет, так не бывает, – хохотнул я натужно, понимая, что ляпнул лишнее. То, что я думаю на самом деле, пока лучше никому не знать. Даже эта девушка, первый человек в моей сознательной жизни, кто ко мне отнесся по-человечески, может подумать всякое о моих сокровенных мыслях. А я правда считал, что помочь тому, кто в беде, надо. Не просто нужно, а обязательно.

Я пролежал в раздумьях остаток дня и вечер. С одной стороны, не хотелось быть подопытным кроликом у государства. С другой, Несинский сулил хорошие суммы. В целом, условия меня устраивали. Оставалось лишь сообщить обо всём родителям. Урегулировать, так сказать, вопрос на высшем уровне. К полуночи так и не смог уснуть. Голова кипела от избытка мыслей, а ведь это ещё цветочки. Дальше будут люди в погонах с бесконечными расспросами, затем Иркутск, от которого неизвестно чего можно ждать.

Лиза давно выключила свет и пожелала мне спокойной ночи, но забыла зашторить окно. Я будто впервые в жизни увидел яркий молочно-белый диск полной луны. Это совершенно новое ощущение мне понравилось. Более того, я внезапно ощутил необходимость в движении. Вспомнив слова Николаича о том, что более или менее двигательные функции ко мне вернутся не раньше, чем через месяц-два, я осознал, что не выдержу столько. Тело чесалось и зудело, мышцы и сухожилия ломило от постоянной неподвижности. Несмотря на запреты врачей, я сам для себя решил, что можно. Попробовал шевельнуться, и у меня получилось, хотя попытки отдались в разных частях тела тупой болью. Я заставил себя сосредоточиться и сквозь боль привстал на локтях, как и тогда, во время конфликта за яблоко с учеными Несинского. В глазах помутнело, но теперь я мог осмотреть всю палату и держался надежно. Продолжив через боль свое занятие, я не упускал из виду луну, которая будто манила меня и придавала сил. Не знаю, сколько я так промучился. Кровь бухала в висках, мышцы не слушались, тело будто пронзили сотнями длинным игл, но я стоял у окна и во все глаза пялился в ночное небо, а с лица моего не сходила улыбка, искорёженная болью...