Текст книги "Листья полыни"

Автор книги: Алексей Семенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)

Мало кто из тех, кто слышал о могуществе ловца снов и стремится получить от него услугу, знает, что, добывая из чужого сна слова или вещи, а также людей и животных, они неизбежно проникают в те дни и годы, когда были произнесены речи или обитали существа, потому что всякий сон – это память о том, что случилось с кем-то другим. Извлекая память прошедшего, они приумножают ту память, что есть и без того, в настоящем. И в этом нет дурного. Однако же, извлекая лишь память, нужную тем, кто платит золотом, они делают прошлое таким, каковым владельцы золота хотят видеть его. Получается, что они торгуют прошлым, отдавая его тем, кто не умеет обращаться с ним и ленится видеть то, что есть и было, и стремится видеть лишь то, что желает. Как известно, такие соблазны внушает людям шайтан, и горе тому, кто отдаст свою память, а значит, и душу шайтану. Чем более будет в настоящем памяти, угодной и подвластной шайтанам, тем менее будет на земле от богов и тем более умножится зло, чего люди не должны допускать, если они верны богам. Оттого никто еще не был счастлив, узнав или получив нечто за деньги от ловца снов.

Когда же ловцы снов сами погружаются в сладкие воды сновидений и отдаются их течениям, шайтан не может совратить их, поскольку они не следуют соблазну, но движутся путями богов, преумножая в настоящем прошлое не так, будто бросают горсть золота в сундук, а будто вкладывают новый камень в стены и купола прекрасного дворца. Шайтан может лишь исказить и испортить добытое ими, но тогда он должен будет потрудиться над этим и не сможет совершить того большего зла, какое совершил бы, сделай ловец снов работу за него.

– Твои речи туманны, Булан, – заметил Мансур. – Они были бы уместны при дворе шада, когда он собирает мудрецов и желает рассуждать о вечности, нежели здесь, на караванной тропе. Здесь место для занятных историй, потому что все устали от дневных забот. Ты ведь и сам помощник Шегуя здесь и, наверное, утомился. Зачем же ты говоришь о том, чего не разумеют и ученейшие?

– Ты сам просил рассказать тебе, как я беседовал с ловцом снов, – ответил тот, кого звали Буланом. – Если тебе неприятны его рассуждения о намерениях тех, кто владеет золотом, докажи, что твои намерения не таковы. Что же до занятных историй и рассуждений о вечности, то любая занятная история и есть рассуждение о вечности, а рассуждение о вечности, стало быть, самая занятная из историй. И это так, поскольку вечность принадлежит богам, а людям всегда интересно узнать о них и их делах. И караванная тропа – наилучшее место для бесед о вечности, если мы уповаем на богов, следуя ей. Но ты прав, и следует поведать одну из историй ловца снов, ибо она любопытна и поучительна.

Произошло это в Халисуне, где почитают одного бога и мудрецы сведущи о путях звезд и тайнах начертанных знаков. Совсем недавно, по словам ловца снов, там жила принцесса – так назвали бы ее мы, потому что на языке Халисуна ее титул и называется иначе, и означает нечто другое. Может быть, она жива и до сих пор, я не знаю, так как несколько лет не бывал в Халисуне. Люди говорят, что красота ее необычайна, но отнюдь не тем, что совершенна – можно отыскать немало женщин и дев, чьи черты и облик можно назвать прекраснейшими в сравнении с ней, – а тем, что она преображается. Бывают утра, когда в саду ее дворца, где множество растений, привезенных со всех концов земли, срезают розу и приносят ей. Это всегда случается перед рассветом. Тогда она ждет, пока первый солнечный луч упадет на эту розу, лежащую в свежей воде родника, и роза, воспринимая луч, становится цвета солнца, то есть способна быть от нежно-розовой до ослепительно золотой.

Никто не знает, чем достигается это. Одни говорят, что особенность заключается в розах в саду принцессы, ибо ей нет равных во всем Халисуне в познаниях о свойствах цветов и иных растений. Другие возражают, намекая на то, что принцессе известны некие тайны волшебства и она умеет расчислить утро, когда следует соединить розу и луч, зане ей мало отыщется равных в знании явлений и символов. Третьи же утверждают, что тайна в самой принцессе, поскольку каждое такое утро она вплетает розу в волосы и тогда во всем Халисуне нет никого красивее ее. Четвертые же – и я бы сказал, что они правы более чем остальные, – просто смотрят на красоту девы с цветком в волосах и становятся от этого на один день счастливее. К следующему утру роза засыхает, и до нового такого утра принцесса становится такой же прекрасной, как и многие другие женщины.

Но случилось, что розы не распустились, и принцессе нечего было отдать лучу к назначенному утру. Должно быть, розы в саду дворца и вправду не самые обычные, если принцесса призвала ловца снов, чтобы он добыл ей к утру такой цветок, хотя бы он был из ее собственного сна. Принцесса никого не допускала в свои сны и даже спала в опочивальне, где были одни только зеркала, установленные так, чтобы любой сон запутался и остался в их зеркальном лабиринте. Просыпаясь, принцесса смотрит наяву свой ночной сон и лишь тогда открывает дверь опочивальни. При этом, поскольку она видит свой сон сразу, целиком, она не тратит на то, чтобы рассмотреть его, столько же времени, сколько провела во сне, и потому успевает за одну жизнь прожить две.

Ловец снов пришел к принцессе тайком. В Халисуне ведь не принято, чтобы девушка знатного рода проводила ночь наедине с незнакомым мужчиной. Но случилось так, что один из чиновников заметил его и запомнил до времени.

Принцесса заснула и на этот раз не отворив двери опочивальни, так что ловцу снов незачем было трудиться и самому входить в ее сон. Но видеть сон, пойманный в особые зеркала, и войти в него – в этом та же разница, что видеть розу на картине или в саду. Первую можно рассматривать и размышлять о ней, всякий раз в мыслях вплетая ее в волосы любимой. Вторую можно просто срезать и отдать ей, и она вплетет ее в свою прическу, чтобы стать еще краше на время, пока роза жива: но это – только однажды.

И он вошел в сон принцессы. Там стояла ночь и было холодно, как никогда не бывает в Халисуне. Весь сад принцессы замерз, и, конечно же, розы не смогли вынести такой стужи. Самому ловцу снов тоже стало холодно, потому что при подобном морозе вода превращается в снег и лед. Он вышел ненадолго из сна принцессы и стал прислушиваться, нет ли рядом какого-нибудь другого сна, где можно было б разжиться теплой вещью. И услышал сон огромного волка, доставленного принцессе от полуночных гор и посаженного в клетку. Волку снилось, что он снова попал на заснеженные плоскогорья и, отлиняв по осени, ходит в зимней шерсти. Ловец снов оделся в густой и теплый мех и в таком странном виде снова отправился в сон принцессы.

Там по-прежнему гулял пронизывающий ледяной ветер, было темно и пусто. Дворец превратился в руины, и только странные твари с незнакомым запахом копошились где-то в их глубине, под снегом. Волк поднял морду к небу и увидел, что рисунок звезд стал иным, отличным от того, что есть в это время над Халисуном. Ловцы снов знали, как расчислить пути звезд не только по дням и ночам, но и по векам и караванам веков. И он понял, что такие звезды встанут над Халисуном в каком-то будущем. Это не могло быть будущее самого ловца снов или принцессы, поскольку вышло бы, что они заглянули за свою смерть. Это было чье-то будущее, для которого человеческая смерть неведома.

Получалось, что некто умеющий входить в чужие сны достал из будущего лютый холод и вошел с ним в сон роз, чем и убил их. Розы же, несомненно связанные с принцессой, – иначе как объяснить ту волшебную перемену, происходившую с девушкой, когда она вплетала в волосы розу? – послали ей знак о том, почему они не смогут сопровождать ее на этот раз. Необходимо было взять след, и волк, принюхавшись, пошел по следу чужого будущего, пахнущего морозом.

Делать это было нелегко, потому что нужно входить в сны множества людей и для этого, а сны слышны вовсе не так далеко, как мнится многим, хотя и не так тихи, как кажется большинству. Но в Халисуне очень строг порядок входа в ту часть города, где стоят дворцы, и была надежда, что обладатель смертоносной для магических цветов стыни находится поблизости. Из сна принцессы он попал в сон звездочета, спящего на своей башне дожидаясь условленного часа для наблюдений. В его сне в холодных безднах за мгновения звезды совершали путь, на который отводятся тысячелетия. Сам звездочет стоял на кургане, посреди неприветливой и унылой зимней степи. Тогда ловец снов перешел к следующему сну и понял, что это сон вороного коня, стоящего в конюшне на постоялом дворе близ самых ворот Внутреннего города. Коню снилось, что скоро он покинет эти пугающие стены, где пахнет сталью, глиной и жареным мясом животных, а не ковылем и землей, и пойдет махом по степи, ломая замерзшую траву, с которой с шуршанием осыпается иней и длинные языки снега вытянулись с полуночи на полдень. Пойдет махом встречь хозяину. Хозяин ждал его под незнакомыми коню звездами. Это был доблестный воин из мергейтов в добром белом халате, и сабля с елеманью была заслужена им, потому что у мергейтов не делают таких сабель. Коня не тревожили новые звезды: он всегда следовал за водой и травой, а звезды не пахли. Хозяин спал тут же, свернувшись у передних копыт коня и накрывшись попоной. Ему снилось, как он пробирается на своем вороном меж обломков скал, по узкой и обрывистой тропе, в пустынном, а скорее, опустошенном глухом краю. Солнце клонится к закату, и сквозь пыль и песок солнце светит кровавым лучом. На уступе его встречает другой всадник, тоже мергейт, с красивым, но злым лицом. Тот, кто спал у ног коня, протягивает ему розу. Ловец снов не знал, та ли роза нужна принцессе, и стал ждать, хотя, по всему, роза эта не была обыкновенной, зане лучилась и свет ее был чище и краше падавшего в пыльную тень солнца. Мергейт, что поджидал наверху, взял розу так, как берут деньги для того, чтобы купить женщину или власть. Взял и стал подниматься выше, туда, где в отвесной уже стене, залитой алым светом, чернело отверстие пещеры. Что было там кроме холода, ловец снов не знал. Но там не было бога, а значит, путь его лежал прочь от пещеры. И он вошел в сон мергейта и взял оттуда розу.

Она оказалась точь-в-точь как те, что появлялись время от времени в прическе принцессы, не наделенная никаким цветом, кроме всех цветов солнца. И аромат ее был таков, какого нет у тысячи самых редких целебных трав. Принцесса очнулась ото сна и ужаснулась увиденному и хотела было закрыть ладонями обожженное холодом и взглядами чуждых звезд лицо, но тут взгляд ее пал на розу, и мерзлый купол будущего неба раскололся и весь пошел трещинами и растаял, не оставив и капли мертвого будущего в опочивальне.

– Щедро ли отблагодарила принцесса спасителя розы? – осведомился тот, кого звали Мерваном.

– Щедро, но вовсе не так, как полагаешь ты, – отвечал тот, кого звали Буланом. – Он вынужден был провести в опочивальне целый день, ибо иначе его бы заметили слуги и стража. А принцесса вновь предстала перед двором и народом с розой, и все любовались ее красотой. А едва последний солнечный луч угас, принцесса вернулась и, опустив розу в чашу с обычной на вид водой, превратила ее в золотое колесо, схожее с обычным изображением солнца. В ступице этого колеса было отверстие, глядя сквозь кое можно было увидеть вещи, недоступные простому глазу. Не просто вещи, но сути вещей, не тени чувств, что пробегают по лицу, но сами чувства. Не тени помыслов, что дают взгляды и слова, но сути помыслов.

Однако на выходе из ворот Внутреннего города ловца снов схватила стража. О подарке принцессы никто не знал, и никто не стал искать его. Один придворный, видевший, как мужчина проник во дворец принцессы, не рискнул обвинить саму принцессу, хотя жаждал именно этого, но не преминул сказать, где он заметил незнакомца, обвинив того в дурных намерениях. Надо ли говорить, что молва о том, что некто проникал во дворец принцессы, а теперь ему грозит смертная казнь, облетела Халисун с быстротой ястреба?

– Куда же спрятал колесо этот ловец снов? Уж не проглотил ли? – насмешливо спросил Хайретдин.

– Он спрятал его в чей-то сон, услышанный из далекого далека, – отозвался Булан. – Ибо в этом сне, принадлежащем неизвестно кому, успел увидеть дивной красоты розу, выкованную из золота.

– И он утратил его? – с сожалением вопросил Мансур.

– О да, – подтвердил рассказчик. – Его бросили в темницу, откуда обычно не возвращаются. Но ему повезло, ибо в темнице он оказался не один.

– Кого же он мог встретить там? – усомнился в истинности истории один из купцов. – Насколько мне ведомо, в Халисуне не держат людей в темницах по двое, тем более тех, кому назначена смертная казнь за дерзновение против обитателей Внутреннего города.

– Ты говоришь верно, но разве я сказал тебе, что он встретил там человека? – мягко возразил Булан: видно, ему не слишком глянулось, когда его речь пересыпали мелкими, как песок, вопросами. – В темнице он повстречался с шайтаном. «Я знаю, зачем ты здесь, – сказал шайтан, – и, если ты добудешь для меня одно из попавших к тебе, но утраченных тобой сокровищ – розу в волосах принцессы, золотое колесо из розы принцессы или саму принцессу, – я спасу тебя от казни. Ты все равно прошел мимо той сласти, что дана тебе богами. А все благое, упущенное, потерянное и промотанное человеком, так или иначе попадает к нам. Разве не это истина? Поэтому помоги мне найти одно из трех и без того принадлежащих мне, и ты еще сумеешь, может статься, обрести что-то новое, и боги простят тебя. И во всяком случае, они не осудят тебя за то, что ты не смог избегнуть неизбежного».

– Он поверил шайтану? – с трепетом прошептал Хайретдин, видевший, как он говорил, однажды шайтана.

– Конечно, шайтан может солгать, – согласился Булан. – Но разве ты предпочел бы поверить стражникам Халисуна? Итак, шайтан предложил ему обменяться личинами, и ловец снов согласился на это. Увидев поутру в темнице давешнего узника, беседующего с саккаремским шайтаном, стражники бросились к жрецам халисунского бога, и те принялись чертить знаки и выкрикивать заклинания, а после воскурили дымы и велели шайтану убираться из города, что ловец снов и сделал как можно быстрее. А шайтана повели на казнь, и каково же было разочарование стражей, когда утром после утра казни выброшенные воронью тело и голова казненного исчезли.

– Чем же кончилась эта история? Воистину она не была скучна, но покуда я не вижу в ней назидательного, – заметил Мансур, когда Булан прервал на этом месте повествование, чтобы выпить немного вина.

– А ты как думаешь, Мансур? – хитро проговорил Булан. – Шайтан взял то, что ему причиталось, кроме одного. Ловцу же снов остается, во исполнение данного слова и дабы вернуть себе свое обличье, искать это третье. Вот он и ходит по караванным тропам от самой полночи, от Галирада в сольвеннской земле до Мельсины на последнем полудне, и ищет то, что спрятал когда-то в непонятно чей сон.

– И правда, это поучительно, – кивнул Мансур. – Нельзя отказываться от даров, что даются богами, а хуже того не видеть их. Каждому боги дают свое, и каждый может взять это свое, а кто-то проходит мимо, а после сетует на шайтана. Вот и ответ тебе, чужеземец, – обратился он к Некрасу. – Ты можешь думать иначе, но я беру свое и не мешаю делать это другим. – И купец с удовольствием погладил роскошный перстень с самоцветом, как видно недавно приобретенный.

– Может, и так… – кивнул Некрас и осекся: Булан приблизился к огню, чтобы раскурить изогнутую трубку, которую набил каким-то пахучим зельем, и на шее у него кудесник увидел отчетливый белый шрам, рассекавший пополам горло. Присев у огня и выпустив первую струю казавшегося белым даже в ночной тьме дыма, Булан обратился на миг лицом к Некрасу, и внутри его карих человеческих глаз венн вдруг увидел другие, смаглые и цепкие.

Это длилось лишь мгновение. Булан встал и снова отступил почти за круг света.

– Пускай теперь Хайретдин поведает нам, как он встретился с шайтаном, – пожелал Мансур, и все поддержали его. Всем было любопытно, таков ли шайтан в своих поступках, как описал его только что Булан, и на что еще он способен.

– Это очень короткая история, – сразу разочаровал многих Хайретдин – невысокий тщедушный человечек с клочковатой бородкой, с печальными глазами, уже немолодой, одетый в добротный, но не дорогой халат. И перстней на его пальцах было всего лишь два, да и те не слишком большие. – Я шел с караваном из Халисуна на Хорасан, и было это как раз между двумя нашествиями мергейтов Гурцата. Мы подходили к границам Аша-Вахишты и были как раз в том пустынном краю, где тропа начинает взбираться на перевал горного отрога, тянущегося откуда-то из полуночных и восходных земель, где, говорят, обитают венны и вельхи.

Перевал этот, как вы знаете, почтенные, весьма коварен, ибо состоит из двух высоких седловин и узкой, как щель, и глубокой долины меж ними, где всегда стоит густой туман, если не идет дождь. Вот и в тот раз, едва мы взобрались на седловину, в лица нам тут же ударил ветер, будто огромная птица Рухх начала махать своими крыльями. Пошел дождь, очень холодный и густой, так что наша одежда вмиг пропиталась влагой и стала мокрой насквозь. К тому же тучи плыли так низко и были столь темны и густы, что скоро в десяти шагах стало невозможно разглядеть что-либо. Затем дождь смешался со снегом, и многие стали замерзать. Одни говорили, что следует поскорее преодолеть седловину и укрыться в долине, в лесу. Другие, у которых животные были слабее, а товара меньше, а значит, и рисковали они большим, так как были беднее, убеждали караванщика вернуться и переждать ненастье. Мой верблюд и вовсе отказался идти вперед и остановился. Видя такое, караванщик сам повел одну часть каравана вперед, а другую поручил своему помощнику, дабы тот отвел лишившихся сил и мужества обратно за перевал.

Мы повернули, но даже назад это упрямое животное не желало торопиться, видно решившись провести все это время на одном месте, и вскоре я, занятый непрерывными пререканиями с верблюдом, сам не заметил, как отстал. Поскольку видно было ужасно, как я уже сказал, то я побоялся сбиться с тропы и загнал верблюда за небольшую скалу. Дождь и снег там были не слабее, но вот ветер все же разбивался о гранит и не столь досаждал. Вокруг росли оборванные и изломанные ветвями падубы, а землю устилал папоротник. Я встал между скалой и верблюдом и вытащил из котомки сухой и плотный плащ, какие носят рыбаки у калейсов, и под ним укрылся, молясь о том, чтобы буря поскорее унялась. Тогда я смогу спокойно дождаться на тропе тех, кто сумел отойти назад.

Но, как видно, я молился не слишком усердно и чистосердечно, либо же грех мой был более тяжким, чем думалось мне, ничтожному, потому что вскоре сквозь завывания ветра и шелест дождя я различил иные звуки: некое кряхтение, ворчание и причмокивание. Я было посчитал это капризами ветра, но, увы, ошибся, потому что вслед за звуками сверху со скалы стали скатываться мелкие камни, а потом с шумом и треском вниз, оказавшись в трех саженях от меня, рухнула огромная косматая туша.

Я ожидал увидеть волка, горного кота или вепря, но все оказалось хуже, потому что, когда туша вдруг ловко вскочила, несмотря на свою величину и тяжесть, на задние лапы, я понял, что это обезьяна-людоед, каких в горах осталось совсем немного. Чудище обнажило мерзкие желтые клыки и, ухая и пригибаясь, доставая длинными передними лапами себе до колен, стало приближаться ко мне. Я вытащил меч, но что я мог против исполина пяти локтей росту? Обезьяна вдруг метнула вперед толстую, узловатую, как корень старого дуба, лапу, и схватила верблюда. Верблюд рванулся, чтобы бежать, но сила обезьяны была столь велика, что верблюд мог только орать, а чудище начало подтаскивать его к себе, нагибая вниз и набок его голову, стараясь сломать верблюжью шею.

Конечно, я мог воспользоваться этим и убежать, но верблюд и поклажа составляли чуть не все мое состояние, и я решился защищаться. Я пролез под брюхом у верблюда и полоснул мечом по мохнатой, заросшей черной шерстью лапе. Обезьяна хрюкнула, будто кабан, и. тряхнув покатой башкой, отмахнулась от меня так, что я едва увернулся, а потом снова вцепилась в бившегося изо всех сил верблюда. Тогда я снова улучил миг и попытался всадить меч врагу в бедро. Но проклятое отродье шайтана упредило меня, и я получил такой удар в грудь, что искры из глаз посыпались, и упал навзничь. Хорошо, что я не ударился о корень, ствол или камень, не то не миновать бы мне гибели. Я снова вскочил, подобрал камень и швырнул его в голову мерзкой обезьяны. Но та, словно игрушку, поймала его лапой и готова уж была, как мне думается, огреть этим же камнем моего верблюда.

И тут случилось чудо, какого мне еще не доводилось наблюдать. Из-за скалы вдруг метнулось мощное серое тело и, распластавшись в высоком прыжке, вцепилось в лапу обезьяны и повисло на ней. Обезьяна взревела и выронила камень, а потом попыталась стряхнуть цепкого противника. Но не тут-то было! Огромная, больше лесного волка, собака столь крепко сомкнула челюсти на обезьяньей кисти, что, будь это рука самого крепкого на земле человека и будь она помещена в перчатку из самой прочной кожи, эта рука все равно была бы измочалена, сломана и порвана. Собака висела на передней лапе у злодея в обезьяньем обличье и, как ни трясла обезьяна ею, не хотела ослабить хватку.

Наконец обезьяна отпустила верблюда и шагнула к скале, чтобы расшибить собаку. Но тут же пес разжал зубы. Обезьяна попыталась схватить или ударить его, но пес отпрыгнул в сторону и, коротко бросившись вперед, схватил врага за подколенное сухожилие. И наверное, разорвал его, потому что, вместо того чтобы повернуться в его сторону, исполин рухнул на правое колено и заревел громче бури, а глаза обезьяны стали кроваво-красными от боли. Пес опять отпрыгнул и стал рыскать вокруг чудовища, которое уже не помышляло о верблюде. Он вскочил обезьяне на загривок и рванул ее за ухо. И тут же снова оказался в трех саженях от нее. Так он кружил, то приближаясь, то отскакивая, глухо рыча, обнажив крупные белые клыки. Несколько раз бросался он на врага и всякий раз уходил невредимым. Обезьяна рычала и свирепела, пытаясь добраться до пса и все же не оставляя помысла захватить верблюда. Но и силы владыки гор были не беспредельны: приволакивая раненую лапу, великан скрылся в россыпи камней, а пес провожал его, щеря клыки.

Я, благодарение богам, наконец уговорил верблюда идти. Дождь немного утих, и чем дальше я шел, тем лучше была видна дорога. Чем дальше я шел, тем слабее были дождь и ветер, и вот всего-то через две версты я снова оказался в прохладном и сухом воздухе гор, и ничто не напоминало о том, что совсем недавно я оказался будто на судне, плывущем через кипящее гневом море. Внизу, верстах в пяти, я увидел огонек костра – там начинался лес – и рассудил, что это мои спутники. Но спуститься не было сил, и я, хотя горы вокруг были полны многих опасностей, решился заночевать под двумя камнями, над коими растянул свой кожаный плащ. Валежника вокруг было в достатке, и я быстро разжег костер. К тому же я знал, что где-то рядом бродит большой пес, а взгляд собаки, как вам известно, надолго отгоняет злых духов.

Но вот я посмотрел туда, куда уходила под уклон тропа, и увидел его, бегущего трусцой вдоль тропы. Очертания крупного серого тела уже таяли в поднимающемся из долин сумраке, как вдруг пес словно бы перекинулся через голову вперед, и вместо него я увидел на тропе фигуру высокого жилистого мужчины с длинными распущенными волосами, в серой рубахе. За спиной у него покачивалась рукоять огромного меча! Человек этот прошел еще немного и скрылся в камнях. Я был сам не свой от страха, однако ночь миновала без угроз для меня. Наутро, когда мои товарищи поднялись ко мне, мы без труда одолели перевал.

– Ты действительно рассказал занятную историю, – подытожил Мансур, ибо говорить здесь первым было его правом. – Оборотни часто встречаются в пустынных местах, хотя в городах их не меньше. Однако почему ты утверждаешь, что видел шайтана? Ведь этот дух в образе пса помог тебе справиться с бедой? Где же поучительность твоей истории?

– Как же не видишь ты ее, почтенный?! – воскликнул Хайретдин. – С тех пор нет мне покоя, пускай дела мои пошли удачнее, несмотря на войны и разорение. И даже это настораживает меня. Разве добрые духи оборачиваются, перекинувшись через себя, псами? Где ты слышал о таком? Разве вмешиваются они таким образом в жизнь людей? Нет, они лишь направляют людей на благие мысли, слова и поступки, и только духи зла действуют открыто. Шайтан оказал мне услугу и скоро потребует за нее плату. И я страшусь этого мига. Мне нравится совершать благонравные дела и произносить благонравные слова, благо достаток мой от этого умножается. Но выходит, что началом умножения его стало деяние шайтана, и это тревожит меня, значит, шайтан идет за мною след в след, и я не могу увидеть его и сойти с дороги шайтана.

– Что ж, может, ты и прав, Хайретдин, – заключил Мансур и зевнул. – Возблагодарим богов за бестревожный сегодняшний путь и тихую ночь. Да не встретятся пути нашего каравана с путями шайтана. Доброго вам ночлега, почтенные, и благодарю за столь удивительные и поучительные рассказы. Таких не услышишь порою даже на мельсинском торгу, – лениво закончил он, бросил несколько золотых Шегую как хозяину огня и ночлега, ибо в пути старший караванщик всегда был хозяином, и в сопровождении стражников и слуг удалился к раскинутому уже просторному шатру.

– Значит, ты видел, как серый пес спускался с перевала в сторону пути на Халисун? – спросил вдруг Булан.

– Истинно так, Булан, – кивнул Хайретдин. – И да услышат боги слова почтенного Мансура, ибо я не хочу, чтобы моя встреча с шайтаном произошла скоро. Я не волшебник, во мне нет ни силы, ни мудрости, ни страсти противостоять шайтану, и я очень боюсь его.

– Значит, серый пес идет на Халисун… – неизвестно про что и неизвестно кому проговорил Булан. – Не настало ли время и для твоей повести, почтенный Шегуй? – отчетливо произнес он. – Час Быка еще не миновал, а его надлежит проводить в кругу у огня, чтобы злые духи не могли навредить нам, путникам.

Мергейт все это время сидел невозмутимо на потертом уже коврике и покуривал такую же трубку, какая была у Булана. Он поднял взгляд, глубоко затянулся, отложил трубку. Потом отхлебнул из большой и простой черной глиняной кружки горячего напитка.

– Что ж, услышьте и мою повесть, – начал он, тряхнув прямыми черными волосами. – Она не будет длинна, как не длинна ночь, проведенная за беседой, в сравнении с пустынным днем покинутых холмов. И она не будет коротка, как коротка ночь с любимой в сравнении с усталостью от любви. Если сегодня заговорили о шайтане, то я расскажу вам о том, как можно обмануть шайтана без вреда для себя и при этом проникнуть в такие области жизни, которые прежде были для тебя областями смерти. Кто не знает, о чем я веду речь, я скажу проще: это такие места, которые многие именуют прошлым и будущим.

Это действительно места нашей смерти, потому что там мы не живем. А шайтан может попадать туда без большого труда, потому что он не живет по-людски, а значит, и не может по-людски умереть. Более того, шайтан связан со смертью так же крепко, как человек с богами или богом у тех, кто почитает одного бога, как в Халисуне. И если человек живет во времени только там, где благословят его боги, то шайтан существует в любой области смерти, то есть во всем времени. И разгуливает по этому времени, как ему прикажут другие шайтаны или как ему заблагорассудится, опасаясь заглянуть только в вечность, ибо вечность есть только у богов и там шайтан неизбежно обратится в человека. И он боится этого, хотя подспудно мечтает об этом превращении.

Всем известно, что шайтан ничего не умеет сам и способен лишь извращать дела, мысли и слова людей и богов. Поэтому всякому, кто хочет жить праведно, следует почаще оглядываться назад: не стоит ли за его спиной шайтан? Однако, оглядываясь на шайтана, человек отворачивает свое лицо от богов и тем самым теряет долю их благодати. Потому жизнь людей проходит между владениями богов и шайтанов, и межа пересекает души и сердца человеков. Впрочем, праведно жить хотят все, и некоторые слишком тянутся к сласти и благодати, забывая о шайтане за спиной, а другие чересчур страшатся шайтана и забывают постепенно, какова сласть и благодать, и теряют их вкус. Таков удел человека, и он достоин скорби, но достоин и радости, ибо, то глядя вперед, то оглядываясь, человек отличает добро от зла и свет от тьмы.

Случается, однако, что некоторым людям удается попасть след в след другому человеку, и тогда, как и следует ожидать, первое, что увидит такой человек впереди, будет спина шайтана, неотступно следующего за впереди идущим. За каждым из нас следует свой шайтан, но это не значит, что число людей и шайтанов одинаково, ибо один шайтан может поспеть за многими людьми, некоторым мало и двух шайтанов, а иные – их, правда, совсем почти не осталось – гуляют по свету свободно. Есть и шайтаны без людей, поскольку помимо людских дум, слов и дел у шайтанов находится немало работы. Не стоит думать, что шайтан всемогущ, коли может пройтись по прошлому и будущему: ему ведь видна только часть прошлого и часть будущего, а целого объять он не может, и это по силам только людям. Все, что есть в настоящем и будущем, было заключено в первом человеке, и поскольку человек лишь частично принадлежит шайтанам, им доступна лишь часть человеческого знания. Беда лишь в том, что человеку затруднительно собрать это знание воедино, и шайтаны мешают людям в этом, страшась их могущества. Кроме того, люди ограничены в передвижении настоящим.

Но когда человек видит перед собою спину шайтана, он не должен бояться, ибо шайтан не отбрасывает тени и не боится, что на нее наступят, а потому никогда не оглядывается назад. Есть разные способы, которыми шайтан выходит из одного времени и попадает в другое. Важно лишь заметить его, а там уж он не ускользнет, и ты сам не заметишь, как вслед за ним окажешься вовсе не там, куда хотел попасть. А возвратившись, увидишь на старом месте совсем не то, что ожидал там оставить. Я знаю, например, что земля не стоит на месте и движется по времени гораздо медленнее, нежели человек, но настолько быстро, елико это возможно. Прошлое прирастает к земле, точно короста, и потому земля постоянно, незаметно для людей, растет. У шайтана может оказаться меч настолько острый и твердый, что способен пробить коросту прошлого. Вот в этот лаз шайтан и пропадает время от времени, и жрецы и праведники тщетно ищут его, а он, спрятавшись за отворотом времени, следит за ними, как мышь из щели следит за котом, а после, когда переполох уймется, выходит обратно и занимается тем, чем занимался и прежде.