Текст книги "Листья полыни"

Автор книги: Алексей Семенов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 26 страниц)

А человек, когда он идет вслед шайтану, может попасть в будущее и прошлое и там найти недостающую часть исконного человеческого знания. Важно только успеть отдать его другим, потому что нельзя забывать о шайтане, который крадется вслед за тобой…

– Скажи, Шегуй, – вымолвил Мерван, – не боишься ли ты, что шайтаны, услышав тебя, тебя же и убьют, дабы более никто не услышал того, что говорил ты сейчас. Убьют тебя и всех нас. И не слишком ли ты неосторожен, выдавая шайтану свой секрет? И как определить теперь, просто ли человек с мечом, точащий лезвие о камень, встретился мне или то шайтан, срезающий коросту времени?

– Нет, я не боюсь, – отвечал мергейт. – Потому что знаю об этом не только я и не я это открыл. И знаю, что шайтаны ведают о том же и в этом нет для них тайны, но если человек может понять, шайтан перед ним или нет, то шайтан никогда не поймет, что рядом с ним человек из будущего или прошлого. Не поймет потому, что, уснащенный знанием, такой человек никогда не выдаст себя. Иное дело, что шайтан может досаждать и вредить такому человеку из боязни перед его мудростью и завистью к его знаниям. А может даже погубить. Отличить же шайтана от человека с мечом еще проще, чем все то, о чем я вам рассказывал до сих пор. Как известно, меч не может принадлежать безродному человеку, и если уж у человека в руках меч, то у него есть и родовые знаки. Если же их нет, перед тобой шайтан. Иное дело, что шайтана могут принять в род, но тогда об этом роде идет молва, что он отмечен шайтаном. И точно, знак шайтана никогда не оставит такой род, пока не изведет его, потому что шайтан портит не только душу живущего сейчас, но и души его детей, покуда заключенные в нем. Сам шайтан давно исчезнет, а род будет нести его знак до конца.

Костер догорал, и час Быка сменялся часом Тигра. Спящие лошади начинали подниматься, чтобы бродить до рассвета и щипать росную траву. Собравшиеся у огня знали, что Шегуй закончил речь, ибо никогда не сидел он за беседой до утренней зари, а в начале часа Тигра выкуривал вторую трубку и шел отдыхать. Не знал только Некрас, но он слышал, как другие знают об этом, и все понял.

– Что ж, почтенный Шегуй, твои слова сказали мне, что я могу еще долго избегать шайтана, если буду осторожен, – повеселел Хайретдин. – Благодарю тебя за мудрое слово, и пусть эта ночь принесет тебе добрый отдых. Да пошлют вам боги добрые сновидения, почтенные!

Он встал, поклонился всем и удалился к своей палатке. Постепенно стали расходиться и другие. У потухающего костра остались только Шегуй, докуривавший трубку, Булан, тоже с трубкой, набитой таким же зельем, Мерван и Некрас.

Заклинатель звуков прислушался к тому, что происходит здесь, и услышал, что Шегуй и вправду спокоен и не боится ничего, точно владеет тем самым знанием, о котором говорил давеча, а вот Булан раздражен и не знает, на что ему решиться. Внимательно слушать Мервана Некрас не стал, ибо тот показался венну обычным охотником до золота, кои мало занимали венна и коим сам Некрас был непонятен.

– Скажи мне, Булан, – начал тогда Некрас непростой разговор, ибо понял, что только сейчас еще сможет взять тот подарок судьбы, мимо которого почти прошел. – Если ты и вправду шайтан – а ты шайтан и дал мне знать об этом, – почему не идешь ты с тем, в чьих видениях царит мрак, пришедший из нелюдского мира, а значит, должный быть приятным шайтану? Почему вместо этого, а ведь великие тысячи мог бы повести ты, ты охотишься за маленьким солнечным колесом? И зачем оно тебе, если ты и без того уже получил, как говоришь, розу, из которой оно сделано?

– Ты прав, называя меня шайтаном, – отозвался Булан, – хотя это лишь часть меня. И историю я рассказывал вовсе не для того, чтобы ты обо всем догадался. И не надо думать, что я могу только вредить и пакостить людям. Напротив, я никогда не сделаю вреда человеку одной со мной веры, а потому я хочу сойтись с ним, чтобы в действиях моих не было ошибки. Тот, кому принадлежит ныне золотой оберег, сделанный из волшебной розы, с его помощью входит в мои видения и через окно моей души смотрит на мир. Вот видишь, – заметил Булан Некрасу, – я говорю, что у меня есть душа и вера, и это так. Хотя бы поэтому я не только шайтан. И этот взгляд беспокоит меня, потому что за моим взглядом те, кому дано видеть, видят чужой взгляд, а в моей душе слышат присутствие незримого постояльца и потому не считают меня тем, кто я на самом деле есть. Вот и ты не думаешь верно, хотя и стараешься убедить себя в своей правоте.

Кавус и вправду тот самый ловец снов, с коим я поменялся личиной, потому что мне нужны были третьи глаза, дабы никто не мог заметить за ними вторых, принадлежащих обладателю золотого оберега. Но та личина, что я дал ему, вовсе не моя, а личина шайтана. Но только слепцы могут не признать в человеке человека, какую бы уродливую личину тот ни носил. А личина шайтана вовсе не уродлива. Я должен найти человека с золотым колесом в этом времени, чтобы дожить спокойно хотя бы оставшуюся часть отведенного мне. Если же говорить о том, в какую пещеру хотел отнести розу Гурцат – ты можешь не говорить здесь загадками, ибо Шегуй не принадлежит воинству Гурцата, – то я никогда не пойду с Гурцатом, и как раз потому, что он входил в эту пещеру. Если ты думаешь, что моя цель – извести человеческий и божий род, то ты ошибаешься, ибо эта цель недостижима и мы, шайтаны, не стремимся к ней. Все, что нужно нам, – не допустить людского возвышения, ибо тогда мы сгинем. Но сгинем мы и в том случае, если падут люди и боги. Но ты ведь знаешь человека, носящего золотой оберег. Почему бы не рассказать мне о нем? Возможно, я даже встречался с ним, и тебе не придется говорить много. А я в ответ помогу тебе, если смогу.

– Пожалуй, я соглашусь с тобой, если ты не лжу молвишь, – кивнул Некрас. – Когда и ты так говоришь и мне так слышится, что человек с золотым оберегом в сон Гурцатов заглянул и видит в нем черное облако, что проницать нельзя, то так оно и есть. Сиречь есть облако, и видит его Гурцат во сне. А когда так, то имеется человек – ловец снов, что может в этот сон заглянуть и все про то облако вызнать. Я вот могу, говорил уж, руду в глубинах услыхать, а в облако то – нет мочи! На то и надобен мне ловец снов. А ты его долгом обязал. Верить тебе, так я не верю. Но слышу, что пусть и шайтан ты, а вещи для людей полезные говоришь. А может случиться, и делаешь иной раз. Коли есть такой способ, чтобы с тобой уговориться, то вот как поступить надлежит: с тем, кто оберег золотой носит, я тебя сведу. Или скажу хотя бы, как найти его. А ты отпусти того, кого Кавусом звать. Пусть он в Гурцатовы видения проникнет, а я ему пособлю.

– Есть способ такой договор заключить, – молвил Булан и отчего-то глянул на Шегуя. Мергейт курил, будто ничего странного здесь не говорили, и сам не сказал ни слова против. Этого одобрения Булан, видимо, и ожидал. – Только ответь: зачем тебе знать, что скрывает в видениях Гурцат? Если он причинил тебе или твоему народу необратимое зло, то почему бы тебе просто не убить его звуком, например? Я знаю, что есть звуки, способные убивать. Зачем тебе рыться в его снах?

– Чудной ты, шайтан, – покачал головой Некрас. – Убить – на то много разумения не требуется. Что с того, что убьем? Кто поручится, что завтра десяток Гурцатов из степи не прибегут? Мне знать надобно, что за сила в нем, что такое его на зло толкает и что мне побороть надлежит. Знаю, что по степи сквозь сон Гурцатов катится глыба темная, она мне в моем деле помеха, зане звук ее не проницает. А когда так, то, встань такая поперек времени, ни я, никто иной к началу не доберется. И будем жить без главного корня – негоже это для рода людского. А когда будем знать, в чем причина, то дело ино пойдет: не Гурцат нам враг, а то, что им движет.

– Трудно ж тебе жить будет, раз так думаешь. – Булан поглядел на Некраса глубокими и грустными глазами. – Зло сокрушить, да еще по справедливости? Хорошо. Кавуса я отпущу. И слово даю, что тому, кто оберег носит, худа не сделаю…

Тут Некрас понял, что ровно так же, как он приноравливался к языку манов и саккаремцев, Булан просто, послушав Некраса лишь немного, стал беседовать на веннский лад.

– Хватит ли того, Шегуй? – обратился он вдруг к мергейту.

– Еще немного. – Старший караванщик разлепил наконец ставшие, казалось, каменными в своей сомкнутости губы. – Сам поможешь, если надо будет. И Кавусу, и Некрасу, и тому, кто оберег носит. И Серому Псу, о котором Хайретдин рассказывал.

Мергейт отложил трубку, обратился к кудеснику:

– Тебе странно, должно быть, что Булан спрашивает моего позволения? Наверное, странно тебе и то, что он лишь спрашивает, но не ждет приказаний? – Мергейт усмехнулся. – Что ж, это очень просто объясняется. Булан спрашивает не позволения, а лишь осведомляется о законе, ибо я лучше знаю его. Потому что я тоже шайтан, и мое пребывание шайтаном гораздо дольше, чем у него. Но я шайтан народа мергейтов, а он – народа вельхов с полуночи, и мы не можем ни приказывать друг другу, ни противодействовать. Но объединиться можем, если захотим. Сейчас мне противно то, что делает Гурцат, потому что он истребляет песнопевцев по всей степи, зане видит в них соперников себе. И может быть, он прав как властитель. Но я вожу караваны и сам слагаю песни и стихи и не считаю за справедливость потерю друзей из-за какого-то властолюбца. Но я не могу причинить зло человеку одной со мной веры, а потому могу лишь подсказать Булану, как действовать ему. Подсказать о законе, но не научить, как навредить Гурцату. Вот тебе я волен устроить козни, но не буду этого делать, потому что ты тоже искусно слагаешь песни и сказания и оттого тоже одной со мной веры, хоть никто никогда не строил храмов ее богам.

И историю свою я рассказал для тебя, пускай ты и занимаешься делом, которому мы, шайтаны, должны становиться поперек дороги. Дело в том, что над миром ныне темные времена, кои темны и для нас, поэтому сейчас мы можем даже помочь друг другу. Но это ненадолго. Лет через двести все может перемениться, а слишком большой свет – ты слышал то, что говорил Булан, – невыгоден нам. И тогда берегись!

Сейчас мы находимся во владениях манов, и никто не может судить здесь ни меня, ни Булана, или как там его зовут вельхи. А потому мы оба можем позволить себе немного больше, чем если бы эта стоянка была в Вечной Степи или на Восходных Берегах. Посему Булан может, если захочет, ответить на твои вопросы, если они есть у тебя. И помни, что договор с шайтаном, если он заключен не на твою душу, не может повредить тебе перед твоими богами или богом.

Сегодня я изменю обыкновению и не пойду отдыхать раньше часа Дракона, поэтому можете беседовать, не опасаясь никого. Тебе же, – обратился он к Мервану, сидевшему тихо, будто и не дыша, – здесь не будет работы. Можешь отправляться к своим ослам.

– Нет, я дослушаю, – глухо проговорил купец и снова замер, завернувшись в черный бурнус, словно большая черная птица, обхватившая себя крыльями.

– Тогда скажи, мил человек, как звать тебя по-вельхски? – задал Некрас свой первый вопрос, попутно прислушиваясь к Мервану. Но тот затаился так, что ни единого звука – ни дыхания, ни стука сердца – Некрас от него поймать не мог. «Не он ли тот, кто у нечисти души собирает, ровно в бездонную торбу?» – помыслил он, но тут Булан стал отвечать.

– Если ты полагаешь, что у шайтанов есть имена, то ты ошибаешься, – заметил собеседник Некраса. – Имена принадлежат богам, и те, кто отошел от богов, утрачивают и имена. Названия остаются лишь у телесных оболочек, которые шайтан, как известно, может менять. То, что вы, венны, называете нежитью, отнюдь не то же самое, что шайтаны, ибо могут жить и без людей и не отошли от ваших богов. Но я, как ты уже слышал, не вовсе шайтан; а потому имена у меня есть. На полночь от горного отрога, за перевалом, про который давеча говорил Хайретдин, у каждого народа для меня есть свое имя. Но искони я вельх, и родители нарекли мне имя Брессах Ог Ферт. Если тот, кто носит золотой оберег, помнит это имя, он поведает тебе обо всех встречах со мной.

– Скажи тогда, Брессах Ог Ферт, – продолжил Некрас, – правда ли, что ты носишь с собою тот самый меч, рассекающий время? И когда так, к чему делаешь ты это в дикой пустыне?

– Я опять должен заметить тебе, что не являюсь до конца шайтаном. И поскольку я большей частью человек, то поиски всего, что ищет человек, не чужды мне. Тот золотой оберег из розы способен не только проницать мои сны и беспокоить меня. Через него виден тот край и то время, где ждет покой. Такое видение недоступно шайтанам, ибо для них нигде нет покоя, они потому ниже людей и, только став людьми, могут обрести должную остроту взгляда. У людей иная судьба, но они, в отличие от шайтанов, не знают, что ждет их за притином преображения. Потому я, используя могущество шайтанов и знание людей, могу заглянуть за этот порог, но для этого мне нужно золотое колесо. Чтобы добыть его, я и заключил договор с ловцом снов Кавусом, для того дошел до розы и принцессы, но так и не обрел искомого, ибо не знал слова, способного открыть уста принцессы из Халисуна. В поисках этого слова я прошел тысячи верст по сухим степям, горам и пескам, повторяя путь знаний, которые есть у нее, и спрашивал у мертвых и живых народов, у руин и духов, даже открывал прошлое время. И ты и вправду великий кудесник, если сумел опознать эти отверстия во времени. Ты из тех, кто мог бы пойти вслед за шайтаном, если бы я был обычный шайтан.

– Почему, когда Хайретдин говорил здесь о своей встрече с шайтаном, ты сказал, что здесь появился некий «серый пес», и что известно тебе о Серых Псах? – спросил Некрас, желая понять, что знает о нем и Зорко Зоревиче тот, кто зовется Брессахом Ог Фертом, и чем может им помочь.

– Тот, кому принадлежит золотой оберег, должен знать, что в его сердце есть осколок моего меча, разрезающего время. Но эти мечи особой породы, и, если даже их разбить на множество осколков, они все равно когда-нибудь собираются воедино. Мне неведомо, что случится с моим мечом в грядущем, потому что у каждого свое грядущее, и только перекресток этих будущих пространств определит то, что будет истинно в вечности. И я не знаю, какая судьба ожидает мой меч. Но я вижу, что некто из той будущей поры, сумевший попасть в наше прошлое, идет вслед за моим мечом. Серым Псом я называю его, оттого что он способен менять обличья и представать в двух образах: человека и огромной серой собаки.

– Благодарю тебя, – кивнул Некрас, смекая, что о Серых Псах Брессах Ог Ферт сведущ не слишком. – И последнее, что ныне хочу узнать у тебя: скажи, как вышло, что едва начали мы беседу, как ты уже вызнал веннское наречие?

– Нетрудно сказать, – улыбнулся Брессах Ог Ферт, и в первый раз кудесник увидел, что тот, кто звал себя Буланом, надев чужое обличье, и впрямь не совсем нечисть. – Есть только два языка на свете, кои различны меж собой: мужской и женский. Известно ли тебе, что шайтан не может иметь потомства, даже если ляжет с женщиной? А я смогу, если увижу то, что мне суждено увидеть, посмотрев в золотой оберег. И случится это тогда, как и у всякого человека, ибо даже эту межу двух языков можно преодолеть и тогда возникает один язык под названием «любовь». Но он – свой у каждой пары, и только у всех богов вместе и всех людей вместе есть все рекла этих языков. Ловцы снов и вы, ловцы звуков, собираете эти рекла, но никогда не соберете их все. Можно собрать рекла одного народа, и я слышал о человеке, который собирает эти рекла для народа вельхов и толкует об их значении.

Говорят, что он делает это необычным образом, ибо пишет не на пергаменте, бересте или бумаге, но на ткани рубах своих врагов, сраженных в бою. А место, где толкование одного слова сменяется толкованием о другом, он отмечает по кровавому следу, оставленному его мечом. Я слышал, что он великий воин и в битве в вашей полночной стране один обратил в бегство целую сотню мергейтов. Великий мергейтский воин Эрбегшад, лучший клинок в Вечной Степи, повстречавшийся нам на этом пути, рассказывал мне об этом. А о книге, что пишет этот венн, поведали Эрбегшаду плененные венны, и так сотник узнал этого человека в битве.

Теперь я рассказал тебе все, что ты желал знать. Не настало ли время и тебе сказать о том, где искать мне человека, владеющего золотым оберегом?

– Это сделать нетрудно, – молвил Некрас, – тем паче что ты уже многое о нем знаешь и мог бы найти его и без моих указаний, сделай ты в своих помыслах один невеликий шаг. Но ты не только не совсем шайтан – ты еще и не совсем человек, и то, что есть в тебе от шайтана, не дает тебе сделать этот шаг самому, потому что ты способен лишь быть за спиной у человека. Имя его я назову тебе лишь тогда, когда мы вместе с тобой окажемся у Кавуса и ты вернешь ему личину и снимешь зарок, но того, что я скажу теперь, хватит тебе и без имени. Это тот самый человек из народа веннов, из рода Серых Псов, что пишет книгу на непонятном языке, буквицы коей книги выводит на полотне рубах, снятых с поверженных врагов, и действительно красные линии в этой книге красны, зане прочерчены его мечом. Мне неведомо, как был разбит мергейтский сотник Эрбегшад, зане я вышел в земли за великой Светынью раньше этой битвы, но доподлинно могу сообщить тебе, что того, о ком я говорю, называют в наших землях за глаза Вельхом, он ездит на серой кобыле, приведенной им с Восходных Берегов, и его сопровождает большой черный пес, у коего нет клички. И если тебе придет злой умысел на этого человека, то сначала ты встретишься с собачьими клыками, а это грозное оружие, как ты узнал из повести Хайретдина. А каждый Серый Пес – брат для каждой собаки.

– Того, что ты сказал, вполне достанет мне, – кивнул Брессах Ог Ферт. – Я выполню то, что обещал, и он увидится с ловцом снов. Теперь я знаю, где и когда встречал я именно этого человека, и знаю, как его отыскать. Я даже знаю его имя, ибо он не называется по-другому, попадая в чужие края. Зорко, сын Зори, зовут его, зане в ваших землях принято прибавлять имя матери к своему имени…

– И в этом одна из тайн силы вашего народа, – заговорил вдруг Шегуй. – Потому что шайтан знает толк в мужском языке и в мужской душе, но мало сведущ о женской. Потому имя матери служит защитой куда надежнее, нежели имя отца, и шайтану сквозь него труднее разгадать смерть, а значит, и причину страха смерти, которые записаны в имени каждого человека. Ибо все имена у богов, и одним именем они записывают всю судьбу человека от рождения до смерти, но не всякий может прочесть ее, потому что, даже если имена звучат одинаково, читать их следует розно.

Теперь вы могли бы идти по своему делу, но я не могу отпустить Булана до тех пор, пока мы не дойдем до границы Халисуна, ибо иначе нарушим устав гильдии и у Гурцата будет лишний повод преследовать нас. Ты мог бы пойти с нами и тогда, может статься, узрел бы принцессу Халисуна с розой, вплетенной в волосы.

– Нет, – отвечал Некрас. – Я отправлялся в дальние земли за тем, чтобы найти ловца снов, и я отыскал его. Даже если мне не суждено вернуться за Светынь, я нашел тебя, Брессах Ог Ферт, и ты выполнишь данное слово. Я возвращаюсь обратно – искать Кавуса, чтобы сообщить ему радостную, как я думаю, весть. А о принцессе из Халисуна следует рассказать Зорко Зоревичу. Кто знает, может быть, повести о ней недостает ему для завершения книги? Когда и вправду речь в ней идет о любви, есть ли разница, о чудесах какой земли пойдет речь, потому что чудеса происходят там, где есть любовь.

– Что ж, отправляйся, – кивнул Шегуй. – Если ты сумел в одиночку пройти путь от Светыни сюда и отыскал в степи караван, можно не слишком тревожиться о тебе. Но помни, что обратный путь должен быть пройден столь же безошибочно, сколь и прямой, иначе все твои надежды обратятся в прах. Где указать тебе место для ночлега?

– Я лягу здесь, в круге у огня, – просто отвечал Некрас. – Если это возможно, пусть отвяжут большого бело-рыжего пса, он согреет меня с противоположной огню стороны. Я привык ночевать так, и полотняный кров шатра мне без надобности, зане препятствует проникновению звуков, пускай и не слишком сильно.

– Вот ковер, можешь воспользоваться им, – согласился Шегуй. – Да пошлют тебе боги любопытных сновидений.

Караванщики забрали свои трубки и удалились под кров палаток. А Некрас еще некоторое время прислушивался к голосам степи и размышлял о том, какова собой халисунская принцесса, пока к нему, послушный молчаливому приказу, не пришел пес Шегуя и не улегся рядом, согревая человека теплом своего большого тела…

Некраса разбудило солнце, немилосердно пекшее висок. Руки и ноги его страшно затекли, и нужно было немедленно пошевелиться, чтобы разогнать кровь. Некрас захотел сделать это… и не смог! Он был крепко связан.

Кудесник открыл глаза и увидел одно только выгоревшее синее небо степи, мерно покачивающееся над ним согласно ходу верблюда, на спине которого он был привязан.

Хотелось пить. Некрас попробовал позвать кого-нибудь, но из пересохшего горла поначалу вырвался только невнятный хрип.

– Ага, очнулся! – произнес рядом знакомый, слышанный вчера голос. – Пить хочешь? Пей!

Некто всунул Некрасу между губ деревянную тонкую трубку. Венн глотнул и едва не задохнулся с непривычки. В рот потекла не вода, а брага, которую пили саккаремцы. Она, конечно, была разбавлена не в пример той, что потребляли вечор за беседой, но для Некраса и такого было слишком.

– Что, не привык? – хохотнул рядом некто. Некрас был оглушен солнцем и крепким питьем, но память на звуки, тем более на звуки человеческого голоса, его никогда не подводила.

– Пей! Скоро ты будешь драться за воду с такими же, как ты, если не будешь слушать меня, – говорили ему. Это был Мерван. Тот самый, кого давеча Шегуй уволил от дел.

«Предательство!» – мелькнула у Некраса первая мысль. Мелькнула и угасла, будто кто притушил его сознание, как на свечу подул. Сразу стало лень думать и чему-либо противиться. Предательство, нет ли – не все ли теперь равно? Со связанными руками злиться не пристало.

– Нет, не предательство, – продолжил, словно подслушивал, его мысль Мерван. – Только о них можешь не вспоминать более. Ты их уже не увидишь. Душа твоя мне не нужна, носи на себе. У меня другие мерки. – Мерван издал булькающий звук, – видимо, сам прихлебывал из бурдюка. – Зря ты говорил вчера так много. Зря рассказал, что можешь слышать подземные руды. Душу свою можешь забирать с собой, а вот твое тело я теперь не отпущу. За тебя, если ты покажешь свое умение в Самоцветных горах, дадут столько, что мне не понадобится халисунская принцесса. Я смогу купить любую в Саккареме, даже принцессу. Там они не хуже.

– На что ж они тебе, Мерван? – Некрас наконец отдышался и смог заговорить. Вино обожгло горло, но привело его в сознание и быстро уняло жажду.

– Глупый вопрос, венн, пускай ты и умен, – откликнулся Мерван. – Конечно, мне без пользы становиться человеком так, как этого хочет Булан. Какой мне толк в новых мучениях, когда мне и без того хватает неприятного? Если ты думаешь, что у нас не ценят золото, ты ошибаешься. Его ценят у нас, и ценят потому, что его цените вы, люди. Вы готовы отдать за него все, даже душу, а мы готовы ее купить. Вот и посчитай, когда ты такой сметливый, сколько душ я смогу купить, если не возьму, а продам одну твою?

– Куда ты везешь меня? – прервал его Некрас.

– Я же сказал, в Самоцветные горы. На рудники, в копи. Если ты докажешь, что можешь находить золото и самоцветы по звукам, тебе не придется работать в забое. Если же нет, то ты здоров и силен. За тебя и без того дадут немало.

Мне нужны деньги. Говорят, что это мы, шайтаны, совращаем людей и сталкиваем их с праведного пути. Это ложь! Вы, люди, хуже шайтанов. Вы сами учите друг друга предавать, ненавидеть, покупать на золото дружбу, уважение и женщин. Вы убиваете друг друга за один золотой. Так я поступлю честнее и лучше: у меня будет много золота, если я всего лишь продам тебя. Ты выживешь, если действительно умен. Булан хочет страдать так же, как вы. А я хочу так же веселиться. Это гораздо приятнее. И не думай, что нам недоступны плотские утехи. Вы, люди, знаете толк в разврате куда лучше нас. А лучший товар можно купить только за золото. Поэтому у нас за золото дерутся так же, как и у вас. И ты принесешь мне это золото!

Мерван хлопнул верблюда по боку, и тот зашагал шибче. Некрас молчал. Он понял, что Булан и Шегуй не покинут караван ради него, а более здесь некому помочь его беде. И он стал прислушиваться к шагу верблюда, соображая, как можно сложить песню согласно шагам животного. И песня начала складываться. Песня о воле.