Текст книги "ИГОРЬ ВЕЩИЙ. Чертежи для княжества (СИ)"

Автор книги: Алексей Рассказов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

Глава 11.Гроза с Юга

Солнце стояло в зените, превращая Гнездо в гигантскую пароварку. Воздух был густым и неподвижным, пахло нагретым деревом, речной тиной и дымом от сотен очагов. Даже тень под широким навесом у кузницы Булата не спасала от удушающей жары. Игорь с Ратибором, обливаясь потом, заканчивали сборку нового, более сложного токарного станка – с маховиком для равномерного хода и системой приводных ремней. Работа шла споро, в ритмичном стуке молотков, скрипе дерева и сдержанных, дельных репликах. За последние недели они достигли почти телепатического понимания.

Игорь начал привыкать к этому миру. Его демонстрация укреплений произвела нужный эффект – Рёрик оставил его в покое, наблюдая со стороны, а мелкие старейшины и купцы теперь смотрели на него не как на диковинку, а как на ценный, хоть и опасный, актив. Он почти начал чувствовать себя… дома. Почти. Эта мысль сама по себе была тревожной, словно он предавал свою прошлую жизнь, обустраиваясь в чужой.

Именно в этот момент он первым поднял голову, насторожившись. Не из-за звука. Из-за его отсутствия.

Сперва смолкли птицы в прибрежных зарослях – их разноголосый щебет, обычно заполнявший воздух, оборвался, будто по мановению невидимой руки. Потом стих звонкий смех детей, гонявших по пыльной улице деревянное колесо. Даже привычный, многослойный гул голосов на торгу – крики торговцев, споры, смех – как-то разом поник и затих, втянулся в себя. Остался только ленивый, отрывистый лай собаки да навязчивое, злое жужжание мух.

Игорь медленно отложил стамеску. По его спине пробежал холодок, не имевший ничего общего с жарой. Он вышел из-под навеса, подставив лицо палящему солнцу, и щурясь всматривался в южную сторону, за широкую ленту реки. Там, над темной полосой дальнего леса, в безоблачное марево поднималась тонкая, но плотная коричневатая дымка. Не от огня – от пыли. Мелкой, сухой, поднятой множеством копыт.

– Учитель? Что там? – Ратибор вопросительно посмотрел на него, перестав натирать веревку салом.

– Не знаю, – тихо, сквозь зубы ответил Игорь, и холодный, тяжелый комок тревоги сжался у него в желудке. Он видел подобное раньше, в другом мире, на масштабных учениях – так поднимается пыль от движущейся колонны техники. Или… кавалерии. Большой и быстрой.

И тут с южной стены, от сторожевой вышки, донесся резкий, прерывистый звук рога. Не спокойный, растянутый, оповещающий о приближении купцов или своих ладей. Тревожный, визгливый, три коротких, отрывистых, пронзительных гудка, врезавшихся в звенящую тишину. Сигнал тревоги. Сигнал беды.

Гнездо замерло на одну томительную секунду, затаив дыхание, вбирая в себя этот звук. Потом взорвалось хаосом.

Как муравейник, в который ткнули раскаленной палкой. Люди бросились от реки к стенам, женщины с визгом и причитаниями хватали за руки детей и бежали к своим полуземлянкам, с грохотом захлопывая деревянные ставни. Торговцы лихорадочно, сбивая друг друга с ног, сгребали свой нехитрый товар в мешки и короба. Гул голосов перерос в громкий, нестройный гомон, в котором ясно читалось одно – слепая, животная паника. Страх, который витал в воздухе уже несколько недель, наконец материализовался.

Игорь и Ратибор, бросив инструменты, ринулись к главной площади, туда, где уже собирались воины Хергрира, стягивая кольчуги и хватая оружие со стоек, и люди Рёрика, строившиеся в некое подобие строя. У ворот, ведущих к пристани, возникла давка. И тут из этой давки, расталкивая людей, вырвался всадник. Вернее, это был его конь – гнедая лошадь, вся в мыле и пене, с бешено выкаченными глазами и трясущейся головой, которая почти примчала своего седока. Сам гонец был молодой парень, лет восемнадцати, его лицо, загорелое дочерна, было покрыто пылью, ссадинами и засохшей кровью. Но не это было самым страшным. Его глаза. Они были пустыми, выжженными изнутри адреналином, недосыпом и ужасом долгой, отчаянной скачки. Он едва держался в седле, вцепившись в гриву окровавленными пальцами.

– Хазары! – выкрикнул он, и его голос сорвался в хриплый, порванный шепот, который, тем не менее, был слышен в наступившей гробовой тишине. Все замерли, впитывая его слова. – Отряд… всадников… тяжелые… знамя с волком… Требуют дани!

Он судорожно глотнул воздух, пытаясь набрать сил, чтобы крикнуть громче. Жилы на его шее натянулись, как канаты.

– Говорят… прошлой осенью мы платили мало! Обманули! Теперь… вдвое больше! Меха, серебро, рабы… двадцать молодых парней и девок… Иначе… – он сделал паузу, и по его грязной щеке прокатилась слеза, оставляя чистый след, – сожгут все до тла! Никого не оставят! Никого!

С этими словами он просто сполз с коня, как пустой мешок, и рухнул на пыльную землю без чувств. Его подхватили под руки и потащили в сторону, к знахарю.

На площади воцарилась оглушительная, давящая тишину, которую тут же прорвал истеричный, визгливый крик Добрыни, выбежавшего вперед с растрепанными волосами:

– Отдадим! Надо отдавать! Это же хазары! У них стальные доспехи, луки, которые пробивают дубовый щит! У них дисциплина! Мы не устоим! Мы все умрем!

– Молчи, старый перепуганный заяц! – рявкнул Хергрир, появляясь из толпы своих воинов, как медведь из берлоги. Его лицо, обычно добродушно-хмурое, было искажено чистой, неподдельной яростью. – Мы не будем ползать на брюхе и лизать сапоги этим степным шакалам! Мы дадим им бой! Мы покажем им, как умеют умирать северные волки!

– Бой? – на площадь, стараясь выглядеть невозмутимым, вышел Вышата. Его надменное, всегда спокойное лицо было болезненно-бледным, но он старался сохранить достоинство, сжимая в тонких пальцах посох с резным набалдашником. – Твои сорок воинов против сотни закаленных в набегах латников? Это не бой, Хергрир. Это самоубийство. И ты утащишь в могилу всех нас, наших жен и детей. Твоя ярость погубит Гнездо.

– А если отдадим, что будет следующей осенью? – раздался спокойный, но властный голос, перекрывший все остальные. На площадь, не спеша, словно на обычный совет, вышел Рёрик. Он был спокоен, его руки были заложены за широкий кожаный пояс, но его глаза, холодные и пронзительные, метали молнии. – Они потребуют втрое больше. Потом – вчетверо. Пока не высосут из нас все соки, не заберут последнюю овцу и последнего ребенка, не превратят в своих рабов, обреченных копать им руду до самой смерти. Я видел, как это бывает. Нет. Мы будем сражаться.

– С чем? – взмолился Добрыня, ломая руки. Его тучное тело тряслось от страха. – Наши стены? Они их спалят стрелами с нефтью! Наши копья? Они не пробьют их пластинчатые доспехи! Наши топоры? Они просто не успеют подойти! У нас нет шансов, Рёрик! Ни одного!

Игорь стоял, прислонившись к столбу навеса, и слушал этот спор, а его мозг, отрешившись от паники, работал с холодной, почти машинной скоростью. Он анализировал, взвешивал, просчитывал. Он видел откровенный ужас в глазах горожан. Видел ярость, смешанную с глубинным отчаянием, у Хергрира. Видел холодную, стальную решимость Рёрика, под которой скрывалось трезвое понимание всей тяжести положения. И видел трусливый, паникерский расчет старейшин.

*«Сотня тяжелых всадников. По сути, танки IX века. Мобильность, ударная мощь, защита. Против деревянных стен, пехоты с топорами и лучников-ополченцев. Лобовой бой – чистое самоубийство. Но…»*

Его взгляд, скользнув по перекошенным от страха лицам, упал на только что построенные им угловые башни. На частокол, который он учил воинов усиливать завалами из бревен. На участки перед стеной, где по его приказу уже начинали рыть «волчьи ямы» и ставить «рогатки» из заостренных кольев.

– Шанс есть, – тихо, но очень четко сказал он, и его голос, негромкий, но отчеканенный, прозвучал в наступившей паузе как выстрел.

Все взгляды – десятки, сотни глаз – устремились на него. Вышата – с немой, звериной ненавистью. Добрыня – с внезапной, тупой и жадной надеждой. Хергрир – с яростным, требовательным ожиданием. Рёрик – с холодным, все считывающим и оценивающим интересом. Ратибор, стоявший рядом, выпрямился, готовый броситься в огонь по первому слову учителя.

– Он опять! Опять со своим колдовством! – зашипел Вышата, указывая на Игоря дрожащим пальцем. – Он навлечет на нас гнев и своих, и наших богов! Он принес нам эту беду! Гибель!

– Молчи, жрец, – отрезал Рёрик, не удостаивая его взглядом. Его взгляд был прикован к Игорю, как клинок к горлу. – Говори, ведающий. Какой шанс?

Игорь сделал шаг вперед, чувствуя, как тяжесть ответственности ложится на его плечи почти физической тяжестью. Он видел перед собой не абстрактную тактическую задачу, а живых людей – испуганных, яростных, отчаявшихся. От его слов теперь зависели их жизни.

– Мы не выдержим лобовой атаки в чистом поле. Никто в этом мире, кроме такой же тяжелой конницы, ее не выдерживает, – начал он, обращаясь в первую очередь к Рёрику и Хергриру. – Значит, наша главная задача – нельзя допустить, чтобы они провели ее так, как хотят. Нужно заставить их драться здесь. На нашей земле. По нашим правилам.

Он обвел взглядом собравшихся, стараясь вложить в свой голос уверенность, которую не до конца чувствовал сам.

– Их сила – в конном строю, в таранном ударе. Наша – в этих стенах, в знании местности и… в хитрости. Мы не можем быть сильнее их в грубой силе. Но мы можем быть умнее. Мы можем сделать так, чтобы их сила обратилась против них самих.

Он видел, как в глазах Хергрира загорается знакомый азарт охотника, почуявшего добычу. Как в глазах Рёрика вспыхивает и гасет та самая искра – интерес к нестандартному решению, к инструменту, который может принести победу. Он видел, как Ратибор сжимает кулаки, его молодое лицо озарено верой и решимостью.

Гроза с юга, что висела в пыльном мареве над лесом, наконец обрела имя и форму. Она надвигалась, неумолимая и тяжелая. Игорь понимал – время теоретических изысканий, мелких политических игр и демонстрационных учений окончательно кануло в лету. Начиналась настоящая, без прикрас, война на уничтожение. И от его следующего слова, от того плана, что уже начинал складываться в его голове, зависело, уцелеет ли это хрупкое Гнездо, устоит ли оно, или его имя, как имена десятков других сожженных дотла славянских поселений, навсегда канет в лету, став лишь горькой строкой в летописи, которую еще не начали писать.

*** ******

Гридница Рёрика, обычно дышавшая спокойной и уверенной силой, сейчас напоминала растревоженный улей. Густой воздух был насыщен запахом пота, перегара вчерашнего меда и острого, почти осязаемого страха. Смоляные факелы, вкрученные в стены, отбрасывали тревожные, пляшущие тени на серьезные лица собравшихся. За массивным дубовым столом, на котором виднелись глубокие царапины от клинков и пятна от пролитых напитков, сидели главные игроки, от чьих слов зависела судьба всего Гнезда. Никто из них даже не пытался скрыть своих истинных чувств.

Рёрик восседал во главе на своем резном кресле, его лицо было непроницаемой маской стоика, но кончики пальцев правой руки медленно и методично выбивали нервную дробь по дубовому подлокотнику. Хергрир стоял у стола, расставив ноги, как перед битвой, его могучая грудь вздымалась под кольчугой от сдерживаемого гнева. Напротив них, на скамьях, сидели бледные и испуганные Вышата и Добрыня. Старейшины выглядели съежившимися, будто пытались стать меньше, невидимее. Аскольд, верный советник Рёрика, замер в глубокой тени у дальней стены, его хищные, узкие глаза безостановочно скользили по лицам собравшихся, словно выискивая малейший признак слабости или предательства.

– Повторяю в последний раз! – гремел Хергрир, с такой силой ударяя заскорузлым кулаком по столу, что затрещали деревянные чаши. – Мы выходим в поле и даем им бой! Честный, открытый! Пусть эти степные шакалы узнают, как воют и умирают северные волки! Лучше смерть в сече, чем жизнь в позоре!

– И все мы ляжем костьми в этом проклятом поле! – визгливо, почти истерично крикнул Добрыня, вскакивая с места. Его тучное тело тряслось от страха. – Твои волки против стаи голодных стервятников! Они просто расстреляют вас из своих дальнобойных луков, даже не подпустив на расстояние броска топора! Это бойня, а не битва!

– Значит, будем отсиживаться за стенами, как мыши в норе! – парировал Хергрир, его лицо побагровело от ярости. – Покажем им, что мы не трусы!

– А наши поля? Наши закрома, что остались за стенами? Наши луга, наши огороды? – вступил Вышата, его голос был ядовитым, шипящим шепотом, который был слышен хуже любого крика. – Они все спалят! Оставят нас голодными на предстоящую зиму! Или, что даже вероятнее, просто возьмут в осаду и уморят голодом, как крыс! Ты думал об этом, конунг? Или твоя ярость затмила твой разум?

– Я думаю о том, что лучше умереть с топором в руке, чем сдохнуть, как пресмыкающееся, отдавая им последнюю краюху хлеба и своего собственного ребенка! – взревел Хергрир, и его рука инстинктивно потянулась к рукояти меча.

– Прекратите! – властно, без повышения тона, прозвучал голос Рёрика. Всего одно слово, но оно повисло в воздухе, как удар хлыста, заставив всех присутствующих замолчать и выпрямиться. – Мы не дети на порке, чтобы обмениваться пустыми оскорблениями. Нам нужно решение. Железное и ясное. Хергрир, твоя прямая атака – это гибель для дружины и конец для всех нас. Вышата, твоя капитуляция – медленная, унизительная смерть. Есть ли третий путь? Или мы обречены выбирать между петлей и клинком?

В гриднице воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием факелов и тяжелым дыханием Хергрира. Собравшиеся беспомощно переглядывались. Третий путь? В их мире, мире грубой силы и честного противостояния, его не существовало. Перед ними лежала лишь жестокая дилемма, два конца одного копья.

Игорь стоял у входа, в арке двери, прислонившись плечом к косяку, и молча наблюдал за этим спектаклем отчаяния и гнева. Его аналитический ум, отрешившись от эмоций, видел не воинов и старейшин, а компоненты сложной, разбалансированной системы, которые отказывались работать в унисон, грозя разрушить самих себя. Он искал точку приложения силы, тот единственный рычаг, который мог бы переломить ситуацию, найти выход там, где его, казалось, не было.

– Есть.

Это было сказано негромко, без вызова и пафоса, но абсолютно четко, с ледяной уверенностью. Словно в душной гриднице ударила струя свежего, холодного воздуха. Все головы, как по команде, повернулись к нему. Вышата смотрел с немой, звериной ненавистью, Добрыня – с подобострастным и жадным любопытством, Хергрир – с яростной, но уже робко теплящейся надеждой. Рёрик – с тем же холодным, всесокрушающим анализом, оценивая не слова, а самого человека.

– Говори, Ведающий, – приказал Рёрик, жестом приглашая его подойти ближе. – Мы слушаем.

Игорь оттолкнулся от косяка и медленно, не спеша, подошел к столу. Он не сел на предложенное место. Он положил ладони на прохладную дубовую столешницу, поочередно встречаясь взглядом с каждым из собравшихся, заставляя их ощутить свою волю.

– Вы все это время спорили о том, *где* драться. На открытом поле или за стенами. Но никто не задал единственно верный вопрос – *как* драться. Как превратить нашу слабость в силу, а их силу – в слабость.

– Как? – язвительно усмехнулся Вышата, с ненавистью глядя на его ладони, лежащие на столе, словно Игорь осквернял его своим прикосновением. – Мечами и топорами, как водится испокон веков! Или твои заморские боги научили тебя иному способу проливать кровь?

– Мои «боги», жрец, научили меня не проливать кровь понапрасну, – холодно, отчеканенно парировал Игорь, даже не удостоив его взглядом. Он повернулся к Рёрику, обращаясь к единственному, чье мнение здесь имело для него вес. – Тяжелая конница – это таран. Ее единственная сила – в прямом, стремительном, сокрушительном ударе на ровной, открытой местности. Лишить ее этой возможности – значит, выиграть половину битвы, еще не обменявшись ни одним ударом.

Он обвел взглядом стол, стараясь донести свою мысль до каждого.

– В полуверсте к югу от Гнезда, за старым дубовым редколесьем, есть место. Река там делает крутую петлю, с одной стороны поднимается крутой, поросший кустарником холм, с другой – топкое, непроходимое болото. Между ними – узкая, не более двадцати шагов в самом широком месте, полоска твердой земли. Естественное дефиле. Теснина.

Хергрир нахмурился, его военный ум уже начал работать, рисуя в воображении эту картину.

– Туда и волк не пробежит, не то что целый отряд тяжелых всадников! Они там скучкуются, как овцы в загоне!

– Именно так, – кивнул Игорь, в его глазах вспыхнула искра одобрения. – Они туда не пойдут. Добровольно. Но что, если мы заставим их? Что, если мы покажем им самую лакомую, самую легкую добычу? Небольшой, нарочито слабый отряд, расположившийся лагерем у подножия того самого холма. Они его увидят, решат с ходу смять – это в их духе, в их правилах. И ринутся в эту теснину, как сомкнутый кулак.

Он жестом остановил готовое сорваться возражение Хергрира.

– На вершине холма, в засаде, мы разместим всех наших лучников. Не для убийства латников – для ослепления, для хаоса. Чтобы сыпать им стрелы в лицо, в шеи и крупы их коней. В узком дефиле их строй неминуемо смешается, нарушится. Кони, обезумевшие от боли и давки, будут спотыкаться, падать, давить друг друга. А наши основные силы… – он умышленно перевел взгляд на Хергрира, давая ему понять его роль, – …наши воины будут ждать их в конце этой теснины. Не стеной щитов в чистом поле, где их смнет первая же атака. А за частоколом из заостренных кольев, который мы вобьем в землю за одну ночь. И бить они будут не в лоб, а в уже скученную, дезорганизованную, беспомощную массу.

В гриднице повисло ошеломленное, тяжелое молчание. Все присутствующие были людьми прямого действия, привыкшими к честному противостоянию. Их тактика заключалась в силе, ярости и личной стойкости. План, который только что изложил Игорь, был чем-то совершенно иным, чуждым их природе. Это была не битва лицом к лицу. Это была... инженерная, расчетливая ловушка. Холодная и безжалостная.

– Это... это бесчестно, – с нескрываемым отвращением прошипел Вышата, содрогаясь всем телом. – Так воюют воры и разбойники в засаде, не воины!

– Это умно, – безжалостно перебил его Рёрик. Его глаза сузились до щелочек, он мысленно проигрывал схему, просчитывая каждый шаг, каждую возможность. – Ты предлагаешь заманить их, как матерого волка в заранее выкопанную яму-ловушку. И забить дубинами, пока он не может развернуться и пустить в ход свои клыки.

– Да, – коротко и жестко сказал Игорь. – Мы не можем победить их в честном, силовом бою по их правилам. Значит, мы должны изменить сами правила. Мы используем их собственную силу, их ярость и уверенность в превосходстве против них самих. Их спесь и презрение к «лесным дикарям» станет тем мечом, что отсечет им голову.

– А если они не клюнут на твою приманку? – раздался спокойный, шелковистый голос из тени. Аскольд сделал шаг вперед, и его пронзительный взгляд уставился на Игоря. – Если их предводитель окажется не так глуп, как ты надеешься?

– Тогда мы просто отступаем за стены, не потеряв ни одного человека, – пожал плечами Игорь, демонстрируя показное спокойствие. – Мы теряем только время. Но они клюнут. Потому что они абсолютно уверены в своем превосходстве. Они не ждут от «лесных дикарей» военной хитрости, равной их собственной. Они ждут паники и бегства или тупого, героического стояния насмерть.

Хергрир смотрел на Игоря с новым, глубоким, почтительным изумлением. Он видел перед собой уже не колдуна или загадочного странника. Он видел родича по духу – воина, который сражается не только мускулами и сталью, но и холодным, острым, как бритва, умом.

– Мне нравится, – хрипло, с одобрением сказал он, и его глаза загорелись азартом охотника. – Настоящая охота на кабана. Сначала заманиваем в заранее подготовленную засаду, окружаем, лишаем маневра, а потом добиваем. Чистая работа.

Рёрик медленно, веско кивнул. Он откинулся на спинку кресла, и его лицо впервые за весь вечер потеряло оттенок каменной маски. В его глазах читалось решение.

– План... дерзкий. Неожиданный. И единственный, что имеет хоть какой-то шанс на успех. – Он перевел тяжелый, испытующий взгляд на Игоря. – Ты его придумал. Ты его и будешь воплощать в жизнь. Руководить обороной.

Это была не просьба и не предложение. Это был приказ. И последняя, самая суровая проверка.

Игорь почувствовал, как тяжесть невероятной ответственности всей своей массой ложится на его плечи, пригибая их к земле. Но вместе с ней пришло и странное, давно забытое чувство – азарт инженера, стоящего перед сложнейшей задачей. Он кивнул, его голос прозвучал ровно и уверенно.

– Хергрир будет командовать основной дружиной в засаде. Его ярость нам там понадобится. Я займусь подготовкой позиции на холме, разметкой дефиле и установкой заграждений. Мне понадобятся все, кто может держать лопату или топор.

Он не просил разрешения и не советовался. Он *предлагал единственно верное решение*. И его слушали. Впервые за все время, проведенное в этом суровом мире, он не был пешкой, совещательным голосом или диковинной игрушкой. В час смертельной опасности, на острие ножа, он стал тем, кем был всегда – главным инженером, тактиком, мозгом операции, от чьего слова, расчета и воли зависели жизни десятков, а может, и сотен людей. И это ощущение, пусть страшное и тяжкое, было одновременно пугающе правильным.