Текст книги "ИГОРЬ ВЕЩИЙ. Чертежи для княжества (СИ)"

Автор книги: Алексей Рассказов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Глава 17. Глас с небес

Площадь перед капищем была забита до отказа, превратившись в человеческое море. Казалось, все жители Гнезда, от седых старейшин до грудных младенцев на руках у матерей, собрались здесь, чтобы стать свидетелями Суда Божьего. Воздух дрожал от гула сотен голосов, смешанного с треском пожираемого огнем дерева и запахом горящей смолы.

Два костра, сложенные в человеческий рост, пылали по обе стороны от узкого, в три шага шириной, прохода. Жар от них был таким сильным, что люди в первых рядах отшатывались, заслоняясь руками. Пламя лизало вечернее небо, окрашивая лица в багровые и оранжевые тона, отбрасывая на стены домов пляшущие, гигантские тени.

На возвышении, с которого обычно говорили старейшины, восседал Рёрик. Его лицо было непроницаемым, но пальцы сжимали резные драконьи головы на подлокотках кресла до побеления костяшек. Рядом с ним стоял Аскольд, его хищный взгляд скользил по толпе, выискивая малейшие признаки смуты.

Стрибог, облаченный в черное, с лицом, искаженным религиозным экстазом, метался между кострами, вскидывая руки к небу и выкрикивая заклинания на древнем, непонятном языке. Он призывал Перуна, прося его явить свою волю в очищающем пламени.

Игоря вывели на середину площади, к самому началу огненного коридора. Он был бледен, но спокоен. Его руки были свободны. В правом кармане его поношенных штанов лежал небольшой, туго набитый кожаный мешочек. Пальцы сжимали его так, что ногти впивались в ладонь.

Он видел лица в толпе. Ненависть Стрибожьих приспешников. Страх обывателей. Мольбу в глазах Ратибора, которого Булат и Хергрир держали сзади, не давая броситься вперед. Холодную отстраненность Хергрира. И тяжелый, оценивающий взгляд Рёрика.

*«Он ждет. Смотрит, выдержу ли я его испытание. Сломаюсь ли. Сгорю ли. Или... сотворю чудо, которое окончательно привяжет меня к нему. Все по плану. Только план теперь мой, а не его».*

Стрибог закончил свои заклинания. Он повернулся к Игорю, и его рука, костлявый перст, дрожа от напряжения, указала на огненный проход.

– Иди, осквернитель! – его голос прорезал гул толпы, словно нож. – Иди на суд богов! Да свершится их воля! Если ты чист – они примут тебя! Если же ты виновен в чернокнижии – пламя испепелит твою скверную плоть!

Тысячи глаз уставились на Игоря. Площадь замерла. Слышен был лишь рев огня и прерывистое дыхание самого Игоря. Жар от костров обжигал ему лицо, слепил глаза. Пройти между ними значило получить страшные ожоги, даже если боги «примут» его.

Сделал шаг вперед. Но не к огню. Он шагнул в сторону, к краю площади, где валялось несколько пустых глиняных кувшинов, оставшихся после какого-то пиршества.

– Я не пойду между твоих костров, жрец, – его голос, тихий, но отчетливый, прозвучал звенящей тишиной на всю площадь.

Стрибог остолбенел. Рёрик нахмурился. Толпа ахнула от такой дерзости.

– Что?! – прошипел жрец. – Ты отказываешься от суда богов?!

– Нет, – Игорь наклонился и поднял один из кувшинов. Он был грубым, толстостенным, с узким горлышком. Идеально. – Я просто предложу им... другого судью.

Он повернулся спиной к кострам и ко всем собравшимся, отгораживаясь от них своим телом. Быстрым, отработанным движением он развязал свой мешочек и начал засыпать в кувшин его содержимое. Сначала уголь, потом серу, потом селитру. Пропорции, которые он перепроверял в уме десятки раз.

– Что он делает? – пронесся шепот по толпе.

– Колдовство! На глазах у всех творит черный обряд!

Игорь не обращал внимания. Он достал из другого кармана длинный, скрученный из пеньки фитиль, пропитанный той же селитрой. Вставил его в горлышко кувшина, оставив снаружи длинный конец.

Потом он развернулся. В его руках был теперь не просто кувшин. Это была примитивная, но смертоносная граната. И театральная пиротехника.

Он встретился взглядом с Рёриком. В глазах конунга читалось напряженное любопытство. Стрибог что-то кричал, но Игорь уже не слушал.

Чиркнул о подошву сапога зажигалкой. Маленькое, ровное пламя вспыхнуло на ветру. Он поднес его к концу фитиля.

Раздалось шипение. Искры побежали по веревке, скрываясь внутри кувшина.

На площади воцарилась гробовая тишина. Все смотрели на шипящий кувшин в руках Игоря, не понимая, что должно произойти.

Он отступил на несколько шагов, поднял кувшин над головой и швырнул его в пустое пространство в центре площади, подальше от людей.

– Ваши боги молчат! – крикнул он. – Послушайте же моего!

Фитиль догорел.

*** ******

Тишина, повисшая над площадью, была оглушительной. Она длилась одно долгое-долгое сердцебиение, в течение которого шипящий фитиль скрылся внутри глиняного кувшина, словно змея, уползающая в нору.

И тогда мир взорвался.

Это был не просто звук. Это был физический удар, обрушившийся на площадь, сокрушающий и всепоглощающий. Оглушительный, разрывающий барабанные перепонки **ХЛОПОТ**, от которого содрогнулась сама земля под ногами. Он не имел ничего общего с раскатом грома или треском горящего дерева – это был звук самой материи, разрываемой на части, рождение нового хаоса.

Вслед за звуком пришел свет. Ослепительная, короткая, яростная вспышка, на мгновение превратившая ночь в день и выжегшая на сетчатках у всех, кто смотрел, силуэт разлетающегося кувшина.

Глиняный сосуд не разбился – он испарился, превратившись в облако мелкой, острой пыли и осколков, с свистом разлетевшихся во все стороны. В центре площади, где он только что лежал, зияла небольшая, но зловещая воронка, из которой поднимался едкий, желтоватый дым, пахнущий серой и гарью – запах, незнакомый и оттого еще более пугающий.

Эффект был мгновенным и абсолютным.

Люди в первых рядах с криками ужаса повалились на землю, закрывая головы руками, как от удара невидимой булавы. Женщины завизжали, пронзительно и безумно. Дети расплакались, не понимая, что происходит, но чувствуя всеобщую панику. Даже бывалые воины Хергрира инстинктивно присели, хватаяcь за оружие и дико озираясь, ища невидимого врага.

Стрибог, стоявший ближе всех, отшатнулся так резко, что споткнулся о собственную рясу и тяжело грохнулся навзничь. Его лицо, еще секунду назад искаженное торжеством и религиозным экстазом, теперь выражало первобытный, животный ужас. Его рот был открыт в беззвучном крике, но никакого звука не издавал. Вера в его богов, в целую жизнь, посвященную служению, в одно мгновение столкнулась с чем-то, что не укладывалось ни в какие, даже самые темные, рамки.

Рёрик вскочил с своего резного кресла, словно его подбросило невидимой силой. Его железное самообладание, годами выкованное в боях и интригах, дало глубокую трещину. Его глаза были широко раскрыты, а рука непроизвольно легла на рукоять меча – жест беспомощный и бессмысленный перед лицом случившегося. Он смотрел на дымящуюся воронку, потом на Игоря, стоящего невредимым в эпицентре этого безумия, и в его взгляде читалось не просто изумление, а шок. Глубокий, потрясающий основы мировоззрения шок, от которого кружилась голова.

Игорь стоял, слегка расставив ноги, его уши закладывало от взрыва, в висках стучало. Он чувствовал знакомый, горький запах пороха – запах его «бога», запах его отчаяния и его триумфа. Он видел результат, видел панику, видел страх, затопивший площадь, как волна. И видел, как рушится стена слепой веры, которую с таким тщанием возвел жрец.

Он сделал шаг вперед, и скрип гравия под его подошвой прозвучал невероятно громко в наступившей тишине. Его голос, хриплый от напряжения и вдыхаемого дыма, прозвучал в оглушенном пространстве, нарушаемой лишь всхлипами и приглушенными стонами.

– Вы хотели суда богов? – он медленно обвел взглядом остолбеневшую толпу, потом перевел его на Стрибога, который, сидя на земле в своей запачканной пылью рясе, не мог оторвать от него испуганного, почти детского взгляда. – Вы требовали, чтобы они явили свою силу? Что ж... вы ее увидели. Во всей ее мощи.

Он указал рукой на дымящуюся воронку, и жест этот был полон нечеловеческого достоинства.

– Ваши боги шлют вам дождь и засуху, требуют жертв и молений. А мой... – он сделал театральную паузу, чувствуя, как каждое его слово вбивается в сознание сотен людей, – ...мой бог только что говорил с вами языком грома. Чей голос был громче и весомее, жрец? Чье знамение не оставляет места для сомнений?

Стрибог не нашелся, что ответить. Он мог часами говорить о гневе Перуна, о знамениях и проклятиях, о шепоте духов в листве деревьев. Но он не мог объяснить того, что только что произошло на его глазах. Никто не мог. Это было за гранью понимания.

*** *** ***

Тишина, наступившая после этих слов, была страшнее самого взрыва. Она длилась несколько секунд, густая, оглушённая, наполненная лишь шипением оседавшей пыли и едким, тошнотворным запахом серы. Люди стояли как вкопанные, их мозг отказывался обрабатывать случившееся, цепляясь за обломки прежней реальности.

Первым нарушил оцепенение ребёнок – мальчик лет пяти, спрятавший лицо в подоле матери. Он разрыдался, громко и безутешно, и этот детский плач словно сорвал какую-то пелену, удерживавшую толпу в ступоре. По площади прокатился всеобщий, стихийный вопль – не ярости, не ликования, а чистого, неконтролируемого, животного ужаса. Десятки людей, не сговариваясь, рухнули на колени, ударяясь лбами о землю, бормоча обрывки молитв. Другие зажмуривались, осеняя себя дрожащими пальцами, пытаясь отгородиться от происходящего. Женщины рыдали, прижимая к себе детей, их тела содрогались в истерике.

Стрибог всё ещё сидел на земле, словно пригвожденный. Его чёрная ряса была покрыта серой пылью и обрывками мха, лицо побелело, как свежевыпавший снег, и на этом фоне его глаза казались двумя огромными, тёмными дырами. Он смотрел на дымящуюся воронку, и в его взгляде, всегда горевшем фанатичной верой и уверенностью, теперь был только хаос, надлом и пустота. Вся его жизнь, всё его мировоззрение, построенное на воле капризных, но понятных и обжитых богов, рассыпалось в прах перед этой слепой, безличной, всесокрушающей силой, что говорила языком грома и огня и не требовала ни жертв, ни молитв. Его губы шептали что-то, но это были уже не заклинания, обращенные к Перуну, – это была бессвязная молитва отчаяния, обращённая в пустоту.

Рёрик медленно, словно противясь каждой мышце, опустился в своё кресло. Его обычно каменное, невозмутимое лицо было обезображено гримасой глубочайшего шока. Пальцы, сжимавшие деревянных драконов на подлокотниках, дрожали мелкой дрожью. Он, конунг, объединитель земель, человек, не боявшийся ни бога, ни чёрта, впервые в жизни почувствовал ледяной укол настоящего, первобытного страха. Не перед вражеской ратью, не перед заговором бояр, а перед чем-то абсолютно непостижимым, лежащим за гранью его понимания. Он видел, как Хергрир, его самый бесстрашный воин, чья храбрость вошла в легенды, инстинктивно отступил на шаг, а его рука сжала рукоять боевого топора до хруста в костяшках – жест защиты от невидимой угрозы.

И в центре этого всеобщего хаоса, в медленно рассеивающихся клубах едкого дыма, стоял он. Игорь. Невредимый. Не тронутый пламенем, не сраженный громом. Спокойный и собранный. Лицо его было строгим, почти суровым, без тени торжества или злорадства. В этот миг он был не жертвой и не просителем. Он был хозяином положения, проводником и повелителем этой ужасающей, неземной силы.

Он поднял руку, просто и властно, и движение это было таким весомым, что вопли и стоны на площади на мгновение стихли, сменившись сдавленными, испуганными всхлипами.

– Вот ваш знак! – его голос, низкий и звенящий, как сталь, рубил тишину, вбивая каждое слово в сознание. – Вы жаждали знамения? Вы его получили! Во всей его мощи! Ваши боги молчат в своих капищах! А мои... – он обвёл взглядом толпу, и в его глазах горел холодный огонь не колдуна, а пророка, пришедшего с новой, страшной верой, – ...мои говорят с вами громом! И внемлют они не мольбам, а силе!

Эти слова, произнесённые с непоколебимой, почти божественной уверенностью, добили последние остатки сопротивления в душах людей. Если бы он хвастался или угрожал, они бы нашлись, что ответить, нашлась бы злость. Но он просто констатировал факт. Факт, который все только что видели, слышали и чувствовали на себе. Факт, переворачивающий все с ног на голову.

Люди смотрели на него, и в их глазах уже не было ненависти или страха перед колдуном. Теперь в них читался трепет. Благоговейный, суеверный ужас перед существом, которое может призывать молнии с небес и повелевать громом. Перед живым богом, сошедшим в их мир.

Игорь видел этот трепет. Видел, как окончательно рухнула власть Стрибога, превратившегося в жалкую, дрожащую фигуру на земле. Видел, как изменился взгляд Рёрика – из расчётливого и холодного он стал опасливым, почти подобострастным. Его отчаянный план сработал. Он поставил на кон всё – и выиграл. Он больше не был чужаком, не был даже советником. В этот миг, в клубах дыма и в гробовой тишине, он стал для этих людей чем-то бесконечно большим. И он с холодной ясностью понимал – обратного пути не было. Отныне он был обречён нести этот тяжкий груз – груз «бога», сошедшего с небес в мир, который не был к этому готов. Игра была выиграна, но цена оказалась куда выше, чем он мог предположить.

Глава 18. Гроза с Юга

Слово «невиновен», тяжелое и властное, сорвавшееся с губ Рёрика, повисло в воздухе, но ему не дали прозвучать до конца, впитаться в сознание оглушенной толпы. Его перекрыл новый, еще более пронзительный и дикий звук – не оглушительный взрыв, а отчаянный, сорванный крик, донесшийся с южной стены.

– ДЫМ НА РЕКЕ! – вопль дозорного, молодого и перепуганного, прорезал завороженную тишину площади, как нож.

– ЛАДЬИ! МНОГО ЛАДЕЙ! ХАЗАРЫ ИДУТ!

Эффект был мгновенным и куда более страшным, чем грохот разорвавшегося кувшина. Только что люди падали ниц перед непостижимой силой «бога» Игоря. Теперь они вскочили в животном, первобытном ужасе перед вполне земной и смертельной угрозой. Благоговейный трепет сменился слепой, неконтролируемой паникой. Женщины с визгом хватали детей и бросились прочь с площади, спотыкаясь и падая. Мужчины засуетились, дико озираясь в поисках забытого в суматохе оружия. Об Игоре и его «чуде» мгновенно забыли – реальная смерть, плывущая по реке, оказалась куда убедительнее самого громового знамения.

Рёрик вскочил с кресла, отшвырнув его прочь. Его лицо, еще секунду назад бледное от шока и изумления, теперь залила густая краска ярости и отчаяния.

– К СТЕНАМ! – его команда, отточенная в десятках стычек и набегов, на этот раз прозвучала с непривычным, хриплым оттенком. – ВСЕ, КТО МОЖЕТ ДЕРЖАТЬ ОРУЖИЕ, К ЧАСТОКОЛУ! ОПОЛЧЕНИЕ – СТРОЙСЯ!

Хергрир, уже оправившись от изумления, рявкнул что-то на своем языке своим варягам, и те, как один, срываясь с места, бросились к частоколу, их лица снова стали масками холодной ярости.

Игорь стоял на том же месте, словно громом пораженный вторично. Его триумф, его величайшая ставка, длился менее минуты. Он только что доказал свою сверхъестественную силу, подчинил себе умы и сердца сотен людей, и вот теперь грубая реальность войны напомнила о себе с удвоенной силой. Его «чудо» – оглушительный, ослепляющий взрыв – был не просто театральным представлением. Он был гигантским сигнальным костром, факелом, ярко вспыхнувшим в ночи и указавшим дорогу врагу. *«Воевода Авиях знает тебя... Охота началась»*. Слова того самого пленного хазарина, сказанные им уходящим взглядом, оказались страшной пророческой правдой. Они не просто нашли его. Они пришли за ним с настоящей, полноценной карательной экспедицией, привлеченные слухами о «чародее», в одиночку разгромившем их передовой отряд.

Он видел, как мимо него, не глядя, бегут перепуганные горожане. Видел, как Стрибог, забыв о своем унизительном падении и духовном крахе, цепляется за рукав Вышаты, пытаясь найти защиту в толпе. Видел, как Рёрик, взбежав по лестнице на стену, смотрит на темную ленту реки, и его могучие плечи ссутуливаются под тяжестью нового, сокрушительного удара.

Его взгляд упал на дымящуюся, черную воронку в центре площади – символ его сиюминутной, пирровой победы. А теперь с реки, из предрассветного тумана, на них надвигалась настоящая, железная гроза. Десять, а может, и пятнадцать, длинных, низких боевых ладей, утыканных щитами. Полные отряды профессиональных, закаленных в боях воинов в добротных стальных доспехах. Не горстка разведчиков, не сборщики дани. Каратели. Те, кто пришел не грабить, а уничтожать.

Он повернулся и увидел Ратибора. Парень, смертельно бледный и все еще слабый, державшийся за свою палку, смотрел на него не с ужасом, а с немым, отчаянным вопросом. И не только он. Десятки глаз, еще минуту назад полные благоговения, теперь снова были устремлены на него. Они смотрели не как на бога, а как на единственную, призрачную надежду. На того, кто только что призвал гром с небес. На того, кто однажды уже разбил хазар в каменном мешке ущелья.

Момент истины наступил, обрушившись на него всей своей тяжестью. Он мог отступить. Спрятаться в самой дальней полуземлянке. Переждать бойню. Его новый, только что обретенный статус «живого бога» мог дать ему такую призрачную возможность. Но он видел лица этих людей – гончаров, кузнецов, пахарей. Видел немой укор и надежду в глазах Ратибора. И с леденящей душу ясностью понимал – его «чудо» не только спасло ему жизнь, но и наложило на него страшную, нечеловеческую ответственность. Он разбудил силы, которые не мог до конца контролировать, и теперь должен был заплатить за эту игру сполна.

Он глубоко, со свистом вдохнул воздух, пахнущий гарью и страхом, выпрямил спину, расправил плечи. И тогда его голос, властный и звенящий сталью, громко прозвучал над нарастающим хаосом, заставляя людей замереть на бегу:

– Хергрир! Твои волки – на угловые башни! Булат – все твои метательные камни, все, что может лететь, тащи на стены! Котел со смолой – разжечь! Ратибор – ко мне, сейчас же!

Люди, еще минуту назад метавшиеся в слепой панике, замерли, услышав его голос – не просящий, а приказывающий. Они снова, как один, повернулись к нему. Но теперь в их глазах не было трепета перед неведомым. Теперь в них горел проблеск чего-то нового, хрупкого и могущественного – надежды. Их бог, только что явивший им свою грозную силу, теперь звал их к битве. И они были готовы идти.

Игорь не был богом. Он был всего лишь инженером, занесенным в ловушку времени жестокой шуткой судьбы. Но сейчас, в этот миг, ему снова предстояло стать стратегом, полководцем, мозгом и волей обороны. И на кону была уже не его личная свобода или жизнь, а судьба всего Гнезда, каждого человека за этими стенами. Охота, объявленная на него лично, переросла в тотальную войну. И он, сам того не желая, оказался в самом ее эпицентре.

*** ******

Тишина после взрыва оказалась мимолетной. Ее сменил нарастающий гул – не паники уже, а сосредоточенной деятельности. Но в этом гуле ощущалась тревожная нотка – люди выполняли приказы Игоря, но глаза их постоянно обращались к стене, где стоял Рёрик. Конунг молчал. А в ситуации, когда к стенам подплывает вражеская флотилия, молчание предводителя говорило громче любых слов.

Игорь понимал это лучше других. Его первый импульс – отдать четкие команды – сработал, но теперь наступал момент истины. Между спонтанным порядком и настоящей дисциплиной лежала пропасть. Он видел, как Хергрир, выполнив первоначальный приказ, теперь смотрел на него с вопросом: "Что дальше?". Видел, как Булат, организовав доставку камней на стену, замер в ожидании. Даже Ратибор, вернувшийся после поручения к старейшинам, смотрел на учителя с немым вопросом.

В воздухе висел невысказанный вызов. Рёрик наблюдал с высоты стены, его лицо оставалось непроницаемым, но в позе читалось напряжение. Он проверял Игоря – сможет ли тот не просто отдать первый приказ, но и взять на себя полноту ответственности за оборону.

Игорь медленно прошел к центру площади, туда, где еще дымилась воронка от взрыва. Он чувствовал на себе сотни взглядов. Это был иной страх, нежели перед "чудом" – страх перед неизвестностью, перед грядущей битвой.

– Хергрир! – его голос прозвучал твердо, но без прежней резкости. – Сколько ладей ты насчитал?

Варяг нахмурился, в его глазах мелькнуло удивление – он ожидал приказа, а получил вопрос.

– Десять. Может, двенадцать. Видимость плохая.

– Ладно. – Игорь повернулся к Булату. – Смола? Камни? Сколько у нас есть?

– Смолы – три больших котла, – сразу ответил кузнец, явно привыкший к точности. – Камня – двадцать корзин, не больше. Бревен – штук десять подготовленных.

Игорь кивнул, его мозг работал с привычной скоростью, переводя абстрактные цифры в конкретные тактические решения.

– Слушайте все! – он поднял голос, обращаясь уже ко всем собравшимся. – Врагов много, но у нас есть стены. Хергрир – твои лучники занимают позиции на башнях, но стрелять только по моей команде. Булат – смолу не лить просто так, только когда они пойдут на штурм. Экономьте камни – бросать только при верном попадании.

Он делал паузу после каждой фразы, давая словам усвоиться. Это были не просто приказы – это была тактика, понятная даже неопытным бойцам.

– Ратибор, – Игорь повернулся к ученику, – собери человек двадцать самых крепких подростков. Пусть становятся за лучниками – подавать стрелы, относить раненых.

– А женщины? Старики? – спросил кто-то из толпы.

– Женщины – к колодцам, носить воду. Может, для тушения, может, для раненых. Старики – точить оружие, чинить щиты. Каждый должен найти свое дело.

По площади прошел одобрительный гул. Люди видели – ими командуют, о них думают, план обороны есть. Паника окончательно отступала, уступая место суровой решимости.

В этот момент с лестницы спустился Рёрик. Его лицо по-прежнему не выражало эмоций, но когда он заговорил, в голосе слышалось странное сочетание ревности и уважения.

– Хорошо распорядился, ведающий, – произнес он, подходя к Игорю. – Но одно дело – организовать оборону, и другое – вести людей в бой.

– Я не буду вести их в бой, – спокойно ответил Игорь. – Я буду руководить обороной. А вести в бой – это твое дело, конунг.

На мгновение между ними повисло напряжение. Затем Рёрик медленно кивнул.

– Ладно. Так и будет. Ты командуешь обороной. Я веду воинов. – Он повернулся к людям. – Слышали? У каждого своя задача! Исполнять приказы ведающего как мои собственные!

Это было официальное признание. Передача власти на время кризиса. Игорь чувствовал тяжесть этого момента – теперь вся ответственность за жизни этих людей лежала на нем.

Он посмотрел на стену, где уже занимали позиции лучники, на людей, спешивших выполнять его распоряжения, на Рёрика, готовящегося к рукопашной схватке. И понял, что его "чудо" с взрывом было лишь прелюдией к настоящему испытанию. Теперь ему предстояло доказать, что он может быть не только "богом", но и грамотным командиром.

– Все по местам! – раздался его голос, и в нем уже не было сомнений. – Готовиться к отражению атаки!

Оборона Гнезда переходила в новые руки. И от того, насколько умелыми окажутся эти руки, зависело, увидят ли его жители еще один рассвет.

*** *** ***

Рассвет застал Гнездо в напряженном ожидании. С первыми лучами солнца хазарский лагерь ожил. Десант, высаженный накануне, теперь предстал во всей своей грозной силе. Сотня тяжелых пехотинцев в добротных кольчугах и конических шлемах с бармицами выстроилась в ровные шеренги. Их кривые сабли и длинные, украшенные конскими хвостами копья сверкали в утреннем свете. Они не спешили, с холодной уверенностью профессионалов осматривая деревянные укрепления. Казалось, время играло на них – чем дольше осада, тем больше шансов взять городище измором.

Но Рёрик, стоя на стене рядом с Игорем, с мрачным удовлетворением отмечал про себя: стены Гнезда были не теми, что прежде. За месяцы, прошедшие после первого нападения, Игорь успел воплотить в жизнь немало своих замыслов.

Три неуклюжие на вид деревянные конструкции, размещенные на ключевых участках стены, привлекали недоуменные взгляды некоторых ополченцев. Это были торсионные катапульты, собранные втайне, по чертежам, которые Игорь по крупицам восстанавливал в памяти долгими ночами. Примитивные, но смертоносные.

– По моей команде! – голос Игоря, привыкший перекрывать гул буровой, легко парировал начинающийся ропот на стенах. – Заряжать не камнем! Бочонки со смолой! Фитили подготовить!

Когда первые шеренги хазар, прикрываясь большими щитами, ринулись к стенам, неся штурмовые лестницы, на их строй с противным шипением посыпались не привычные булыжники, а небольшие, но тяжелые бочонки. Ударяясь о щиты и шлемы, они разбивались, окатывая воинов липкой, черной массой. А следом, словно дьявольское благословение, с стен полетели факелы.

– Огонь! – скомандовал Игорь.

Воздух наполнился нечеловеческими воплями. Липкая смола вспыхивала ярким, почти не гаснущим пламенем. Пылающие живые факелы в панике метались, поджигая товарищей и сбивая строй. Запах горелого мяса, волос и дерева смешался с гулом боя. Первая атака захлебнулась, так и не добравшись до верха стены.

– Теперь – песок! – следующая команда Игоря прозвучала для многих столь же неожиданно. – Тяжелые мешки! Целиться по головам!

Стена словно ожила, сбрасывая на атакующих десятки туго набитых песком мешков. Они не пробивали доспехи, но их тяжесть была сокрушительной. Под ударами мешков ломались пальцы, сжимавшие лестницы, воины в тяжелых доспехах срывались вниз, оглушенные, их шлемы вминались от страшной силы удара. Штурмовой порыв, стоивший хазарам десятка лучших бойцов, разбился о холодный, расчетливый замысел.

С наступлением ночи, когда измученные хазары отошли в лагерь, Игорь не дал им передышки. По его приказу, группы самых ловких и бесшумных подростков, которых Ратибор обучал основам маскировки и скрытного передвижения, совершили несколько вылазок. Они не вступали в открытый бой – их задачей было терзать и изматывать. Углублялись старые «волчьи ямы», которые Игорь приказал копать еще неделю назад. Перед самыми укреплениями лагеря, в траве и кустах, маскировались новые ловушки. Земля утыкалась «чесноком» – четырехшипными железными колючками, которые гарантированно пробивали тонкую подошву и калечили ноги.

Утро второго дня осады началось для хазар не с боевого рога, а с отчаянных криков часовых и дозорных, провалившихся в замаскированные ямы. Их лагерь, еще вчера казавшийся безопасным тылом, оказался окружен невидимой, но очень реальной угрозой. Это било по боевому духу куда сильнее, чем потери в открытом бою. В глазах даже самых стойких воинов читалась нарастающая усталость и неуверенность.

Но главный, самый отчаянный ход Игорь приберег на третий день. Штурм, начавшийся с рассветом, был самым яростным. Хазары, взбешенные потерями и постоянным, изматывающим напряжением, шли напролом, не считаясь с жертвами. Лестницы снова полезли на стены, и на этот раз огня и песка уже не хватало. Первые группы врагов ворвались на стену, где их встретили в жестокой рукопашной варяги Хергрира. Сталь звенела, сшибаясь со сталью, воздух наполнился хрипами умирающих и яростными криками сражающихся. Положение становилось критическим.

Именно в этот момент Игорь, не отрывавший бинокля от глаз на центральной башне, отдал самую страшную свою команду.

– Пороховые заряды! К исполнению!

Несколько глиняных горшков, похожих на тот, что взорвался на площади, но меньшего размера и с короткими, пропитанными селитрой фитилями, были заранее расставлены в ключевых точках.

– По местам наибольшего скопления! Бросать!

Горшки, словно посланники смерти, полетели за стену, прямо в гущу атакующих хазар, карабкающихся по лестницам и теснящихся у подножия. Фитили, рассчитанные на несколько секунд, догорали стремительно.

Раздалась не одна, а серия оглушительных, разрывающих воздух взрывов. Не таких мощных, как первый, но в тесноте человеческой массы – сокрушительных. Ослепляющие вспышки на мгновение озарили поле боя адовым светом. Осколки глины, мелкие камни и ужасающая серая вонь посеяли настоящий, всепоглощающий хаос.

Для хазар, уже напуганных слухами о «чародее», способном повелевать огнем, это стало последней каплей. Они видели, как их товарищей разрывает на части невидимой, громоподобной силой, дышали воздухом, пахнущим, как им казалось, самой преисподней. Их железная дисциплина рассыпалась в прах. Дикие, перекошенные ужасом крики «Джинны!», «Шайтан!» потонули в общем реве паники. Строй превратился в бегущую, обезумевшую толпу.

Штурм захлебнулся окончательно. Хазары в беспорядке, давя друг друга, откатились к своему лагерю, бросая раненых, оружие и щиты.

На стенах Гнезда воцарилась звенящая, оглушенная тишина, нарушаемая лишь стонами раненых и тяжелым, прерывистым дыханием защитников. Они победили. Снова. Но на этот раз они смотрели на Игоря, спускавшегося с башни, не с радостью или благодарностью, а с благоговейным, леденящим душу страхом. Он не просто организовал оборону. Он призвал саму грозу, саму молнию, чтобы поразить врага. И этот неоспоримый факт был куда страшнее и весомее любой, самой гениальной, тактики. Он был живым воплощением силы, неподвластной их пониманию.