Текст книги "ИГОРЬ ВЕЩИЙ. Чертежи для княжества (СИ)"

Автор книги: Алексей Рассказов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц)

Сухой треск, вспышка – и куст вспыхнул мгновенно, с рваным, жадным гулом, не так, как разгорается костер от углей, а как вспыхивает бензин.

Трое отпрыгнули единым, синхронным движением, как по команде. На их лицах теперь читался прагматичный, расчётливый страх. Этот огонь был другой. Он рождался из ничего и пожирал сухую траву с неестественной, демонической скоростью. В лесу, где пожар – страшнее любого врага, это было оружие абсолютного, тотального уничтожения.

– Шуть! – рявкнул старший, уже не раздумывая. «Прочь!» Это был приказ тактического отступления. Рисковать, чтобы проверить, на что еще способен этот «беженец» с адским огнём в ладони, было безумием.

Все трое начали пятиться, не спуская с Игоря глаз, готовые в любой момент отразить атаку. Забрав копье из земли, они уходили как воины, столкнувшиеся с неизвестным оружием, а не как суеверные дикари.

Пламя на зажигалке погасло. Игорь стоял, тяжело дыша, глядя на тлеющий куст и удаляющиеся спины. Он почувствовал себя сапёром, который только что блефом отогнал танк, показав в руке гранату. Его победа была победой технологического разрыва, использованного как психологическое оружие.

Но в этой победе не было ни капли торжества. Только тяжелое, гнетущее понимание, оседающее на дне души, как шлак. Он понял главное. Его самый страшный враг в этом новом мире – не голод, не холод и не волки.

Его самый страшный враг, его главная угроза и, возможно, единственная надежда – это люди. Но теперь он понимал: чтобы выжить среди них, он должен быть не колдуном, а непрерывной загадкой, явлением, которое нарушает их картину мира ровно настолько, чтобы внушать осторожность, но не настолько, чтобы быть сожженным на костре как одержимый. И тонкая грань между этими состояниями была тоньше лезвия его ножа.

Глава 3. Плен

Тишина, длившаяся одно долгое сердцебиение, оказалась обманчивым затишьем. Испуг, вызванный рожденным в ладони огнем, был глубоким, животным, но не слепым. Эти люди были плотью от плоти своего мира – сурового и беспощадного, где мистический ужас перед неведомым уживался с простой, как дубина, необходимостью выжить любой ценой.

Старший, с дубиной, первый опомнился. Его взгляд, еще секунду назад застланный суеверным страхом, загорелся новой, приземленной яростью. Унижение от своего же отступления перевесило боязнь колдовства.

– Не чародей! – прохрипел он, с силой сжимая налитую кровью рукоять своего утыканного гвоздями оружия. Голос его был хриплым, но в нем слышалась возвращающаяся уверенность. – Пособье нечисти! Морочит очи!

Его товарищи, уловив смену настроения вожака, как стая почуявшая слабину, перестали пятиться. Первобытный страх не исчез, но переплавился в агрессивную, хищную осторожность. Они снова начали медленно расходиться по дуге, пытаясь зайти с флангов, отрезая путь к отступлению. Теперь в их глазах читалось не просто желание поживиться диковинной добычей, а мрачная решимость уничтожить непонятную, а потому смертельно опасную угрозу.

Игорь понял: эффект неожиданности исчерпан. Магия страха рассеялась, уступив место примитивной, но безошибочной логике волчьей стаи. У них было численное превосходство, привычное оружие и тысячелетний опыт выживания в этом лесу. У него – мертвый телефон, полпачки сухарей и зажигалка с убывающим горючим.

*Ладно. Значит, по-хорошему не вышло. Переходим к плану «Б».*

Он не был героем. Он никогда не дрался в уличных потасовках, не служил в спецназе. Но годы работы на краю света, в условиях, где одна ошибка могла стоить жизни, научили его главному: когда переговоры и логика бессильны, действуй на опережение. Используй единственное, что есть. Используй себя.

Парень с секирой, самый нетерпеливый и молодой, сделал резкий выпад, пытаясь зайти сбоку, с незащищенной правой руки. Игорь не стал ждать, пока его окружат. Он не отскакивал, как раньше, панически уворачиваясь. Он ринулся *навстречу*.

Его движение было не изящным боевым приемом, а грубым, отчаянным действием загнанного в угол зверя. Резко присев, он зачерпнул горсть сырой земли с острыми мелкими камешками и, выпрямляясь всем телом, швырнул ее в лицо нападающему. Тот инстинктивно зажмурился, вскрикнул от неожиданности и резкой боли, песок намертво забил ему веки. Он замер, беспомощно тыря кулаками в глаза, полностью потеряв ориентацию.

Игорь не стал добивать его. У него не было на это ни времени, ни, что важнее, желания. Он уже разворачивался ко второму, тому, что с копьем, который, видя атаку товарища, тоже бросился вперед, надеясь на легкую победу. Игорь использовал его же инерцию. Уступив на долю секунды, он пропустил смертоносное острие мимо своего бока, ощутив на коже шевелящий от холода ветерок от древка. И тут же, собрав в кулак всю силу отчаяния, ребром ладони нанес короткий, хлесткий удар в основание шеи противника, чуть ниже кадыка.

Раздался странный, хрустящий щелчок. Не громкий, но отвратительно влажный и окончательный. Парень с копьем захрипел, его глаза выкатились от шока и внезапной, абсолютной нехватки воздуха. Он рухнул на колени, выпуская из ослабевших пальцев древко, и начал давиться, пытаясь вдохнуть, но его дыхание было перекрыто. Лицо быстро наливалось багровым цветом.

Этот прием он видел когда-то давно, на скучных корпоративных курсах по безопасности для сотрудников, отправляющихся в «регионы с повышенным риском». Инструктор, суровый мужчина с бесстрастным лицом, показывал его на манекене. Игорь тогда думал, что это бесполезная трата времени. Он никогда не верил, что применит это на практике. Оказалось, что та скучная лекция была ценнее всех его дипломов.

Старший, увидев, как один его спутник ослеп и мечется на месте, а второй корчится в предсмертных судорогах на земле, с рёвом чистой, неконтролируемой ярости бросился на Игоря, занося свою страшную дубину по широкой дуге, чтобы размозжить голову. Но ярость ослепила его, лишила остатков осторожности. Атака была прямой, сильной, но предсказуемой.

Игорь уже не пытался уворачиваться. Его правая рука снова нырнула в карман. Но на этот раз пальцы нащупали не ребристый корпус зажигалки, а прохладную, ребристую рукоять складного ножа Victorinox. Большим пальцем он нашел флажок и щелкнул им, и короткое, толстое лезвие с глухим, уверенным щелчком блеснуло на солнце холодной сталью.

Он не стал фехтовать. Он просто выставил клинок перед собой, как шип, в последний момент отклоняясь от центральной линии сокрушительного удара.

Дубина с оглушительным, металлическим лязгом ударила по клинку, высекая из него сноп ослепительных искр. Но основная сила удара пришлась впустую, лишь вырвав нож из его окоченевших пальцев. Однако острие, направленное вперед, успело нанести свой укус. Оно неглубоко, но с ужасающей легкостью вошло в мышцу предплечья старшего, разрезав кожу и плоть, как горячий нож – масло.

Тот взревел – не столько от боли, сколько от шока и яростного изумления. Он отпрыгнул, хватаясь за руку, из которой между пальцев уже сочилась и стекала на землю алая, темная кровь. Его взгляд, полный ненависти и непонимания, упал на нож, лежавший в траве. На идеально ровный, отполированный до зеркального блеска клинок, на сталь такой твердости и чистоты, о которой он не мог и мечтать. Сталь, против которой его ржавые гвозди были жалким подобием оружия.

Все произошло за десяток секунд. Один противник был нейтрализован, второй – убит, третий – серьезно ранен и напуган до глубины души.

Старший, сжимая окровавленную руку, смотрел на Игоря с совершенно новым выражением. Теперь в его глазах не было ни насмешки, ни ярости. Только холодный, животный ужас, смешанный с лютой, немой ненавистью. Он что-то хрипло, сдавленно крикнул своему ослепшему товарищу. Тот, все еще беспомощно тырясь в своих засыпанных землей глазах, на ощупь подхватил за плечи хрипящее тело на земле и, бросив на Игоря последний, полный первобытного страха взгляд, они начали быстро, почти бегом, отступать в густую чащу, увлекая за собой раненого вожака.

Игорь не преследовал. Он стоял, тяжело и прерывисто дыша, всем телом трясясь от чудовищного, отливающего волнами выброса адреналина. В правой руке он сжимал нож, подобранный с земли. На идеальном клинке алели и медленно сворачивались темные капли чужой крови. Он смотрел на эту кровь, и его мутило. Не от самого вида – с травмами и кровью он сталкивался на платформах не раз. Его тошнило от осознания. От тяжелого, холодного знания, которое навсегда поселилось внутри него. От того, что он только что сделал. Что он *смог* сделать.

Он посмотрел на свои руки. Одной он силой своего мира, силой технологии, *родил огонь*. Другой – силой отчаяния и жестокой необходимости, *пролил человеческую кровь*. Всего за несколько минут.

Игорь медленно, почти ритуально, опустился на колени и вытер лезвие о пучок мокрой от росы травы. Трава стала красной. Он сложил нож. Глухой щелчок прозвучал оглушительно громко в наступившей, давящей тишине, словно хлопнула последняя дверь в его прошлую жизнь.

Он был один. Совершенно, абсолютно один. Кругом, до самого горизонта, простирался бескрайний, безразличный к его трагедии лес. Где-то там, в его глубине, жили люди. Люди, для которых встреча с незнакомцем – повод для убийства или грабежа. Люди, которые ублажали своих богов кровью и страхом.

Его мир – мир телеметрии, спутниковой связи и остывшего кофе в пластиковом стаканчике – рухнул. Окончательно и бесповоротно. Здесь его знания инженера-нефтяника о давлении на забое и химическом составе реагентов были мертвым грузом. Но его умение думать, его прагматичный, цепкий ум, его воля и его внезапно открывшаяся способность к жестокости – нет.

Он посмотрел на зажигалку в левой руке и на карман, где лежал нож. Не артефакты ушедшей эпохи. Не сувениры. Инструменты. Его единственные, безмолвные союзники в этом новом, жестоком мире, где цена жизни оказалась так ничтожно мала.

Глубоко, с дрожью, вдохнул, пытаясь унять предательскую тряску в коленях и сжать в кулак расползающееся по телу оцепенение. Страх никуда не делся. Он был здесь, холодным, тяжелым камнем внизу живота. Но теперь к нему добавилось нечто другое. Холодная, безжалостная, кристально чистая решимость.

Выжить. Во что бы то ни стало.

*** *** ***

Два дня.

Сорок восемь часов, растянувшихся в бесконечную череду изнуряющих шагов, каждый из которых давался с трудом, будто ноги были отлиты из свинца. Он шел на восток, слепо, руководствуясь лишь положением солнца и смутной, почти угасшей надеждой, что река – эта извилистая, безразличная артерия в теле бескрайнего леса – должна была в конце концов куда-то привести. К людям. К чему-то, что напоминало бы цивилизацию.

Голод, в первые часы бывший лишь неприятным фоном, превратился в постоянного, мучительного спутника. Пустота в желудке стала физической, осязаемой болью, сводившей мышцы судорогой и наполнявшей сознание липким, навязчивым фоновым шумом. Он жевал кислые, незрелые ягоды с незнакомых кустов, выплевывая жесткие, горькие косточки и чувствуя, как кислота разъедает и без того пустой желудок. Копал коренья, с трудом различая съедобные от ядовитых по смутным, выцветшим воспоминаниям из давно прочитанных книг о выживании. Один раз ему повезло – наткнулся на крупный гриб-дождевик. Он съел его сырым, почти не разжевывая, чувствуя, как холодная, безвкусная слизистая масса хоть как-то притупляет огненное жжение под ложечкой. Воду пил прямо из реки, зачерпывая ладонями и мысленно прощаясь со здоровьем, но выбора не было. Обезвоживание убило бы его куда вернее, чем любая «древняя бактерия».

Силы таяли с каждым часом, как песок в разжатой ладони. Ноги стали ватными, не слушались, спотыкаясь о каждую кочку. В голове плавала легкая, но навязчивая дымка, искажая восприятие. Он шел, потому что остановиться, присесть на корточки и закрыть глаза – означало сдаться окончательно. А он не был из тех, кто сдается.

Ярко-оранжевый комбинезон, некогда гордый символ технологичной цивилизации, способной укрощать морские глубины, превратился в грязное, промокшее, невыносимо тяжелое и мешающее движение тряпье. Он порвал один рукав об острый сук, чтобы хоть как-то облегчить себе жизнь. Его лицо покрылось многослойной коркой засохшего пота и грязи, щетина отросла, слипшаяся и колючая, придавая ему дикий, затравленный вид лесного зверя.

*Должны же быть люди… где-то… Ладно, Стрельцов, еще немного… Просто иди. Шаг. Еще шаг.*

Он почти не услышал их приближения. Уши, привыкшие к однообразному шуму леса – шелесту листьев, стрекотанию насекомых, плеску воды, – пропустили чужие, осторожные шаги. Единственным предупреждением стал резкий, короткий свист в воздухе, и что-то тяжелое и мягкое, оплетенное веревками, с силой ударило его по ногам, спутав их. Он грохнулся на землю лицом вниз, не успев даже вскрикнуть, лишь с силой выдохнув весь воздух из легких. Перед глазами поплыли черные, мерцающие круги, в ушах зазвенело.

Пока он, давясь, пытался отдышаться, его грубо, без лишних церемоний, перевернули на спину. Над ним, заслоняя небо, стояли несколько человек. Но это были не те, славяне, от которых он едва ушел живым. Эти – другие. Совсем другие.

Высокие, плечистые, с мощными, жилистыми руками. Их светлые, от солнца и ветра выгоревшие волосы были туго заплетены в сложные косы. Лица – суровые, обветренные, с жесткими, решительными складками у рта и холодными, бледными глазами. Их одежда была проще, но качественнее, практичнее – добротные шерстяные плащи, скрепленные массивными, бронзовыми фибулами, плотные кожаные куртки, прочные штаны. И оружие… Здесь не было дубин с ржавыми гвоздями. Длинные, хорошо сбалансированные секиры с широкими лезвиями, тяжелые, однолезвийные мечи в простых, но крепких деревянных ножнах, копья с ровными, отточенными до бритвенной остроты наконечниками. Несколько человек были облачены в кольчуги – не новенькие, сияющие, а потертые, с вмятинами и следами починки, отчего они выглядели еще внушительнее, словно впитали в себя историю множества стычек. Профессионалы. Воины.

*Варяги…* – промелькнуло в голове Игоря, пока он, лежа на спине, отчаянно пытался вдохнуть и осознать масштаб нового несчастья.

Он не видел в их глазах той дикой, хищной злобы или азарта, что были у тех троих. Их взгляды, скользнувшие по нему, были холодны, расчетливы и до глубины души безразличны. Он был для них не личным врагом и не желанной добычей. Он был… объектом. Непонятной, но малозначимой проблемой, которую нужно было решить по мере поступления.

Один из них, молодой парень с густой, рыжей, как медь, бородой, наступил ему коленом на грудь, придавив к земле с такой силой, что у Игоря снова перехватило дыхание. Двое других, молча и ловко, схватили его за руки. Он инстинктивно попытался вырваться, дернулся, но его ослабевшие, измотанные долгой дорогой мышцы не слушались, движение получилось жалким и беспомощным. Это было унизительно и бесполезно. Ему скрутили руки за спиной сыромятным кожаным ремнем, затянув узлом так туго, что пальцы почти сразу начали неметь и покалывать, как будто их усеяли тысячами иголок.

Игорь лежал на спине, глядя в высокое, безоблачное, безразличное небо, и слушал, как они переговариваются короткими, отрывистыми фразами. Их речь была совсем иной – гортанной, с жесткими, раскатистыми согласными, резавшими слух. Ничего общего с певучими, хоть и дикими для его уха, звуками славянского наречия. Но и в этой речи его мозг, лихорадочно цепляясь за соломинки, улавливал отдаленные, искаженные, но знакомые корни. Что-то общее с… нет, не с русским. Со скандинавскими языками. С тем, что он слышал в документальных фильмах, в туристических поездках.

К нему, отодвинув одного из своих людей, подошел еще один человек. Старше других, лет сорока, с лицом, испещренным шрамами, самый заметный из которых бледной полосой рассекал левую бровь, и спокойными, внимательными, пронзительными глазами цвета холодного моря. Его светлые, с проседью волосы были туго заплетены в толстую, аккуратную косу. На нем была короткая, но добротная кольчуга, на поясе – меч в простых, но явно качественных ножнах. Он не произнес ни слова, лишь медленно, с ног до головы, обошел лежащего Игоря, изучая его с холодным, аналитическим интересом. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по грязному, нелепому оранжевому комбинезону, задержался на странных блестящих молниях, на порванном рукаве, на липучках карманов.

– Хергрир, – сказал один из варягов, указывая на Игоря коротким кивком. – Шта? (Что?)

Тот, Хергрир, молча, почти незаметно кивнул, не отрывая взгляда от пленника. Он сделал короткий, отточенный жест рукой.

Рыжебородый варяг немедленно приступил к обыску. Его движения были быстрыми, профессиональными, без лишней суеты. Он методично вытряхнул содержимое всех карманов комбинезона. Мертвый, черный прямоугольник телефона с глухим стуком упал на траву. Варяг поднял его, повертел в мощной, покрытой шрамами ладони, постучал толстым пальцем по не реагирующему экрану, пожал плечами с выражением полного недоумения и с силой отшвырнул прочь, в густые заросли папоротника. Потом его пальцы нащупали во внутреннем кармане, у самого сердца Игоря, два твердых предмета – зажигалку и складной нож.

Он протянул их Хергриру.

Тот принял находки, и его бесстрастное, как маска, выражение лица наконец-то изменилось. Тонкие брови чуть приподнялись, выдавая искру живого интереса. Сначала он изучил нож. Повертел в руках, ощутив его вес и баланс, нашел флажок и щелкнул им, открывая и закрывая лезвие с характерным, уверенным щелчком. Он провел подушечкой большого пальца по идеально ровной, полированной стали, по острой, как бритва, кромке, чуть не порезавшись. На его лице появилось что-то вроде уважительного, даже потрясенного недоумения. Такую безупречную работу по металлу, такую твердость и остроту он явно видел впервые в жизни.

Потом он взял зажигалку. Потряс ее, прислушался к таинственному плеску жидкости внутри. Попытался открыть – не получилось, крышка была тугой. Игорь, лежа на земле с онемевшими руками, молча, сквозь полуприкрытые веки, наблюдал за ним. Хергрир повертел странный предмет еще раз, потом его большой, мозолистый палец интуитивно нашел колесико. Он чиркнул.

С сухим, хлопающим треском, невероятно громким в настороженной лесной тишине, вспыхнуло ровное, уверенное пламя.

Варяги, стоявшие вокруг, дружно, как по команде, отшатнулись. Раздались сдержанные, хриплые восклицания, полные того же самого суеверного страха, что Игорь видел в глазах славян. Даже Хергрир на мгновение замер, глядя на маленький, пляшущий огонек с тем же самым первобытным ужасом. Но в его глазах, в отличие от них, страх прожил недолго. Он быстро сменился жгучим, неподдельным, почти алчным интересом человека, столкнувшегося с необъяснимым, но практичным чудом. Он потушил пламя, снова чиркнул. Огонь послушно появился вновь. Это не было колдовством в их понимании. Это был инструмент. Непонятный, загадочный, непостижимый в своем устройстве, но инструмент. И как любой инструмент, он представлял ценность.

Он посмотрел на Игоря, и в его пронзительном, холодном взгляде появилась первая за все время тень уважения. Смутного, осторожного, выстраданного, но уважения. Он видел перед собой не просто странного бродягу в диковинных одеждах. Он видел носителя тайны.

Рыжебородый в это время нашел в другом кармане герметичный пакет с прессованными сухарями. Он вскрыл его своим ножом, понюхал, скривился с явным отвращением и, брезгливо поморщившись, швырнул прочь, в кусты.

– Дрянь какая-то, – буркнул он, вытирая руку о штанину.

Хергрир еще раз, окончательно, окинул Игоря оценивающим, тяжелым взглядом, словно взвешивая его на невидимых весах, затем коротко, отрывисто бросил, решая его судьбу:

– С ним. На ладью.

Его грубо подняли с земли и, не развязывая рук, поволкли прочь, к самому берегу. Игорь не сопротивлялся. В нем не осталось ни сил, ни воли для нового противостояния. Он лишь успел мельком увидеть то, что стало его новой реальностью: на песчаной отмели у воды стояла длинная, узкая, стремительная ладья, выдолбленная из огромного дубового ствола, с высоко загнутыми, словно лебединые шеи, носом и кормой. Ее борта были украшены резными, стилизованными узорами. Возле нее суетились другие варяги, грузили тюки с ценными мехами, бочки, вероятно, с провизией или медом.

Его втолкнули в ладью, и он тяжело рухнул на днище, среди пахнущих смолой канатов, связок стрел и вонючих, еще не выделанных шкур. Руки затекли и горели огнем, голова кружилась от голода, усталости и свалившегося на него одного за другим потрясений.

Он был в плену. Но его не убили сразу. Не ограбили до нитки и не бросили умирать в лесу. Его странные, ни на что не похожие вещи – порождение иной, непостижимой для этих людей эпохи – заинтересовали их предводителя. В этом был слабый, едва теплящийся, но все же луч надежды.

Это был не конец. Это была новая, неизвестная и, без сомнения, опасная глава в его борьбе за выживание. Игорь закрыл глаза, пытаясь игнорировать мерное, укачивающее раскачивание лодки на воде и тяжелый, густой запах дегтя, сырой кожи, пота и чего-то еще, металлического и соленого – запах чужих жизней, чужих путей. Он был жив. Он дышал. Пока что этого, как ни горько это было осознавать, было достаточно.