Текст книги "ИГОРЬ ВЕЩИЙ. Чертежи для княжества (СИ)"

Автор книги: Алексей Рассказов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)

– Так, – коротко, как обрубок, кивнул Хергрир, обращаясь к детине. – Слышал, Гаврила? Он его. Ищи свой кошель в другом месте, может, свиньи сожрали. А теперь все – разойдись! Кончилось представление!

Его слова, произнесенные негромко, но с той неоспоримой интонацией, что не терпит возражений, подействовали как удар хлыста. Толпа зашевелилась, начала нехотя расходиться, недовольно бормоча, но не смея ослушаться прямого приказа конунга. Детина по имени Гаврила, бросив на Игоря последний, полный немой злобы взгляд, плюнул себе под ноги и скрылся в толпе.

Игорь наклонился к парню, все еще сидевшему на земле, съежившемуся в комок.

– Вставай. Ты можешь идти.

Тот с трудом, держась за ушибленный бок, поднялся на ноги. Его глаза по-прежнему были полны страха, но теперь к нему примешивалось глубочайшее, неподдельное недоумение.

– Почему… зачем ты…? Я же тебя не знаю…

– Молчи, – резко отрезал Игорь. – Сейчас не время для вопросов. Иди за мной. И не отставай.

Он повел его прочь с площади, прочь от любопытных взглядов и шепотов, чувствуя на своей спине тяжелый, оценивающий взгляд Хергрира. Конунг не последовал за ними.

Вернувшись в относительную тишину и прохладу гридницы, Игорь указал парню на свое место у стены, на ту самую волчью шкуру.

– Садись. Отдышись.

Тот послушно, как автомат, опустился на шкуру, весь еще сжавшись от пережитого ужаса.

– Я не вор, господин, – выдохнул он, и голос его предательски дрожал. – Клянусь всеми богами, и старыми, и новыми. Это Святослав, сын моего отца… вернее, сын его новой жены… Он подбросил отцовский кошель в мою сумку с инструментами. Чтобы отец отдал кузнечную мастерскую ему, а не мне, кровному сыну. Я для отца – обуза, напоминание о первой жене…

Игорь молча слушал, наливая в деревянную чашу чистой воды из стоящей в углу бочки. Он протянул ее парню.

– Как звать? – спросил он, прерывая этот бессвязный, испуганный поток слов.

– Ратибор, – прошептал тот и жадно, с жадностью утопающего, прильнул к чаше, проливая воду на свою разорванную рубаху.

– Слушай сюда, Ратибор, – сказал Игорь, когда тот напился и немного пришел в себя. – Мне, в общем-то, плевать, вор ты там или нет. Это твои личные проблемы. Но сейчас случилось вот что: ты теперь мой. Ты мне должен. Должен своей жизнью, которую я только что спас от этого быдла. Понял меня?

Ратибор кивнул, его глаза снова наполнились привычным страхом, но теперь это был страх перед новым, неизвестным хозяином.

– С сегодняшнего дня, с этого самого часа, ты делаешь то, что я скажу, – продолжал Игорь, его голос был ровным и не терпящим возражений. – Будешь работать. Учиться. Не пререкаться. Не задавать лишних вопросов. Отработаешь свой долг до конца – будешь свободен, как ветер. Не отработаешь, попытаешься сбежать… – Игорь сделал многозначительную паузу, давая словам проникнуть в самое сознание юноши. – …сам знаешь, что обычно бывает с неблагодарными должниками в этих ваших краях.

Он видел, как нервно сглотнул Ратибор. Страх был хорошим, проверенным временем мотиватором. Но одного только страха, как понимал Игорь, было мало для настоящей верности.

– А теперь забудь, – сказал Игорь, и его голос неожиданно стал чуть мягче, почти отеческим. – Забудь про своего отца, про Святослава, про этот дурацкий кошель. Все это – твое прошлое. Оно кончилось. Прямо сейчас, на этом самом месте, началось твое будущее. И теперь оно зависит только от тебя. От твоего усердия и от твоей головы. Понял на этот раз?

Ратибор снова кивнул, но теперь в его взгляде, сквозь пелену страха и боли, пробивалась крошечная, едва заметная искра чего-то нового. Не надежды даже. Любопытства. Интереса. Кто он, этот загадочный человек в нелепых одеждах, спасший его из самой гущи расправы, не попросив ничего взамен? Что он задумал? Что ждет его впереди?

Игорь отвернулся, глядя на тлеющие в очаге угли, в которых угадывались причудливые, как руны, узоры. Он и сам не мог толком объяснить себе, зачем он это сделал. Циничный расчет? Возможность получить верного, обязанного ему жизнью помощника, «правую руку» в этом чуждом мире? Или… что-то еще, более глубокое и иррациональное? Что-то, что заставило его увидеть в этом перепуганном, затравленном парии горький отголосок собственного одиночества, бесправия и отчаяния в этом жестоком, несправедливом мире?

Он спас его. Вытащил с того света. Теперь он был за него в ответе. Бремя чужой крови, чужой судьбы, чужой жизни легло на его, и без того нелегкие, плечи. И он, к собственному глубочайшему удивлению, с некоторым даже изумлением понял, что это бремя… не такое уж и тяжелое. Оно даже согревало.

Глава 8. Ученик

Ратибор проснулся от легкого, но решительного пинка в еще ноющий бок. Он вздрогнул, инстинктивно вжавшись в вонючую волчью шкуру, прежде чем сознание пронзила простая и жестокая правда: он жив, он не в яме, и над ним стоит тот самый загадочный человек в оранжевом, его невольный спаситель и новый господин. Игорь стоял, заслоняя собой слабый утренний свет, пробивавшийся сквозь дымоволок, его лицо в предрассветных сумерках казалось высеченным из гранита – ни тени сна, ни признака мягкости.

– Вставай, – сказал Игорь без каких-либо предисловий, его голос был хриплым от сна, но твердым, как сталь. – Сон – это роскошь для тех, у кого все в порядке. У нас с тобой все далеко не в порядке.

С этого момента, с этого резкого пробуждения, и начался их первый полный день вместе. День, который стал для Ратибора точкой отсчета новой жизни. Игорь не стал выпытывать у парня душещипательные истории жизни, не устраивал ему проверок на прочность или ловкость. Он просто начал действовать, вовлекая растерянного юношу в свой, выстроенный с железной дисциплиной, ритм существования.

Первым делом Игорь заставил его прибрать их угол в гриднице. Но это была не простая уборка, не сгребание мусора в кучу подальше от глаз. Это был ритуал систематизации. Инструменты, которые Игорю удалось раздобыть, выменять или смастерить своими руками – самодельный циркуль из двух заостренных палочек и веревки, деревянный угольник, несколько заточенных углей для черчения, – должны были быть разложены в строгом порядке на специально отведенной для этого плоской плите у стены. Запасная, столь же нелепая на вид одежда, выданная Хергриром, – аккуратно свернута в другом углу. Деревянная миска для еды – вымыта до скрипа и стоять на определенном, отмеченном камне, чтобы ее нельзя было перепутать с другими.

Ратибор, выросший в хаотичном, пропахшем дымом и потом быту полуземлянки, где все валялось где попало, поначалу смотрел на это как на чудачество, на блажь чужака. Но уже к концу дня он, сам того не осознавая, почувствовал странное, непривычное успокоение в этом наведенном порядке. Здесь каждая вещь, даже самая простая, имела свое, строго отведенное место. Ничего не терялось впопыхах. Ничего не приходилось лихорадочно искать, переворачивая все вверх дном. В этом был свой, суровый смысл.

Потом началось настоящее обучение. Игорь раздобыл у Хергрира несколько грубых деревянных дощечек, обтесанных топором, и мешочек с самодельным углем для рисования. Он уселся с Ратибором у входа в гридницу, где было светлее, и начал выводить на шершавой древесине первые, робкие линии нового мира.

– Это – рычаг, – говорил Игорь, его палец уверенно водил по доске, оставляя четкий черный след. – Видишь? Это точка опоры. Здесь. Сила прикладывается вот тут. А груз, который нужно сдвинуть, – там. Если плечо, на которое ты давишь, длиннее плеча, на котором висит груз, ты можешь поднять тяжесть, которую в одиночку никогда бы не сдвинул с места. Понимаешь суть?

Ратибор смотрел, широко раскрыв глаза, в которых плескалась смесь изумления и непонимания. Вся его предыдущая жизнь учила его, что все проблемы решаются грубой силой – ударом топора, нажимом плеча, весом собственного тела. Здесь же, на этой закопченной доске, ему показывали иной путь. Как перехитрить груз. Как заставить неподъемную тяжесть подчиниться простой хитрости. Это было сродни колдовству.

– Понимаешь? – Игорь ткнул заостренным углем в центр своей схемы, и маленькое черное облачко пыли взметнулось в воздух.

Ратибор медленно, не отрывая глаз от рисунка, кивнул.

– Камень… тот огромный камень, что мы вкатывали на ладью в прошлое полнолуние… это… это было так?

Игорь впервые за все время наблюдения за юношей едва заметно, одним лишь уголком губ, улыбнулся. Это было похоже на вспышку молнии в ночном небе – быстро и ярко.

– Именно так. Ты видел это своими глазами, но не понимал, что именно ты видишь. Теперь начинаешь понимать. В этом и есть знание.

Он не просто показывал абстрактные схемы. Он заставлял бездействовавшие до сих пор извилины Ратибора шевелиться, скрипя от натуги. Он задавал вопросы, ставил в тупик. «Как ты думаешь, почему крыша этой самой гридницы не проваливается зимой под тоннами снега?» Ратибор, привыкший принимать мир как данность, как нечто незыблемое и не подлежащее сомнению, начинал ломать голову, строить робкие, наивные догадки. Почти всегда неверные. Игорь не смеялся над ним. Он терпеливо, как с малым ребенком, поправлял его, объясняя на пальцах принципы распределения нагрузки, прочности треугольных конструкций, работы стропил.

Через несколько дней Игорь впервые привел его на грандиозную, по меркам Гнезда, стройку – возведение домницы. Булат и его подручные уже вовсю копали глубокий котлован, с силой вбивали в землю дубовые сваи, месили ногами в больших корытах жирную, огнеупорную глину. Ратибор, чей мир раньше ограничивался отцовской кузней и окрестными лесами, смотрел на это кипящее муравейник с благоговейным, почти суеверным ужасом.

– Стой здесь, – приказал Игорь, указывая на безопасное, но удобное для обзора место. – Не шевелись. Смотри. И если твоим глазам покажется, что они делают что-то не так – как я тебя вчера учил, – ты немедленно идешь и говоришь мне. Твоя задача – видеть. Понял?

Ратибор замер, чувствуя на своих еще тонких плечах невероятную, давящую тяжесть ответственности. Он видел, как сам Булат, этот грозный кузнец, перед которым трепетали все в округе, советуется с его господином, почтительно, как младший перед старшим, выслушивая его короткие, отрывистые замечания. И его хозяин, Игорь, отвечал ему на равных, тыча пальцем в какие-то недочеты в кладке или в угле наклона подпорок, которые Ратибор, к своему собственному удивлению, и сам уже начинал замечать.

Однажды вечером, когда они, уставшие, возвращались со стройки, их путь на окраине поселения преградила группа парней постарше Ратибора. Один из них, сытый, дородный, с наглым, насмешливым лицом, знакомым Ратибору с детства, преградил им дорогу, широко расставив ноги.

– Смотри-ка, братцы, Ратибор-воришка на поводке у пестрого колдуна, – громко, на всю улицу, усмехнулся он. – Нашел себе нового хозяина, подлиза? Поменял отцовский дом на волчью шкуру в гриднице?

Ратибор мгновенно напрягся, как струна, его пальцы сами собой сжались в беспомощные, но готовые к удару кулаки. Знакомая, горькая, как полынь, ярость, смешанная с давним, въевшимся в кости страхом, поднялась в нем комом к горлу.

Игорь, не меняясь в лице, просто положил ему на плечо тяжелую, успокаивающую руку, останавливая порыв.

– Прежде чем бить, всегда думай, – тихо, но очень четко сказал он, его глаза, холодные и безразличные, были прикованы к задире. – Помни, главная сила прячется не в кулаках, а здесь. – Он легонько ткнул пальцем в свой собственный висок.

– А что, твой пестрый колдун научит тебя заговорами от меня отмахиваться? – продолжал насмешник, и его приятели дружно, как по команде, захихикали, чувствуя свое превосходство.

Игорь не стал вступать в пререкания. Он просто сделал один короткий, решительный шаг вперед, подошел вплотную к парню, почти нос к носу. Он не был выше или шире в плечах, но во всей его осанке, в его взгляде, был такой леденистый, безразличный и потому пугающий холод, что наглая ухмылка с лица задиры сползла, как маска, обнажив обычную, трусливую растерянность.

– Он мой, – произнес Игорь тем же ровным, не терпящим возражений тоном, что и на торгу несколько дней назад. – У тебя есть ко мне какой-то вопрос? Или, может, ко мне лично есть какие-то претензии?

Парень отступил на шаг, смущенно и испуганно бормоча что-то невнятное про «да мы так, пошутить», и вместе со своей ватагой быстро, почти бегом, ретировался в ближайший переулок.

Игорь повернулся к Ратибору, все еще стоявшему с сжатыми кулаками.

– Видишь? Иногда одного только вида готовности сжать кулак и пойти до конца достаточно, чтобы избежать самой драки. Но… – он внимательно посмотрел на белые от напряжения костяшки пальцев Ратибора, – …и сам кулак имей всегда наготове. На всякий, как говорится, пожарный случай. Запомнил это правило?

Ратибор кивнул, на сей раз с полным, глубоким пониманием, идущим из самого сердца. Это был не просто урок механики или строительства. Это был настоящий урок жизни. Урок выживания в мире, где сила и хитрость шли рука об руку.

По вечерам, когда основные работы заканчивались и в гриднице воцарялась относительная тишина, Игорь иногда, в виде исключения, разрешал себе и своему ученику расслабиться. Он не рассказывал Ратибору о своем истинном прошлом – о платформах, нефти, компьютерах. Это было не только бессмысленно, но и смертельно опасно. Но он рассказывал другие истории. Древние притчи. Логические задачи. Хитроумные загадки, не имевшие, казалось бы, отношения к их суровой реальности.

– Так, слушай внимательно. Представь, что у тебя есть волк, коза и кочан капусты, и тебе нужно переправить их всех на другой берег реки в лодке, которая вмещает только тебя и одного из этой троицы за раз…

Ратибор сидел, подперев голову руками, и хмурил свой юный лоб, пытаясь найти решение, в котором никто никого бы не съел. Его мир, который раньше был простым, плоским и жестоким, вдруг начал наполняться странными, изощренными правилами, скрытыми закономерностями и многослойными смыслами.

Он смотрел на Игоря, на этого молчаливого, всегда сосредоточенного и невероятно сурового человека, который спас его от неминуемого избиения, а возможно, и от смерти. Который не бил его, не унижал и не попрекал каждым куском хлеба, а… учил. Требовательно, строго, без скидок на возраст или усталость, но – справедливо.

И постепенно, день за днем, та животная, рабская боязнь в глазах Ратибора стала растворяться, сменяясь настороженным, жадным интересом, а затем и чем-то более глубоким – преданностью. Не раба господину. Не пса хозяину. А подмастерья – Мастеру. Ученика – Учителю.

Он стал первой по-настоящему лояльной, привязанной душой Игоря в этом чужом и враждебном мире. И сам того не ведая, Ратибор, этот бывший парий, превратился в тот самый живой якорь, что начал медленно, но верно привязывать циничного инженера-нефтяника, оторванного от своего времени, к этой суровой, жестокой, но уже не казавшейся абсолютно чужой, земле.

**** ********

Строительство домницы растянулось на несколько долгих, напряженных недель. Над этим участком у частокола, где раньше лишь ветер гулял меж бревен, теперь постоянно висело облако рыжей известковой пыли, смешанной с дымом от постоянных подтопок для просушки глины. Воздух был наполнен криками, стуком топоров, скрежетом пил и хриплыми командами Булата. Игорь проводил там все световые часы, а Ратибор, как тень, не отходил от него ни на шаг, впитывая каждое слово, каждый оценивающий взгляд, каждый жест, запоминая не только действия, но и ту странную, непоколебимую уверенность, что исходила от его учителя.

Наконец настал день, когда Булат, его лицо, похожее на потрескавшуюся от зноя землю, объявил хриплым, уставшим голосом: «Готово». Утром Игоря разбудило не привычное бормотание спящих воинов, а непривычное, приглушенное оживление в гриднице. Хергрир уже стоял, опираясь плечом о косяк двери, и смотрел в сторону кузницы. Его спина была напряжена, лицо оставалось невозмутимым, как всегда, но пальцы правой руки нервно, быстро отбивали дробь по старому, почерневшему дереву.

– Ну что, ведающий, – сказал он, не поворачиваясь, его голос был низким и густым, как смола. – Сегодня твой день. День твоей славы. Или твоего величайшего провала. Третьего, как я погляжу, не дано.

Игорь молча поднялся с своего ложа, ощущая во всем теле знакомое, холодное напряжение. То самое, что он испытывал на буровой перед запуском сложного, дорогостоящего оборудования после долгого ремонта. Теория, расчеты, схемы – все это было безупречно. Но практика, эта капризная и непредсказуемая стихия, всегда вносила свои безжалостные коррективы.

Они вышли в прохладный утренний воздух. У домницы, этого глиняного исполина, уже собралась толпа. Не только кузнецы и их закопченные подмастерья. Пришли почти все воины Хергрира, сложив руки на рукоятях оружия. Пришли ремесленники, торговцы, рыбаки, их жены с детьми на руках – все, кого манило зрелище. Притрусил мелкой рысцой, стараясь сохранить важный вид, старейшина Добрыня, прятая жгучее любопытство под маской показного равнодушия. Даже на частоколе виднелись фигуры мальчишек, забравшихся повыше, чтобы все увидеть. Все ждали. Затаив дыхание, ждали обещанного чуда. Или, что многим казалось куда более вероятным, – громкого и позорного провала.

Булат встретил их у самого основания глиняного колосса. Домница возвышалась на два с лишним человеческих роста, массивная, молчаливая и пока еще бесполезная. От ее основания расходились, как щупальца, деревянные желоба, а к огромным, в рост человека, сшитым из бычьих шкур мехам, уже стояли несколько дюжих парней, готовые качать воздух.

– Все готово, как ты велел, – булькнул Булат, его голос сорвался от волнения. Лицо кузнеца было покрыто слоем сажи и засохшей глины, но глаза горели лихорадочным, почти безумным блеском. – Руда, самый чистый бурый железняк, и уголь, лучший березовый, засыпаны послойно. Ждем только твоего слова.

Игорь медленно, не спеша, обошел всю конструкцию по кругу, проверяя на прочность деревянные соединения, придирчиво осматривая глиняную шахту на предмет малейших, невидимых глазу трещин. Все было сделано на совесть, с тем тщанием, с каким Булат всегда подходил к своей работе. Он остановился и коротко кивнул.

– Начинай.

Булат выпрямился во весь свой немалый рост, вобрал в легкие воздух и рявкнул на своих людей так, что задрожали стёкла в ближайших окнах. Те бросились к мехам, ухватившись за длинные рукоятки. Раздался напряженный скрип дерева, тяжелое, прерывистое, словно астматическое, дыхание натягивающейся кожи. Воздух, холодный и влажный, с свистом пошел по кожаным рукавам в основание горна.

Сперва ничего не происходило. Абсолютно ничего. Толпа, замершая в напряженном ожидании, начала проявлять признаки нетерпения. Прошла минута, другая. Потом из верхнего отверстия домницы, из устья, повалил густой, едкий, желтоватый дым. Минуты тянулись, мучительно медленные. Никакого чуда.

– Колдовство не сработало, – кто-то ехидно и громко бросил в толпе, и несколько голосов поддержали его сдавленным смешком.

Игорь стоял не двигаясь, словно вкопанный, его взгляд был прикован к самому основанию домницы, к небольшому, аккуратно проделанному отверстию – летке, откуда должен был сначала пойти шлак, а затем, если все пойдет по плану, и драгоценный металл.

– Жарче! – закричал Булат, оборачиваясь к мечникам, его лицо исказила гримаса отчаяния. – Дуйте, черти лысые, дуйте, пока легкие не лопнут!

Люди на мехах, обливаясь градом пота, мышцы на их спинах и руках вздулись от нечеловеческого напряжения, рванули из последних сил. Домница вдруг загудела, застонала, как живой, пробуждающийся ото сна организм, наполняясь жаром и мощью.

И вдруг – случилось. Из летки, с шипением и клокотанием, брызнула первая, робкая струйка. Еще не металла. Густой, тягучей, стекловидной жидкости цвета грязного льда. Шлак.

– Есть! – закричал, захлебываясь, один из подмастерьев, тыча пальцем. – Течет! Печь живая!

Булат не отрывал глаз от летки, его могучие руки сжались в кулаки. Прошла еще одна вечность, показавшаяся всем присутствующим бесконечной. И тут… что-то изменилось. Кардинально. Цвет струйки поменялся на глазах. Из желтовато-зеленого, грязного, он стал ослепительно-оранжевым, почти белым, слепящим, как само солнце. И полилась уже не густая, вязкая жидкость, а настоящая, огненная, неукротимая река. Жидкий, раскаленный докрасна металл.

Толпа ахнула единым, приглушенным, почти молитвенным стоном. Никто и никогда из присутствующих не видел ничего подобного. Для них это было чистым колдовством, нарушением всех законов мироздания. Железо не текло! Оно было твердым, грубым, его ковали, по нему били молотами! Оно не могло литься, как расплавленный мед!

Металл с шипением, фейерверком ослепительных искр и зловещим утробным гулом потек по глиняному желобу, как по руслу, прямо в заранее подготовленную литейную форму – простую, выкопанную в утрамбованной земле яму, аккуратно выложенную и обмазанную огнеупорной глиной.

Булат стоял, не двигаясь, как истукан, глядя на этот магический, невероятный поток, и по его закопченной, обветренной щеке, пробиваясь сквозь слой грязи и пота, медленно, тяжело скатилась единственная, крупная слеза, оставив за собой чистый, розовый след. Он что-то прошептал беззвучно, его губы шевельнулись. Возможно, это была молитва благодарности богу Сварогу. Возможно, самое крепкое в его жизни ругательство. Разобрать было невозможно.

Когда огненный поток окончательно иссяк, и последние, алые, как расплавленный рубин, капли металла упали в форму, на площадке воцарилась оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием изможденных мечников и тихим, потрескивающим звуком остывающего, стекленеющего шлака.

Булат первым очнулся от общего столбняка. Он, как во сне, схватил длинный, тяжелый железный лом и медленно, почти церемонно, подошел к форме. Металл внутри уже начинал темнеть по краям, покрываясь сизой окалиной, но в центре все еще был раскаленным, алым. Булат зацепил крюком край слитка и с усилием вытащил его из формы. Это был не привычный ему пористый, губчатый, крошащийся кусок крицы, который он знал и ненавидел всю свою жизнь. Это был плотный, тяжелый, монолитный, как речной булыжник, брусок чистого металла. Он весил в разы больше при том же объеме.

Он перенес его, пыхтя от натуги, на ближайшую массивную наковальню, все еще горячим, и, занеся свой знаменитый молот, со всей силы ударил по нему. И тогда по площади разнесся не глухой, утробный стук, знакомый каждому кузнецу, а чистый, высокий, ясный, как удар колокола, звон. Звон, который вибрировал в костях и долго-долго стоял в воздухе. Это был звон настоящей, качественной стали.

Булат опустил молот, который словно прилип к его ослабевшим рукам. Он медленно, очень медленно повернулся к Игорю. И все присутствующие, как по незримой команде, повторили это движение. Сотни глаз – восторженных, испуганных, завистливых, благодарных – уставились на одного-единственного человека в грязном, выцветшем оранжевом комбинезоне.

Булат, не сводя с Игоря взгляда, тяжело, по-медвежьи, подошел к нему вплотную. Он не сказал ни слова. Не выкрикнул благодарности. Он просто низко-низко, по-рабочему, по-мужицки, склонил свою седую, львиную голову. Этот немой, простой жест был красноречивее любой хвалебной речи или торжественного славления.

И тут тишину, висевшую над площадью, словно взорвало. Сначала робкие, неуверенные возгласы, потом все более громкие, сливающиеся в единый, мощный гул. Но это был не гул злобы или страха. Это был гул чистого, неподдельного восторга. Изумления перед рожденным на их глазах чудом.

Хергрир, не спеша, подошел к наковальне, протянул руку и осторожно, кончиками пальцев, потрогал еще излучающий жар стальной слиток.

– Ты сделал это, – сказал он Игорю, обернувшись, и в его всегда холодном, расчетливом голосе впервые за все время прозвучало нечто, похожее на уважение без малейшей примеси корысти или расчета. – Ты не просто нашел воду или придумал новый рычаг. Ты принес нам… новую эпоху, ведающий. Эпоху стали.

Эффект от этого дня был мгновенным и поистине оглушительным. Новость о том, что пестрый странник заставил землю плакать огненной сталью, разнеслась по Гнезду и его окрестностям быстрее, чем самый быстрый гонец, быстрее, чем весенний паводок. Ведающий странник оказался не просто удачливым колдуном. Он оказался тем, кто может добыть из недр саму суть силы – металл, о качестве которого здесь раньше не могли и мечтать.

В тот же день, еще до заката, к Игорю в гридницу стали приходить люди. Не только кузнецы, смотревшие на него с благоговением, как на нового бога своего ремесла. Приходили суровые, видавшие виды воины из дружины Хергрира. Они молча подходили, трогали остывший слиток, водили по нему пальцами, смотрели на него голодными, хищными глазами. Они видели в нем будущие клинки, что не согнутся и не зазубрятся в самой яростной сече. Будущие доспехи, что не пробьет ни стрела, ни копье.

Пришел, польстившись, старейшина Добрыня, его глаза бегали с жадной прытью, и он, заискивающе улыбаясь, начал намекать, что для его рода, для кривичей, было бы величайшей честью и удачей иметь такого мудрого и дальновидного советника.

Даже надменный Вышата, старейшина словен, не выдержал и прислал своего личного гонца с торжественным приглашением для Игоря «разделить хлеб и соль под его кровом» – высший знак внимания и уважения.

Игорь стоял в прохладной тени гридницы, наблюдая, как Гнездо, еще вчера смотревшее на него с подозрением, отчуждением или простым любопытством, теперь смотрело на него с целой гаммой новых чувств – с надеждой, с расчетом, с лестью, а некоторые – с откровенным, подобострастным страхом. Ратибор молча стоял рядом, его грудь вздымалась от гордости за своего учителя, а в глазах горел огонь безграничной преданности.

Но сам Игорь не улыбался. Он смотрел на этот стихийно разгоревшийся пожар славы и влияния и с холодной, кристальной ясностью понимал: очередная, и на сей раз главная, точка невозврата была пройдена. Он больше не был просто странником, невольным гостем в этом мире. В один день он стал Силой. Реальной, осязаемой, желанной силой, которая могла дать этим людям то, чего они хотели больше всего на свете – превосходство. Превосходство в войне, в ремесле, в богатстве. И эта дарованная им сила делала его одновременно и бесценным сокровищем, и невероятно уязвимой мишенью. Теперь, он знал это наверняка, начнется самая настоящая, безжалостная охота. Охота за ним самим. Охота за его знанием.