Текст книги "ИГОРЬ ВЕЩИЙ. Чертежи для княжества (СИ)"

Автор книги: Алексей Рассказов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Золоченый шлем командира дернулся назад, словно от мощного, невидимого толчка. В его правом глазу, чуть ниже края шлема, внезапно появился короткий, толстый черенок болта. Он замер на мгновение, его рука с саблей медленно, почти грациозно опустилась. Потом он беззвучно, тяжело, как подкошенное дерево, съехал с седла на землю. Золотой шлем с глухим стуком ударился о камень.

Его спутники, мчавшиеся следом, застыли в ошеломлении. Они видели, как их грозный предводитель пал от невидимой, беззвучной смерти. Ни стрелы, ни копья. Ничего. Просто... умер. Для них, людей своего времени, это было чистым, неоспоримым колдовством. Лицом самого ужаса.

Паника, и до того клокотавшая в дефиле, вырвалась наружу с новой, всесокрушающей силой. Дикие, перекошенные ужасом крики «Колдун!» на непонятном языке пронеслись по рядам оставшихся хазар. Их боевой дух, державшийся лишь на авторитете и ярости командира, рухнул окончательно и бесповоротно. Те, кто еще мог двигаться, бросились назад, к выходу из теснины, давя и раня друг друга в отчаянной, животной попытке спастись от неведомой магии.

Игорь не смотрел на них. Он не видел бегущего врага, не чувствовал вкуса победы. Он бросил арбалет, и тяжелое дерево с глухим стуком упало на землю. Он упал на колени рядом с Ратибором, не чувствуя острых камней. Парень лежал в быстро растущей луже темной крови, его лицо было белым как мел, губы посинели. Дыхание было прерывистым, хрипящим, с клокотанием внутри. Из страшной, глубоко рассеченной раны на плече сочилась алая пена.

– Держись, – хрипло, срывающимся голосом прошептал Игорь, сдирая с себя испачканную потом и пылью рубаху и пытаясь с силой заткнуть ею рану. Теплая кровь просачивалась сквозь плотную ткань мгновенно, окрашивая его руки в липкий, багровый цвет. – Держись, слышишь меня?! Это приказ!

Ратибор ничего не ответил. Его глаза были закрыты, длинные ресницы прикрывали их. Лишь слабый, едва уловимый парок вырывался из его полуоткрытых губ.

Победа была одержана. Хазары бежали, оставив в дефиле горы тел и свою гордыню. Но Игорь, глядя на бледное, безжизненное лицо своего ученика, с холодной ясностью понимал – самая тяжелая битва только начинается. И на этот раз его инженерный гений, его знания и его расчеты были абсолютно, совершенно бессильны. Он сражался с противником, против которого не было ни чертежей, ни формул. Его звали Смерть.

Глава 14. Герой и Цель

Игорь не помнил деталей. Все смешалось в кровавом тумане: липкая теплота на руках, тяжесть безжизненного тела Ратибора, оглушительная тишина внутри, заглушавшая даже гул битвы. Единственной ясной мыслью было – нести, бежать, найти того старика-знахаря, что ютился у старого дуба...

Но реальность ворвалась в его кошмар грубо и внезапно. Чьи-то сильные руки вырвали у него ношу, другие – подхватили его самого под мышки и за ноги, подбросили в запыленный воздух. Оглохшие уши, еще не пришедшие в себя после грохота сражения, пронзил новый, оглушительный рев. Но теперь в нем не было ни ярости, ни боли – только ликование.

– ВЕДАЮЩИЙ! ИНГОРЬ! ГЕРОЙ!

Его качали на руках, как дитя, подбрасывая вверх. Снизу, из моря лиц, на него смотрели сотни глаз – широко раскрытых, сияющих слезами, искаженных не ужасом, а восторгом. Он видел старух, крестившихся и плачущих, видел молодых парней, смотревших на него с благоговением, видел зубастые ухмылки варягов, вытиравших окровавленные топоры о портки. И даже Вышата, обычно такой надменный, стоял поодаль, и в его глазах читалось нечто новое – сломанная гордыня и вымученное, но уважение. Они кричали его имя. Его новое, обкатанное на местный лад имя. *Ингорь*. Оно звучало чуждо и вместе с тем – как приговор.

– Сделал, странник! Ты сделал это! – ревел ему прямо в ухо Хергрир, его могучая длань сжимала плечо Игоря так, что тот вздрогнул от боли. – Видал, как они ломанулись? Прямо в пасть! А ты им – хрясь! Хребет сломал, ядрен батон! Такое в сагах воспевают!

Его наконец опустили на землю. Ноги, ватные и непослушные, едва удержали тело. Сквозь толпу к нему пробивался сам Рёрик. Лицо конунга оставалось гранитной маской, но в глубине его холодных глаз разгорелся крохотный, но жаркий огонек – смесь любопытства, расчета и некоего нового, настороженного признания.

– Ты сберег мое Гнездо, – произнес Рёрик, и его тихий, низкий голос, привыкший к повиновению, прорезал общий гвалт, заставляя ближайших смолкнуть. – Не грубой силой, не числом. Умом. Хитростью. Отныне твое слово здесь... – он сделал крошечную паузу, давая всем осознать вес сказанного, – ...будет иметь силу, немалую чем мое. Слышите все?

Игорь кивал, как марионетка, его мозг отказывался воспринимать эти слова. Его взгляд метнулся по сторонам, выискивая в толпе то единственное, что имело значение. И он увидел – четверо ополченцев осторожно несли к воротам импровизированные носилки из плащей и копий. На них, белый как снег, лежал Ратибор. Люди почтительно расступались, образуя живой коридор.

– Мне нужно к нему... – просипел Игорь, пытаясь сделать шаг, но его снова удержали. – Он ранен! Я должен...

– Успокойся, ведающий! – Хергрир снова хлопнул его по спине, чуть не сбив с ног. – Твой парубок в надежных руках! Сперва взгляни на дело рук своих! Такое зрелище – раз в жизни!

Его насильно развернули лицом к дефиле. И то, что он увидел, вышибило из него последний воздух. Ущелье, которое он так тщательно проектировал, превратилось в гигантскую, кровавую скотобойню. Оно было буквально завалено телами. Горбы мертвых лошадей, искореженные конечности, синеватые лица с застывшим ужасом. Местами груды тел были выше человеческого роста. Между ними уже копошились мародеры, сдергивая с убитых доспехи, обыскивая окровавленные одежды. И стоит... Стоит густой, сладковато-медный запах свежей крови, смешанный с кислым духом опорожненных кишечников и удушающим смрадом смерти. Это была не схема в учебнике, не тактическая победа на карте. Это была бойня, которую он, Игорь Петров, спроектировал, просчитал и осуществил. Его желудок сжался в тугой узел.

Именно в этот момент мимо него, грубо подталкиваемый, прошел пленный. Молодой хазарин, его дорогой чешуйчатый доспех был разорван, один рукав висел клочьями, а лицо представляло собой сплошную кровавую маску. Два огромных варяга, держа его за сломанные руки, волокли к Рёрику для допроса. Пленный, пошатываясь, проходя в сантиметрах от Игоря, вдруг поднял голову. Его глаза, помутневшие от шока и боли, встретились с взглядом «ведающего». И в этих глазах что-то вспыхнуло. Не просто животная ненависть побежденного. Нечто куда более страшное – острое, пронзительное *узнавание* и леденящий душу ужас.

– Ты... – прохрипел пленный на ломаном, но понятном наречии, его голос был слаб, но каждое слово вонзалось в сознание, как отточенный клинок. – Ты... тот... чародей... из страшных сказок...

Он попытался рвануться в сторону Игоря, но варяги грубо дёрнули его назад, заставив вскрикнуть от боли.

– Воевода... Авиях... – пленный выплюнул имя, облизывая распухшие, окровавленные губы. – Он... знает. Слышал. Про того, кто камни и деревья заставляет убивать... Он узнает тебя... Он найдет... Охота... – он дико выдохнул, и его глаза расширились, – ...охота началась... для тебя...

С этими словами его с силой потащили прочь, к ожидавшему конунгу. Но последний взгляд, который он успел бросить через плечо на Игоря, был не взглядом пленника. Это был взгляд вестника. Вестника, принесшего не добрую весть, а приговор.

Игорь замер на месте, словно вкопанный. Ликующие крики, похлопывания по спине, сияющие лица – все это вдруг отдалилось, стало плоским и незначительным, как шум за стеклом. Он был героем. Спасителем Гнезда. Человеком, чье слово теперь равнялось слову конунга. Но в тот самый миг, когда он достиг пика своего влияния и славы в этом маленьком мире, на него, конкретно на него, была объявлена охота. Не со стороны безликой «хазарской угрозы». Со стороны конкретного, могущественного человека. Воеводы Авияха. Того, кто «знает». Кто «ищет». Кого не обманешь частоколом и рвом.

Хергрир, не расслышавший слов пленного в общем гуле, снова обнял его за плечи, сияя от возбуждения.

– Не слушай этих псов! Их дух переломлен надолго! Теперь они будут нас боятся, как огня!

Игорь молча кивнул, делая вид, что соглашается. Он смотрел на спину уводимого пленного, и внутри него, под слоем чужих восторгов и признаний, медленно нарастала ледяная, бездонная пустота. Он выиграл битву. Отстоял чужой дом. Но безвозвратно проиграл свою анонимность, свою тень. Отныне он был не просто «ведающим странником». Он был *Целью*. И его новая, сияющая слава была не щитом, а огромной, ярко освещенной мишенью, выставленной для могущественного и терпеливого врага где-то там, на бескрайнем юге. Охота, о которой прохрипел пленный, и вправду началась. И Игорь понимал – это была охота, из которой не спрятаться.

*** *** ***

Ликование в Гнезде бушевало всю ночь, превращая поселение в гигантский, шумный пиршественный зал под открытым небом. Языки пламени костров вздымались к звездам, сливаясь с дымом поджариваемого на вертелах мяса. Воздух гудел от пьяных песен, звона чарок и громогласных рассказов о только что одержанной победе. Но Игорь оставался в стороне от всеобщего торжества. Вся ночь ушла у него на то, чтобы просидеть у скрипучей лавки в душной, пропахшей травами, кровью и болезнями полуземлянке знахарки. Ратибор лежал без движения, его лицо под грубым одеялом было прозрачно-восковым. Каждое его хриплое, со свистом прерывающееся дыхание отзывалось в Игоре острой болью. Старый знахарь Чурила, его сгорбленная фигура напоминающая высохший корень, лишь безнадежно разводил руками.

– Рана, господин, тяжкая, – сипел он, показывая на перевязанное плечо. – Жила перерублена, самая что ни на есть главная. Кость, слава Перуну, цела, и то чудом. Но крови... он испустил ее без счета. Теперь уж не знахарское это дело, а божье. Как боги дадут, так и будет.

Игорь молча сжимал кулаки до хруста в костяшках, вгрызаясь взглядом в бледное лицо юноши. Горькая ирония ситуации давила на него тяжелым камнем. Он, человек, способный спроектировать домну, просчитать баллистику и придумать тактику для разгрома сотни закованных в сталь всадников, оказался бессилен перед крошечным сгустком плоти и крови, ускользавшим из тела его ученика. Его знания, вся его наука оказывались бесполезным хламом перед лицом примитивной, но неумолимой биологии.

Когда первые бледные лучи утреннего солнца, словно осторожные разведчики, пробились сквозь закопченное дымовое отверстие и легли на земляной пол, на пороге возникла высокая, знакомая тень. Это был Рёрик. Конунг стоял, заслоняя собой дверной проем, и его длинная тень легла на бледное, как полотно, лицо Ратибора. Он не спросил о здоровье парня. Его пронзительный, холодный взгляд был прикован к Игорю, выжидающе и тяжело.

– Пойдем, – бросил он коротко, без предисловий, и, развернувшись, вышел наружу.

Игорь, с трудом разгибая затекшие за ночь ноги, поплелся за ним. Они вышли на центральную площадь, пустынную и тихую в этот ранний час. Воздух был свеж и прохладен, пахнул влажной землей, дымом и сладковатым перегаром вчерашнего пира. Повсюду валялись огрызки пиршества: опрокинутые чарки, обглоданные кости, пятна пролитого меда.

Рёрик остановился посреди площади и медленно повернулся к Игорю. Его лицо, освещенное утренним светом, казалось усталым, но собранным, как тетива лука перед выстрелом.

– Поздравляю с победой, Ингорь, – начал он, и его голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций. – Ты был прав. Твоя хитрость оказалась острее самой закаленной стали.

Это была не похвала, а сухая констатация свершившегося факта, констатация новой реальности.

– Ты принес Гнезду величайшую победу за все годы моего правления. И... – Рёрик сделал крошечную, но красноречивую паузу, – ...и величайшую головную боль.

Игорь молчал, всем существом ощущая приближение главного разговора. Он знал, что конунг пришел не для пустых благодарностей.

– Ты стал героем для черни, – продолжил Рёрик, его слова падали размеренно и тяжело. – Для моих воинов, которые теперь готовы идти за тобой в огонь и воду. Для старейшин, которые в тебе увидели новую, неведомую доселе силу. Твои знания... они переворачивают все наши представления о войне и власти. И ты – единственный, кто держит ключи от этой силы.

Он замолчал, давая своим словам прочно осесть в сознании собеседника. Его холодные, как речной лед, глаза изучали Игоря с безжалостной проницательностью хищника.

– Независимый игрок с таким могуществом – это угроза. Прямая угроза моей власти. Угроза тому хрупкому порядку, что я годами выстраивал здесь, на этой земле. Ты понимаешь, о чем я?

– Понимаю, – тихо, но четко ответил Игорь. Он понимал прекрасно. Он перерос свою роль полезного союзника и стал самостоятельной величиной. Слишком самостоятельной.

– Поэтому, – голос Рёрика зазвенел сталью, – я не могу позволить тебе оставаться вольным мастером, «странником». Ты либо встраиваешься в мою систему, становишься ее частью, ее опорой... либо ты превращаешься в проблему. А проблемы, Ингорь, я привык решать. Кардинально.

Он выдержал многозначительную паузу, позволив невысказанной угрозе повиснуть в воздухе.

– Я предлагаю тебе статус. Официальный и высокий. Ты станешь моим верховным советником по обороне и строительству. Твое место – на совете, по правую руку от меня. Твои приказы в этих делах будут равны моим. Но... – Рёрик поднял указательный палец, и этот жест был полон безграничной власти, – ...все твои проекты, все твои «новшества» отныне будут согласовываться лично со мной. Ты получишь мою защиту, мои ресурсы, мой авторитет. Но твоя воля, твоя личная воля, отныне будет подчинена моей.

Игорь слушал, и внутри него, под слоем усталости и тревоги, закипало глухое, яростное сопротивление. «Советник». Золоченая, почетная, но все же клетка. Прямая привязка к трону, к интересам одного человека. Гарантия относительной безопасности в обмен на свободу мысли и действия. Рёрик не благодарил его. Он его приручал. Ставил на службу, как ставят на служку сокола, надевая на него клобук и путцы.

Он бросил взгляд в сторону темного входа в полуземлянку, где за жизнь его ученика шла своя, тихая и отчаянная война. Он вспомнил перекошенное ужасом лицо пленного хазарина и его хриплый шепот: «Охота началась». В одиночку, без поддержки, без тыла, он не устоит против таинственного и могущественного воеводы Авияха. Ему нужна крыша. Сильная, надежная, способная дать защиту. Ценой этой защиты была его свобода.

Он медленно поднял голову и встретился взглядом с Рёриком. В глазах конунга он не увидел ни дружелюбия, ни тепла, ни даже простой благодарности. Он увидел лишь холодный, безжалостный государственный расчет. «Ты – ценный актив. Но я должен держать тебя на коротком поводке».

Игорь медленно, с чувством тяжести, будто поднимая неподъемный груз, кивнул.

– Я принимаю твое предложение, конунг.

На губах Рёрика дрогнула едва заметная улыбка. Это была не улыбка радости или облегчения. Это была улыбка игрока, поставившего на верную карту и получившего ожидаемый результат.

– Мудрое решение. Отныне твое место – рядом со мной. Не забудь об этом.

Он резко развернулся, и его плащ взметнулся, подхваченный утренним ветерком. Через несколько шагов конунг обернулся, бросив на прощание:

– И не засиживайся у постели. У совета сегодня важное заседание. Победа победой, а дела сами себя не сделают.

Игорь остался стоять один посреди пустой, залитой утренним солнцем площади. Он был больше не пленником, не загадочным странником, не вольным умельцем. Отныне он – советник конунга. Важный, влиятельный, но все же винтик в отлаженной машине власти Рёрика. Он получил все, о чем мог мечтать изгнанник из другого времени: влияние, защиту, статус. И в тот же миг потерял то, что ценил больше всего – свободу.

Он проводил взглядом удаляющуюся фигуру правителя, и в его уставших, покрасневших от бессонницы глазах, полных тревоги за Ратибора, вспыхнул и застыл холодный, стальной огонек.

*«Что ж, Рёрик. Ты получил мое знание. Ты привязал меня к своему трону. Но мы еще посмотрим, кто кого приручил. Ты думаешь, я стал твоим инструментом? Возможно. Но я – инструмент с собственной волей, с разумом, который ты не в силах до конца постичь. И я еще покажу тебе, что значит держать рядом не верного пса, а силу, которую невозможно до конца контролировать. Наша игра только начинается».*

Он глубоко вздохнул, вбирая в себя прохладный утренний воздух, и твердым шагом направился обратно к землянке знахаря. Его личная война была далека от завершения. Она просто перешла в новую, куда более сложную и изощренную фазу.

Глава 15. Шепот старых богов

Прошла неделя после битвы. Семь долгих дней и ночей, которые Игорь провел в странном подвешенном состоянии между сном и явью, где границы реальности расплывались, а время текло вязко, как густой мед. Он приходил в себя лишь в душной полуземлянке знахаря, у постели Ратибора, где время измерялось не солнцем и луной, а хрипами в груди ученика, частотой его прерывистого дыхания и горьковатым запахом сменяемых травяных компрессов.

И вот, на восьмое утро, когда первые лучи солнца пробились в дымовое отверстие, осветив пылинки, танцующие в воздухе, случилось чудо. Ратибор открыл глаза. Стеклянные, мутные от долгой боли и изнурительной лихорадки, но осознанные. Его первый взгляд был полон глухого недоумения, второй – немого ужаса при попытке пошевелиться, а третий, упав на Игоря, сидевшего в изголовье на скрипучем обрубке дерева, – безмерного, щемящего облегчения.

– Учитель... – прошептал он, и его голос был тих и хрипл, как шелест сухих листьев. Но для Игоря это был самый прекрасный и долгожданный звук, который он слышал за все время своего пребывания в этом суровом мире.

Кризис миновал. Знахарь Чурила, перевязав рану свежими травами, мутно пробормотал: «Кости срастаются, душа возвращается. Боги милостивы». Ратибор будет жить. Возможно, хромым, со шрамом, который останется на всю жизнь, как немой укор Игорю, но – живым.

В тот же вечер, впервые за много дней, Игорь поднялся на стену. Его душа, измотанная бессонными ночами и грузом ответственности, жаждала одиночества, глотка чистого, холодного воздуха и того чувства высоты, которое позволяло обрести хоть какую-то перспективу. Он стоял на новой, мощной башне, достроенной уже после битвы по его же чертежам, и смотрел на Гнездо, раскинувшееся у его ног в вечерних сумерках.

Город изменился. Не физически – все те же бревенчатые срубы, та же колеястая грязь на улицах, те же задымленные крыши. Но изменилась его аура, сама его душа. Исчезла прежняя, давящая атмосфера страха и неуверенности, витавшая здесь еще недавно. Теперь в воздухе царило спокойное, почти деловое оживление. Люди, завидев его высокую фигуру на стене, не шарахались в сторону, как от прокаженного, а почтительно кивали, а некоторые даже осеняли себя крестным знамением. Дети, игравшие у частокола, указывали на него пальцами и что-то возбужденно и гордо шептали друг другу.

У него теперь был статус. Официальный – верховный советник конунга, обладающий властью и голосом в совете. Неофициальный – герой, чья хитрость спасла всех от неминуемой гибели. У него был выздоравливающий ученик, ставший за время его добровольного заточения в знахарской избе почти что сыном. У него было уважение родичей – и страшное, недремлющее внимание могущественного врага где-то далеко на юге, в хазарских степях. И у него была тяжелая, ревнивая зависть правителя, который держал его теперь на коротком, хоть и позолоченном, поводке.

Он поднял голову к небу. Над ним, как и в первую ночь, раскинулся тот самый черный, бездонный бархат, усыпанный незнакомыми, холодными звездами. Тот самый, под которым он очнулся в траве, одинокий, перепуганный и абсолютно беспомощный. Но теперь эти звезды были другими. Они были *его* звездами. Он провел долгие ночи, сверяясь по ним, вычисляя широту, отмечая смещение. Он нашел под ними свое место, свою новую точку отсчета.

Он был больше не Игорь Стрельцов, инженер-нефтяник, занесенный сюда слепым случаем или чьей-то злой волей. Он был Ингорь. Ведающий. Неотъемлемая, пусть и болезненно вживленная, часть этого мира. Со всеми его жестокими победами, горькими потерями, невыплаченными долгами и смертельными врагами.

Он глубоко вздохнул, и в его груди, рядом с вечной, ноющей тоской по утраченному дому, зародилось новое, странное и властное чувство – чувство ответственности. За этих людей, смотрящих на него снизу с надеждой. За эти бревенчатые стены, ставшие ему крепостью. За будущее, которое он теперь был обязан строить, рискуя и ошибаясь.

Его размышления прервал торопливый, нервный топот ног по крутой лестнице башни. Это был один из молодых подручных Ратибора, парень по имени Лука, с широко раскрытыми, испуганными глазами.

– Ведающий! – выдохнул он, запыхавшись и хватая ртом воздух. – Там... к тебе... пришли...

– Успокойся, выдохни, – строго, но без злобы сказал Игорь, привыкая к тону командира. – Кто пришел?

Парень сглотнул, пытаясь перевести дух.

– Жрец... тот самый, с юга, Перунов, с которым у тебя были... разногласия у колодца. Помнишь? Он здесь. В городе. Стоит посреди площади и... требует тебя. Спрашивает Ингоря-ведающего.

Воздух вокруг Игоря как будто сгустился и похолодел, словно перед грозой. Он медленно, очень медленно повернулся от звездного неба к внутреннему пространству Гнезда, к темному пятну площади, которое он мог разглядеть внизу между крышами. Его лицо, всего мгновение назад бывшее отрешенным и задумчивым, стало каменным, все мускулы напряглись. Все старые враги возвращались, словно по какому-то зловещему сигналу. Хазарский воевода Авиях объявил охоту с юга. И вот теперь, с того же юга, пришел другой, не менее опасный враг – враг, чье оружие было не в стали клинка, а в слове, вере и в слепой ярости толпы.

Он посмотрел на гонца, и его взгляд был тяжел и спокоен.

– Один?

– Нет... – Лука снова сглотнул, – с ним несколько человек. Из его селения, что в лесу. Смотрят... зло. И народ уже сбегается, смотрят, шепчутся.

Игорь кивнул, ощущая знакомое холодное спокойствие, нисходившее на него в моменты кризиса. Он больше не удивлялся. Это была его новая, неприкрытая реальность. Реальность, в которой за каждую одержанную победу, за каждый шаг вперед приходилось платить новой, неожиданной угрозой. Политикой, религией, завистью.

– Хорошо, – тихо, но четко сказал он. – Иду.

Он спустился с башни, чтобы встретить лицом к лицу свое прошлое. И понять, в какую именно форму это прошлое решило воплотиться в его сложном, опасном и таком хрупком настоящем.

*** ******

Он пришел в Гнездо не как победитель, не как проситель, а как тень. Тонкий, высохший, облаченный в выцветшую черную рубаху, жрец по имени Стрибог (Игорь узнал его имя позже) появился на улицах города на рассвете, когда туман еще цеплялся за остроконечные крыши полуземлянок. Он ступал бесшумно, его кожаный посох не стучал по земле, а лишь мягко увязал в грязи. С ним были трое – двое молодых, туповатых детин с фанатичным блеском в глазах и старуха с лицом, похожим на сморщенное яблоко, чей взгляд, казалось, видел не людей, а только духов и знамения.

Они не пошли к Рёрику или Хергриру. Они растворились в славянских «концах», среди своих, как вода в сухой земле. И началась их работа. Тихая, ядовитая, как протекающая крыша, подтачивающая стропила изнутри.

Игорь впервые почувствовал неладное, когда зашел в кузницу к Булату. Воздух здесь, обычно наполненный гулом работы, звоном металла и бранью, был непривычно напряженным. Несколько ремесленников стояли в стороне, перешептываясь, и замолкали, едва завидев его. Булат сидел на наковальне, сжимая в своих могучих, покрытых ожогами руках обломок топорища, к которому все еще была прикручена стальная головка. Его лицо, обычно красное от жара, было землистым и мрачным.

– В чем дело? – спросил Игорь, подходя ближе. – Почему не работаете?

Булат молча протянул ему обломок. Срез был неровным, волокнистым, будто дерево не перерубили, а переломили с нечеловеческой силой.

– Сломалось. На заготовке дров. Еле успел отскочить, чуть не раскроил себе ногу.

– Брак, – пожал плечами Игорь, хотя внутри у него что-то екнуло. – Такое бывает. Пересушенная древесина, скрытый сучок. Перекуем.

– Третий за неделю, – угрюмо сказал Булат, не поднимая глаз. – И все – из новой стали, что по твоему, ведающий, способу варим. Та, что по-старому, в горне, держит. А эта... ломается. Будто кто сглаз на нее навел.

Игорь нахмурился, проводя пальцами по шершавому излому. Совпадение? Возможно. Но в его новом мире, где реальность постоянно проверяла его на прочность, совпадениям места не было. Это был первый, едва слышный шепоток, ползущий из темных углов.

Позже, когда он с Ратибором (тот уже мог передвигаться, хромая и опираясь на толстую дубовую палку) шел по главной улице, они стали свидетелями красноречивой сцены у колодца. Молодая женщина с ребенком на руках что-то горячо и испуганно доказывала соседке, понизив голос до страстного шепота:

– ...а Малуша сказывала, что с тех самых пор, как он свою железную башню поставил, молоко у коровы прокисло! С утра надой – к вечеру уже горькое! И дожди пошли не в срок, не к добру это! Это Перун гневается, что железо в землю-матушку вбивают, свято место оскверняют!

– Тише ты, дура, – озираясь по сторонам, шикала на нее соседка, но в ее собственных глазах читалось то же самое, липкое, беспокойство. – Мало ли что...

Ратибор, бледный от болезни и теперь еще и от накатившей злости, попытался было что-то крикнуть женщинам, но Игорь сжал ему плечо.

– Не стоит. Словами тут не поможешь. Ты только лишнее внимание привлечешь.

Слухи ползли, как зараза, поражая в первую очередь самых впечатлительных и суеверных. Они были разными, но суть сводилась к одному: все беды – от чужака-колдуна. Засуха сменилась ливнями? Гнев богов на осквернение земли. Сломался топор? Боги отвернулись от новой стали. Даже недавняя победа над хазарами трактовалась иначе, с ядовитой изощренностью: «Он нас от одних врагов спас, но навлек гнев старых богов! Теперь мы все умрем от мора или голода! Лучше уж хазарская дань, чем гнев Перуна!»

Игорь видел, как на него косятся не только старики, доживающие свой век у печек, но и некоторые молодые ремесленники, те, кто не работал с ним напрямую и не видел результата его трудов. Страх перед неведомым, перед гневом богов, был сильнее логики и благодарности за спасение. Этот страх был древним, как сами холмы, и Стрибог умело играл на его струнах.

Вершиной всего стало «знамение». На краю словенского конца, у старого, могучего дуба, которому поклонялись местные испокон веков, кто-то ночью привязал тушу дохлого ягненка. И на грубой коре дуба углем было начертано кривыми, поспешными буквами: «ЧУЖОЙ УЙДЕТ – ЖИЗНЬ ВЕРНЕТСЯ».

Когда Игорь, предупрежденный тем же Лукой, пришел туда, его уже ждала небольшая, но злобно настроенная толпа. Человек двадцать – в основном женщины, старики и несколько угрюмых парней. Во главе ее стоял Стрибог. Его тощая фигура казалась выше в лучах утреннего солнца, а черные глаза-угольки горели холодным торжеством.

– Видишь, осквернитель? – его голос был негромким, хриплым шепотом, но его слышали все в наступившей тишине. – Земля отторгает тебя. Духи рек и лесов не принимают твоего железа, твоих каменных яиц, что ты в ее чрево закапываешь. Уйди, пока не навлек на этих людей окончательную погибель. Унеси с собой свою дьявольскую мудрость!

Игорь стоял, чувствуя на себе десятки взглядов – от открытой ненависти до суеверного страха. Он видел, как даже некоторые из тех, кто недавно качал его на руках и славил как героя, теперь отводили глаза, не в силах противостоять древнему, первобытному ужасу. Он был героем, пока вел их к победе над видимым врагом. Но стоило появиться призраку голода, мора или неурожая, как герой легко превращался в козла отпущения, в громоотвод для божественного гнева.

Он не стал спорить с жрецом. Не стал доказывать, что ягненок мог умереть своей смертью от кокцидиоза, а надпись сделать любой невежественный пастух. Он знал – разум бессилен против веры, особенно против веры, замешанной на страхе. Он просто повернулся и молча пошел прочь, оставив Стрибога торжествовать перед его запуганной паствой.

Шепот старых богов, искусно направляемый жрецом, делал свое дело. Почва под ногами Игоря, еще недавно такая твердая и надежная после военной победы, начала превращаться в зыбкую, засасывающую трясину. И он понимал – это только начало. Стрибог не ограничится слухами и падалью на деревьях. Он пришел за своим реваншем, за возвращением утраченного влияния. И его оружие – вера и страх – было куда опаснее любого хазарского клинка.

*** ******

Вышата сидел в своей просторной, но мрачной горнице, и каждая скрипучая половица, каждый доносящийся с улицы звук казались ему свидетельством его уходящей власти. Раньше его слово в словенском «конце» было законом, не требующим обсуждения. Люди слушались беспрекословно, советовались по каждому пустяку, приносили дары – от туши свежезабитого кабана до глиняных кувшинов с медом. А теперь? Теперь они шептались по углам, замолкая при его появлении, а их взгляды, полные нового, непонятного ему света, все чаще устремлялись в сторону княжей гридницы, где обосновался этот... *ведающий*. Этот выскочка в пестрых, чужеземных портах, чьи хитрые механизмы и новая сталь затмили в их глазах вековую мудрость предков и незыблемый авторитет старейшины.

Дверь в горницу отворилась без стука, впустив долговязую, сухопарую фигуру. Стрибог вошел, словно принеся с собой запах ночных костров, сухих трав и холодной земли. Его черная, выцветшая одежда сливалась с тенями в углу, делая его похожим на ожившее изваяние.

– Мир твоему дому, старейшина, – проскрипел жрец, но в его гортанном приветствии не было ни капли истинного мира, ни тени почтения.

– Чего пришел, жрец? – буркнул Вышата, не удостаивая гостя даже взглядом и не предлагая сесть. – Принес новые вести о гневе богов? Или, может, новое знамение нашел на помойке?

– Я принес весть о твоей уходящей власти, Вышата, – холодно, словно обтачивая каждое слово, парировал Стрибог. – Смотри вокруг глазами, не ослепленными гордыней. Твои люди идут уже не к тебе. Они идут к *нему*. К чужаку. За советом, за диковинной сталью, за обещанием сытой жизни, которую он рисует в их воображении. А что ты можешь им предложить сейчас? Старые обычаи, которые они начинают забывать? Молитвы, которые, как им кажется, не помогли против хазар? Они уже забывают тропинку к капищу, но хорошо помнят дорогу к его кузнице.