Текст книги "ИГОРЬ ВЕЩИЙ. Чертежи для княжества (СИ)"

Автор книги: Алексей Рассказов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 15 страниц)

Игорь обернулся, глядя на Ратибора. Парень лежал неподвижно, его лицо в сером свете зари казалось восковым, почти неживым. Подошёл и снова опустился на колени, положив руку на его холодный, влажный от пота лоб.

И в этот самый момент, будто в ответ на его прикосновение, Ратибор пошевелился. Слабый, едва заметный стон вырвался из его пересохших губ. Веки дрогнули и медленно, с невероятным усилием, приподнялись. Глаза, мутные от невыносимой боли и лихорадки, с трудом сфокусировались на лице Игоря.

Он смотрел несколько секунд, словно не узнавая, продираясь сквозь туман беспамятства. Потом в его потухшем взгляде мелькнула слабая, но живая искра сознания и узнавания. Он попытался что-то сказать, но вместо слов получился лишь хриплый, беззвучный выдох. Он сглотнул, собрался с силами, и прошептал, едва слышно, но абсолютно ясно, вкладывая в эти слова остаток своей воли:

– Учитель… мы… выжили?

Эти три простых слова прозвучали для Игоря громче любого порохового взрыва. В них не было ни страха, ни отчаяния, ни жалобы. В них была простая, чистая вера. Вера в него, Игоря. В то, что они вместе, что они – одно целое, что они – «мы».

Игорь замер, глядя в эти преданные, полные боли и доверия глаза. И всё вдруг, с пугающей и освобождающей ясностью, встало на свои места. Соблазнительные, пафосные картины личной власти и величия рассыпались в прах, как карточный домик. Он видел перед собой не безликую массу «подданных», которой можно было бы править железной рукой. Он видел Ратибора, своего первого и самого верного ученика. Видел Булата, с его упрямой, честной преданностью ремеслу. Хергирра, с его грубой, но прямой воинской честью. Даже самого Рёрика, с его холодным, но по-своему государственным умом. Он видел лица женщин, стариков, детей Гнезда – всех, кто смотрел на него не как на повелителя, а как на защитника и надежду.

Он не мог стать для них тираном. Потому что они перестали быть для него безликим «ими». Они стали «нами». Он врос в эту землю корнями боли, потерь и общей судьбы. Он был в ответе за них. За Ратибора, который верил в него беззаветно. За того молодого кузнеца, погибшего с молотом в руках. За всех, кто смотрел на него с надеждой, а не со страхом.

Игорь уже не мог думать только о себе, о своем выживании и комфорте. Его личное, эгоистичное выживание закончилось в тот самый миг, когда он принял первое решение в этом мире, когда впервые назвал Ратибора учеником. Теперь у него была ответственность. Страшная, неподъемная, но его.

Медленно кивнул. Голос его дрогнул от нахлынувших чувств, но он заставил себя говорить твёрдо и спокойно, глядя прямо в глаза юноше:

– Да, Ратибор. Мы выжили. Отдохни теперь.

Он сделал свой выбор. Не ради призрачного величия, не ради личной власти. Ради того, чтобы в следующий раз на вопрос «Мы выжили?» можно было ответить «Да» с ещё большей уверенностью. И чтобы за это короткое, простое слово «да» не приходилось платить такой невыносимо страшной, неподъемной ценой. Ценой, которую он отныне будет нести на своих плечах до конца своих дней.

Глава 21. Прощание с призраком

Утро в Гнезде начиналось с привычного гула – стук топоров, мычание скота, перебранка на торгу. Но сквозь этот шум пробивался новый, непривычный звук – ровные, тяжелые шаги. Не беготня, не суета. Шагали двое. Шли они не спеша, обходя погорелые участки, заглядывая в переулки. Один – молодой, с перевязанной грудью, но с прямым, как древко копья, станом. Другой – постарше, с лицом, продубленным ветрами и горем, с секирой за спиной. На грубаных шерстяных плащах у обоих был нашит один и тот же знак – красная окружность с вписанным внутрь топором и колосом. Знак Городской Стражи.

Идея родилась у Игоря той ночью, когда он не спал, сидя у постели Ратибора. Он слушал крики пьяных гуляк, ссоры соседей из-за отстроенного забора, плач женщины, у которой в суматохе битвы украли последнюю овцу. Победа над хазарами не отменила повседневного хаоса. Племенная вольница, усобицы, право сильного – всё это гнездилось здесь, в этих кривых улочках, подрывая устои грядущего государства вернее, чем любая вражеская дружина.

«Порядок, – думал Игорь, глядя на потолок. – Не тот, что спускают сверху указы, а тот, что живет снизу. Как канализация. Её не видно, но без неё город тонет в грязи».

Он пришел к Рёрику на рассвете, застав его за завтраком – грубой ячменной лепешкой и холодной дичью.

– Стража, – сказал Игорь без предисловий, садясь на лавку. – Не твоя дружина. Городская.

Рёрик перестал жевать, уставившись на него.

– Мои воины не будут бегать по свалкам, разнимая пьяных, – отрезал он.

– Я и не прошу твоих воинов. Я прошу твоего разрешения и твоего имени. И горсти серебра на первые жалованья.

Он разложил на столе свой черновик – угольный набросок на куске бересты.

– Смотри. Берем ветеранов. Тех, кто получил увечья в последней сече. Хромого Свенельда, например. Или того парня с перебитой рукой, что метко стрелял со стены. Они не годятся в строй, но глаза и голова на месте. Чувство долга – есть. Даем им не оружие для нападения, а знак власти. И полномочия.

– Какие полномочия? – Рёрик отложил лепешку, его интерес был подстегнут.

– Останавливать драку. Задерживать вора на месте преступления. Рассудить соседей в мелкой ссоре, пока она не переросла в кровную месть. Их слово – не закон. Их слово – это довод до тебя, до княжеского суда. Они – твои глаза и уши на улицах. Твоя длинная рука, которая достает туда, куда дружине лезть не с руки.

Рёрик долго молчал, водил пальцем по схематичным фигуркам на бересте.

– Народ не примет. Скажут – новая дань, новые поборы.

– Поэтому они будут на жалованье. От тебя. Им не нужно будет брать взятки, чтобы прокормиться. Их авторитет – это твой авторитет. А их задача – следить, чтобы сильный не притеснял слабого. По крайней мере, открыто.

Лицо конунга оставалось непроницаемым, но Игорь видел, как в его глазах загорелся тот самый огонь государственника, который видел дальше сиюминутной выгоды.

– Красный круг… почему?

– Круг – это единство. Топор – сила и закон. Колос – благополучие и мир. Чтобы все понимали: их сила – для мира, а не для войны.

Рёрик медленно кивнул.

– Будет по-твоему. Испытаем. Выбери людей. Но помни, – его взгляд стал жестким, – если твоя «стража» начнет творить беспредел, отвечать будешь ты. Головой.

*** *** ***

Первым, к кому Игорь направился, был Свенельд. Бывший дружинник, могучий детина, теперь волочивший ногу после хазарской сабли. Игорь нашел его на завалинке его же собственной избы, с мутным от хмеля взглядом, уставленным в пустоту. Рядом валялся пустой кубок.

– Что тебе, Ведающий? – пробурчал Свенельд, не глядя на него. – Пришел посмотреть на калеку?

– Пришел предложить работу, – Игорь сел рядом, отодвинув кубок. – Нога не слушает, да?

– Отрезай, не почувствую, – хрипло усмехнулся Свенельд.

– А голова на месте?

– Пока еще да. А что?

Игорь достал из-за пояса нашивку с красным кругом.

– Видишь этот знак? Это – щит. Не для себя. Для всех, кто в Гнезде. Для стариков, для женщин, для детей. Тот, кто нацепит этот знак, дает клятву этот щит держать. Сильный не обидит слабого, вор не пройдет, пожар не разгорится. Работа опасная. Драки, угрозы. Жалованье – от конунга. Уважение – от людей. Но только если будешь честен. Как в бою.

Свенельд уставился на нашивку, потом на Игоря. В его глазах медленно проступало понимание. Он не стал ненужным отбросом. Ему снова давали щит. Просто другой.

– А если… тот, кого останавливать надо, сильнее меня? – спросил он хрипло.

– Тогда ты кричишь. И к тебе бегут другие со знаком щита. Вы – не одиночки. Вы – стена. Та, что стоит здесь, на улицах.

Свенельд медленно, будто костяной, выпрямился. Он взял нашивку, сжал в кулаке.

– Ладно. Попробуем. А то скучно стало.

*** *** ***

Второй проект родился из боли Ратибора. Пока юноша приходил в себя, Игорь часами говорил с местными знахарями, костоправами, травницами. Их знания были отрывочны, полны суеверий, но в основе лежал многовековой опыт. Проблема была в другом – этот опыт был привязан к одному месту. В соседнем селении, в двух днях пути, люди умирали от дизентерии или заражения ран, в то время как в Гнезде уже знали, какую повязку приложить.

«Мобильная медицинская служба, – думал Игорь, глядя на телегу, разгружавшую бочки с селедкой. – Нужно знание сделать мобильным».

Он снова пошел к Рёрику, на этот раз с двумя чертежами. Первый – схема повозки с усиленными рессорами и откидными бортами. Второй – список.

– Что это? – Рёрик ткнул пальцем в список.

– Инструменты. Щипцы, пилы хирургические, иглы, шелк для швов, спирт… ну, крепкий хмельной напиток для обеззараживания. Бинты, целебные травы. Всё, что может понадобиться знахарю в пути.

– И для чего эта кладь на колесах?

– Это «Повозка Лекаря». Она будет ездить по окрестным селам. Бесплатно. Лечить людей. Помогать роженицам. Обучать местных, как правильно обрабатывать раны, чтобы не было гангрены.

Рёрик смотрел на него, будто тот предлагал летать на луну.

– Ты хочешь, чтобы я тратил серебро и людей на то, чтобы лечить смердов в других погостах? – в его голосе звучало неподдельное изумление. – Какую выгоду я получу?

Игорь глубоко вздохнул. Он говорил с человеком из другого времени, с иной системой координат.

– Выгоду? Люди из этих сел увидят, что о них заботится не их местный старейшина, а рука конунга из Гнезда. Их дети, спасенные твоим лекарем, вырастут и придут к тебе в дружину или в ремесленники. Они будут платить тебе дань не из-под палки, а по велению сердца. Ты получишь их верность. А верность – это та валюта, что не обесценивается. Это прочнее любой стены.

Он видел, как в голове Рёрика медленно, со скрипом, поворачивались шестеренки нового понимания. Государство как организм, где здоровье одного села – это сила всего целого.

– Кто поедет в этой повозке? – спросил он наконец.

– Старая Малуша. Та, что выхаживала Ратибора вместе с Чурилой. И парень, Ульф, что помогал им. Он будет возничим и помощником.

– Малуша… – Рёрик кивнул. Ее авторитет был непререкаем. – Ладно. Испытаем и это. Но если это не принесет плодов…

– Принесет, – уверенно сказал Игорь. – Может, не завтра. Но принесет.

*** *** ***

Через неделю Гнездо жило уже в новом ритме. История с Свенельдом и его напарником, парнем по имени Добр, облетела весь город. Сначала над ними посмеивались. Какой-то хромец и юнец… стража. Но смешки стихли, когда они втроем (к ним присоединился третий ветеран, Всеслав) разняли жестокую драку у тамошней корчмы, причем не силой, а угрозой отвести буянов к самому конунгу. А после того как Добр вернул старухе-ведунье украденного у нее гуся, найдя вора по свежим следам, на наших стражей начали смотреть с растущим уважением.

А потом пришла весть о «Повозке Лекаря».

Она вернулась из своего первого рейда в селение за озером. На телеге, кроме Малуши и Ульфа, сидели двое – бледная, но улыбающаяся молодая женщина с младенцем на руках и старик, которому Ульф наложил шину на сломанную ногу. Они вышли на главной улице, и старик, опираясь на палку, громко, на всю округу, благословлял и конунга Рёрика, и «ведающего Ингоря», что послали к ним помощь.

Игорь стоял в толпе и смотрел на это. Он видел, как люди смотрят не на него, а на ту самую повозку, на спасенных ею. Он видел, как мать прижимала к груди здорового ребенка, а старик пытался встать на колено перед знаком конунга.

Его авторитет больше не витал в облаках мистики и страха. Он опустился на землю. Он стал осязаемым, как твердая рука Свенельда, останавливающая занесенный кулак. Он стал теплым, как взгляд Малуши, принимающей роды. Он стал практическим. Людям было неважно, призвал ли он гром. Им было важно, что их улицы стали безопаснее, а их дети – здоровее.

Ветер доносил с реки запах свежего теса – это начинали строить первое, спроектированное Игорем, здание – общий склад и амбар с системой вентиляции, защищающей зерно от гнили. Стройка. Реальная, тяжелая, пахнущая деревом и потом.

Ратибор, все еще бледный, но уже на своих ногах, подошел к нему.

– Ну что, учитель? – спросил он, глядя на ту же картину. – Доволен?

Игорь обернулся к нему. На его лице не было торжества. Была глубокая, спокойная уверенность.

– Это только начало, Ратибор. Самое первое. Основание. – Он положил руку на плечо ученика. – Фундамент нужно закладывать крепко. Иначе все рухнет. А у нас… у нас впереди целая страна.

*** *** ***

Ветер с Волхова гулял по берегу, трепал волосы и забирался под одежду, напоминая, что даже в разгар лета здесь живут не лаской, а стужей. Игорь стоял на том самом месте, где когда-то, в другом мире, пришел в себя – с разбитыми ребрами, с паникой в горле и с мертвым грузом в кармане.

Теперь он был другим. Ребра давно срослись, панику сменила привычная, фоновая усталость правителя, а в кармане лежал не телефон, а складной нож и вощеная дощечка для записей. «Планшет IX века», – с горькой усмешкой подумал он.

Он пришел сюда один. Без Ратибора, без стражи. Нужно было сделать последнее. Подвести черту.

Он наклонился и стал ворошить груду плавника, выброшенного последним половодьем. Пальцы наткнулись на что-то твердое, не похожее на дерево. Он отгреб влажный песок и вытащил свой «кейс». Тот самый, с «Варяга». Прочный, ударопрочный корпус был теперь белесым от выцветания, покрытым мелкими царапинами и налипшими ракушками. Замок заклинило намертво. Он с трудом вскрыл его лезвием ножа.

Внутри лежало то, что когда-то было его жизнью. Планшет – темный, мертвый прямоугольник, экран паутиной треснул от угла к углу. Паспорт в прозрачном пакете – размокшая, расплывшаяся бумага, на которой угадывались лишь очертания его собственного лица. И телефон. Дорогой, некогда мощный аппарат, символ его статуса и связи с миром. Вода и время сделали свое дело. Корпус проржавел, стекло было разбито, сквозь трещины виднелось внутренности, тронутые рыжими подтеками.

Он взял телефон в руку. Холодный, тяжелый. Не функциональный прибор, а просто кусок мусора, артефакт неведомой цивилизации.

*Звонок из офиса. «Стрельцов, срочно вылетайте на платформу, там косяк в системе управления». Суета, ночь в аэропорту, горький кофе из автомата. Потом – вид из иллюминатора на пронзительно-синее Охотское море, и крошечную, одинокую точку платформы...*

Память ударила, яркая и беззвучная, как вспышка молнии. Он почти физически ощутил вкус того кофе, почувствовал вибрацию вертолета.

*«Пап, а когда ты приедешь?» – голос дочери, уже приглушенный расстоянием и годами, прозвучал так четко, будто она стояла рядом. Он сжал ракушку в кулаке, пока костяшки не побелели. Где она сейчас? Какая она? Вышла замуж? Он никогда не узнает.*

Он провел пальцем по ржавому экрану. Когда-то здесь мелькали лица, сообщения, котировки, новости. Весь шумный, суетный, безумный мир. Мир, где он был винтиком. Важным, высокооплачиваемым, но винтиком. Здесь, на этом берегу, он стал осью. Той точкой, вокруг которой начинает вращаться история.

*«Выжить и, если повезет, прокачаться», – вот его былое кредо. Он выжил. Прокачался. Теперь он – Ингорь Вещий. Архитектор. Тот, чье слово может возводить стены и менять судьбы.*

Он поднял голову и посмотрел на Гнездо. Отсюда, с реки, оно казалось уже не хаотичным скоплением домов, а организмом. Там, у частокола, виднелась знакомая фигура с красной нашивкой – Свенельд обходил пост. Дымились кузницы Булата, где теперь плавили сталь по его, Игоревым, чертежам. Где-то в окрестных селах, наверное, в эту самую минуту, «Повозка Лекаря» спасала чью-то жизнь.

Здесь были его боль, его кровь, его ученики. Его долг.

Он снова посмотрел на телефон в руке. Это был не просто кусок железа. Это был якорь. Якорь, который тянул его назад, в прошлое, в жизнь призрака. В жизнь человека, который смотрел на звезды через засветку мегаполиса и листал перед сном книжки по истории, мечтая о другом времени. Мечта сбылась. Странным, жестоким и прекрасным образом.

Он глубоко вздохнул, набрав в легкие воздуха своего мира. Воздуха, пахнущего сыростью, дымом и свободой.

*«Прощай, Игорь Стрельцов, – прозвучало внутри него, тихо и ясно. – Ты был хорошим инженером. Честным. Сильным. Ты строил объекты, которые приносили деньги. Но здесь… здесь я могу построить не просто объект. Здесь я могу построить будущее. То, что переживет меня на тысячу лет. Или рухнет, если я ошибусь. Это та цена и та честь, которые не снились тебе, там».*

Он отвёл руку и одним резким, решительным движением швырнул телефон далеко в воду. Тяжелый предмет с глухим всплеском исчез в темной, холодной глади реки. Пузыри воздуха на мгновение всколыхнули поверхность и утихли.

Никакого свечения, никакого портала в прошлое. Только волны, расходящиеся по воде, и тихий плеск о берег. Обратного пути не было. Он отрезал его сам. Окончательно и навсегда.

Он постоял еще несколько минут, глядя на воду, будто ожидая, что что-то случится. Но ничего не произошло. Только ветер стал чуть холоднее.

Когда он повернулся, чтобы идти обратно к городу, его лицо было спокойным. Ни боли, ни сожалений. Только решимость. В его глазах горел тот самый огонь, что когда-то заставлял его искать ошибки в сложных чертежах. Теперь этот огонь был направлен на чертеж целой цивилизации.

Он сделал свой выбор. Игорь Стрельцов утонул в водах Волхова. Ингорь Вещий пошел домой. Стройка только начиналась.

Эпилог

Ветер с Ильменя был уже не тем колючим норд-остом, что приносил пепел пожаров и запах тревоги. Он гулял вольготно, наполняя паруса тяжелых ладей у новой, вытянувшейся на версту верфи, трепал вымпелы на стенах цитадели и доносил до холма густой, сытный гул Города.

Да, именно Города. То, что раскинулось внизу, у слияния Волхова и ручья, уже невозможно было назвать «Гнездом». Старое имя держалось по привычке, по-домашнему, но в его очертаниях проступала иная судьба. Неприступный частокол сменили мощные деревянные стены с угловыми башнями, откуда блестели медные навершия метательных машин – неказистых, но смертоносных. Улицы, еще кривые, но уже мощенные плахами, расходились не хаотично, а лучами от новой торговой площади, где пестрели ряды не только с мехами и воском, но и с узорчатыми булатными клинками, тонким стеклом и даже диковинными овощами с огородов, разбитых по новому трехполью.

На холме, где когда-то решалась судьба первого штурма, стоял человек. Его плащ из плотной шерсти был прост и не имел княжеских нашивок. Но осанка, жесткость в плечах и глубокая сеть морщин у глаз выдавали в нем не воина, а правителя. Творца. Его звали Ингорь. Ингорь Вещий.

Он смотрел на свое творение. Не с гордостью завоевателя, а с сосредоточенным вниманием инженера, оценивающего сложный, но стабильно работающий механизм. Глаза, в которых залегла неизбывная усталость от бессонных ночей, споров с Рёриком и бесконечных расчетов, горели все тем же огнем. Огнем проекта. Самого грандиозного в его жизни.

*Вот там, у изгиба реки, – новая кузнечная слобода. Домницы пыхтят день и ночь, и Булат уже ковал не просто мечи, а первые стальные лемехи для сохи. А там, за торгом, – «Двор Ремесел», где кожевники, гончары и плотники перенимали друг у друга удачные приемы, ускоряя работу в разы. И там, у самой кромки воды, – длинные, стремительные ладьи нового образца, с усиленным килем и измененной оснасткой. «Морские волки» Хергрира ворчали, но признавали: ходкость у них была отменная.*

Шаги позади заставили его обернуться. К нему поднимался молодой, крепкий мужчина в добротном кафтане управителя. Лицо его, когда-то осунувшееся от боли, теперь дышало спокойной силой и уверенностью. На груди, рядом с серебряным знаком помощника Вещего, поблескивала та самая, первая нашивка Городской Стражи – красный круг с топором и колосом. Ратибор.

– Все готово к закладке, учитель, – сказал он, останавливаясь рядом. Его голос, прежде робкий, теперь звучал ровно и твердо. – Каменщики из Ладоги ждут твоего слова. Прибыл и мастер Авраам, тот, что из хазарских земель. Говорит, видел подобное на юге, но в таких масштабах… – Он сделал многозначительную паузу.

Ингорь кивнул, его взгляд скользнул к расчищенной площадке у подножия холма, где толпились люди и стояли телеги с бутовым камнем и известкой.

– Хорошо. Но помни, Ратибор, это будет не просто гридница для пиров и не новые хоромы для конунга. – Он повернулся к ученику, и в его глазах вспыхнула та самая искра, что когда-то заставляла Ратибора верить в невозможное. – Это будут здания для *учебы*. Место, где будут учить не только ремеслу. Где будут постигать числа, черчение, законы природы и мудрость, сохраненную в летописях и сагах. Чтобы наше знание не умерло вместе с нами. Чтобы оно передавалось дальше. От учителя – к ученику. Из века в век.

Ратибор внимательно слушал, его умное лицо было серьезным. Он уже давно перестал слепо удивляться замыслам учителя. Теперь он анализировал их.

– Получается… не цех и не дружина. Нечто новое. Место для… мышления? – он подобрал слово осторожно.

– Именно. Место, где куют не сталь, а умы. Где рождаются не только вещи, но и идеи.

– Школа? – наконец, произнес Ратибор, и в его голосе прозвучало не только вопрошание, но и осознание масштаба.

Ингорь встретил его взгляд и медленно кивнул.

– Школа. Первая. Но не последняя.

Он спустился с холма, и толпа расступилась перед ним. Здесь были и его люди – Свенельд, теперь начальник всей Городской Стражи, хоть и прихрамывавший, но с взглядом, от которого стыли дурные помыслы; Булат, вытеревший сажей руки о фартук; и старые, и новые ремесленники. Были и люди Рёрика – сам конунг, молчаливый и проницательный, наблюдал с крыльца своей новой, просторной гридницы. Их партнерство было нелегким, но прочным, как хорошая сталь – каждый знал свою роль.

Ингорь подошел к заранее приготовленному углублению в земле. Ему протянули тяжелый, шлифованный речной валун – первый, краеугольный камень. Он на мгновение задержал его в руках, чувствуя холодную тяжесть гранита. Символично. Не дерево, которое может сгореть, а камень. На века.

*Прощай, Игорь Стрельцов. Ты хотел выжить. А я… я хочу остаться. Не в памяти, как воин или князь. А в самом камне, в самой идее этого места. В этих детях, что будут бегать по этим улицам. В этих законах, что не дадут сильным бесчинствовать. В этих знаниях, что не позволят им снова скатиться в темноту.*

Он опустил камень на подготовленное ложе. Тяжелый, глухой удар прокатился по площади, заглушив на мгновение все звуки.

– Закладываем! – громко сказал Ингорь, и его голос, привыкший командовать на ветру и в грохоте битвы, был слышен каждому.

Поднялся деловой шум. Каменщики и рабочие бросились к телегам. Началась работа.

Ингорь отошел в сторону, дав волю мастерам. Он смотрел, как над будущей школой поднимается первое, пока еще невысокое, облако известковой пыли. Его взгляд скользнул дальше, на улицы, где резвилась свора ребятишек, гоняя палкой обрубок дерева. На дымки, поднимающиеся над мирными домами. На далекие паруса на реке.

Он думал не о славе. Не о власти, которая была теперь у него в руках, хоть и не называлась княжеской. Он думал о следе. О государстве, которому только предстояло пройти через горнило междоусобиц, через монгольское нашествие, через тирании и войны, но которое, если заложить фундамент правильно, сможет выстоять. Сможет остаться сильным. Его личная, маленькая мечта о возвращении умерла в водах Волхова много лет назад, чтобы дать жизнь мечте куда более грандиозной и страшной в своей ответственности.

Ветер с реки донес до него знакомый, жизнеутверждающий хор – звон топоров, смех детей и первые, пробные удары молотов по камню. Он глубоко, полной грудью, вдохнул воздух *своего* мира. Воздух стройки. Воздух будущего.

Игорь Стрельцов когда-то был просто попаданцем. Ингорь Вещий стал творцом.

И его работа, он это знал с ледяной и восторженной ясностью, только начиналась.

Конец первой книги.