Текст книги "ИГОРЬ ВЕЩИЙ. Чертежи для княжества (СИ)"

Автор книги: Алексей Рассказов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 15 страниц)

Глава 4. Язык металла и жестов

Ладья плыла вниз по течению, мерно покачиваясь на мелкой волне, и каждый всплеск весел, каждый удар о небольшую рябь отдавался в его висках тупой, навязчивой болью. Руки, стянутые за спиной сыромятным ремнем, онемели до состояния чужеродных, нечувствительных придатков, через которые лишь изредка пробегали разряды мучительных иголок. Игорь сидел, прислонившись к прохладному, шершавому дубовому борту, и старался просто дышать, ровно и неглубоко, экономя силы, которых оставалось меньше, чем у пойманной мыши. Его не били. Не пинали. Не оскорбляли. С ним обращались не как с человеком, но и не как с животным. Скорее, как с вещью. С непонятной, возможно, опасной, но пока что тихой и не доставляющей хлопот вещью, которую везут куда-то, потому что так решил тот, кто постарше.

Он наблюдал. Это было все, что он мог делать. Его инженерный ум, отточенный годами анализа сложнейших систем, даже в полубессознательном состоянии, в тумане голода и отчаяния, автоматически регистрировал детали, собирая данные о своем новом, враждебном окружении. Это был единственный способ сохранить рассудок.

Ладья была длинной, метров двенадцать-пятнадцать, выдолбленной из цельного, мощного ствола векового дуба, с наращенными, изогнутыми по форме бортами из толстых досок. Похоже на те, что он видел когда-то в музеях и на пожелтевших картинках в своих книгах по археологии. Драккар. Не парадный корабль для показухи, а суровое, функциональное, выносливое судно, созданное для долгих походов и тяжелых грузов. Варягов было человек пятнадцать – не толпа, но и не горстка. Они гребли размеренно, без лишних усилий, их тренированные мышцы играли под слоем загара, старых шрамов, грязи и синих, причудливых татуировок. Они перебрасывались короткими, отрывистыми фразами, смеялись хриплым, невеселым, будто бы уставшим смехом. Воздух был густым и тяжелым, пропитанным едкой смесью запахов – дегтя, прокисшего пота, соленой вяленой рыбы и чего-то кислого, хлебного – возможно, забродившего кваса или толокна.

Хергрир сидел на корме, у мощного рулевого весла, вбитого в массивный деревянный упор. Его спина была прямой, взгляд устремлен вперед, по курсу. Изредка, его холодные, цвета морской воды глаза скользили по Игорю, задерживались на нем на секунду-другую, будто проверяя, на месте ли его невольная диковинка, затем так же медленно отводились. Он не выпускал из рук два трофея – складной нож и зажигалку, временами поворачивая их в своих мощных, покрытых мозолями ладонях, изучая каждую грань, каждый изгиб с сосредоточенным, почти научным интересом.

Солнце поднялось высоко, и жара в ложбине реки стала невыносимой, густой и влажной. Воздух дрожал над водой. Наконец, ладья плавно причалила к низкому, пологому песчаному берегу, упиравшемуся в темную стену леса. Здесь явно была их знакомая, обустроенная стоянка – на песке виднелись следы старых костровищ, груда камней, сложенных в подобие очага.

– Выгружаться! – крикнул Хергрир, и его голос, низкий и властный, без труда перекрыл шум реки. – Проверим товар, пока солнце высоко. Эйрик, Ульв, сундук с мехами на берег. Осторожно, черт вас побери, это лучшая часть добычи!

Двое варягов, те самые, что связывали Игоря, – рыжий, мускулистый Эйрик и другой, помолчаливее, угрюмый Ульв, – нехотя спрыгнули в прохладную, по колено, воду и направились к тяжелому, массивному сундуку, обитому широкими железными полосами, который стоял в самом центре ладьи, как ее сердцевина.

Игоря оставили сидеть связанным под присмотром третьего варяга, молодого парня с пустыми глазами. Он смотрел, как они возятся. Сундук был огромным, дубовым, на совесть. Двое здоровых, сильных мужчин с видимым трудом оторвали его от днища и, кряхтя и ругаясь, потащили к борту.

– Черт бы побрал этих скряг-словен, – проворчал Эйрик, с силой упираясь плечом в грубые доски. Лицо его побагровело от натуги. – Наложили свинца, что ли, под меха? Чтоб им пусто было!

Они попытались закинуть сундук на плечи, но он был слишком неудобным, громоздким и неподъемным. Тогда они, переглянувшись, решили проще – перевалить его через невысокий борт прямо на песок. Эйрик и Ульв встали по обе стороны, ухватились за массивные железные скобы. Их мышцы напряглись до дрожи, шеи налились кровью.

– Раз-два… взяли!

Они рванули с одновременным рычанием. Сундук с противным скрежетом сдвинулся с места, приподнялся… но в самый последний момент толстый сыромятный ремень, которым его для верности обвязали, с сухим, как выстрел, хлопком лопнул. Сундук с оглушительным, дребезжащим грохотом рухнул обратно на дно ладьи, едва не придавив Ульву ступню. Тот отскочил с диким, яростным ругательством, тряся онемевшей рукой.

– Проклятая шкура! – взревел Эйрик, в ярости пнув неподъемный ящик носком сапога. – Теперь его вдвоем и с места не сдвинешь! Нужно всех звать!

На берегу, привлеченный грохотом, появился Хергрир. Его лицо, обычно бесстрастное, было мрачным, как перед грозой.

– Что за возня, черти болотные? Я сказал – тащите!

– Ремень порвался, Хергрир! – отозвался Ульв, все еще потирая ушибленную руку. – Не подъемный он, сундук-то этот! Нужно вшестером, не меньше, чтобы на берег перевалить!

Хергрир буркнул что-то недовольное сквозь зубы и сделал резкий знал остальным гребцам подойти. Началась общая суета, поднялся гвалт предложений и споров. Игорь наблюдал за этой кутерьмой почти отрешенно. Его мозг, на секунду отвлекаясь от собственного бедственного положения, автоматически анализировал задачу, как когда-то анализировал схемы нефтяных вышек. Простейшая физика. Закон рычага, открытый еще Архимедом. Им не хватало не массы, не мускулов. Им не хватало эффективного, грамотного приложения силы. Грубая сила уперлась в неподъемную массу.

И тут его взгляд, блуждающий по берегу, упал на длинное, прочное, хорошо обтесанное бревно, оставленное кем-то от прошлой стоянки. Оно лежало в паре метров от борта ладьи, почти параллельно ей, будто сама судьба подкидывала ему шанс.

Игорь понимал, что это риск. Привлечь к себе внимание, выдвинуться из серой массы пленника могло обернуться побоями или чем похуже. Но оставаться бесполезным, немым грузом, которым в любой момент могут пожертвовать или выбросить за ненадобностью, было еще опаснее. Ему нужно было доказать свою полезность. Не магическую, не потустороннюю, а самую что ни на есть практическую, осязаемую. Ему нужен был статус. Пусть низкий, но отличный от нуля.

Он кашлянул, сухим, надсадным кашлем, привлекая внимание молодого варяга, охранявшего его. Тот нахмурился, недовольно сдвинув светлые брови.

– Ты чего? Задыхаешься, что ли?

Игорь кивнул сначала в сторону сундука, вокруг которого уже столпились пятеро мужчин, затем – в сторону забытого бревна.

– Я… помочь, – произнес он на ломанной, уродливой смеси славянских корней и тщетно пытаясь вспомнить что-то из обрывков скандинавских слов, услышанных за эти часы. Это был полный, безнадежный новояз, но ключевое слово, похожее на славянское «помощь», он вставил, вложив в него всю остаточную силу.

Стражник смотрел на него с глупым, непонимающим недоумением, будто бык на ворота.

Игорь, все еще со связанными руками, сделал движение головой и плечами, изображая, как бревно подкладывают под сундук. Он не мог показать жестами, но пытался объяснить инерцией всего тела, направлением усилия.

– Опора… – сказал он, снова используя славянский корень, отчаянно надеясь на его понятность. – Там. Подложить. Легче будет. Сила… умнее.

Шум и непонятная возня пленника привлекли внимание Хергрира. Он, так и не решив проблему с сундуком, снова подошел к борту, глядя поверх голов своих людей прямо на Игоря. Его взгляд был тяжелым и вопрошающим.

– Что он там лопочет? Чего ему надо?

– Не пойму, вождь. Про бревно какое-то говорит. Бесполезное. Чушь несет какую-то.

Хергрир посмотрел на лежащее бревно, потом на неподъемный сундук, потом снова на Игоря, впиваясь в него взглядом. В его глазах, под насупленными бровями, мелькнула быстрая, как вспышка, искра живого, неподдельного интереса. Он не был глупым человеком. Он был практиком и воином, привыкшим оценивать ситуацию мгновенно. И он видел, что пленник, этот загадочный человек в нелепых одеждах, не бредит и не просит пощады. Он пытается что-то предложить. Решение.

– Отведите его туда, к этому дереву, – приказал он стражнику, не повышая голоса, но так, что тот немедленно дернулся.

Игоря подняли и подтолкнули к бревну. Связанные руки мешали, но он ногой, медленно, чтобы было понятно, показал на середину бревна, затем на край ладьи прямо под дном сундука.

– Опора… здесь. Сундук… сюда. – Он сделал движение ногой, как будто переваливает тяжесть, имитируя рычаг. – Мало силы… много… тут. – Он ткнул ногой в дальний, свободный конец бревна, лежащий на песке.

Хергрир смотрел, прищурившись, не двигаясь. Он видел, как его сильные, но недалекие воины тщетно пытаются поднять сундук грубой силой. Он видел лежащее бревно, этот простой кусок дерева. Идея была до смешного проста, но в своей простоте – гениальна. Он, человек, всю жизнь полагавшийся на мускулы и сталь, никогда не думал об этом. Сила – это чтобы тащить, поднимать, бить. А тут… тут сила умнела. Умнела благодаря длинному плечу и точке опоры.

Он медленно, веско кивнул, и в его глазах что-то щелкнуло, как замок в сейфе.

– Сделайте, как говорит странник. Быстро.

Варяги переглянулись с явным недоверием и непониманием, но приказ вождя был четким и не терпел возражений. Эйрик и Ульв, ворча, подкатили бревно к самому борту, с трудом, но точно подсунули один его конец под днище сундука, как показывал Игорь. Второй конец выдвинули далеко на берег.

– Теперь… давите, – сказал Игорь, уже тише, показывая жестом головы вниз на тот самый дальний конец. – Все вместе. Медленно.

Несколько варягов, все еще скептически хмыкая, но послушно налегли грудью и руками на свободный конец бревна. Раздался напряженный скрип дерева, бревно прогнулось, но выдержало, и тяжеленный, неподъемный сундук, к всеобщему изумлению и немому восторгу, плавно, почти изящно приподнялся и, как по волшебству, перевалился через борт, мягко опустившись на песок с глухим, но уже не оглушительным, а каким-то даже удовлетворяющим ударом.

Наступило короткое, оглушительное молчание, нарушаемое лишь тяжелым дыханием мужчин и тихим плеском воды о борт ладьи. Варяги смотри то на сундук, то на обычное бревно, то на Игоря с лицами, на которых читалось полное смятение чувств.

Эйрик первый нарушил тишину, громко хмыкнув и смахнув пот со лба:

– Ведь он и вправду колдун! Бревно это заколдовал, не иначе! Никакой силы не приложил, а дело сделал!

Но Хергрир смотрел не на бревно. Он смотрел прямо на Игоря. И в его пронзительном, холодном взгляде не было ни капли страха, ни тени мысли о колдовстве. Был лишь холодный, пристальный, расчетливый интерес дельца, оценивающего необычный, но многообещающий актив. Этот человек в странных, ни на что не похожих одеждах не призывал духов и не шептал заклинаний. Он использовал простой, валявшийся под ногами кусок дерева, чтобы сделать за минуту работу, с которой не справились шестеро сильных мужчин. Он не был чародеем. Он не был и воином. Он был… полезным. Его знание было осязаемым. И это знание, этот практичный ум, стоили дороже, чем грубая сила раба. Его взгляд, встретившийся с взглядом Игоря, говорил ясно и недвусмысленно: перед ним не раб. Перед ним диковинный, но крайне многообещающий инструмент. А с ценными инструментами обращаются бережно. Их хранят, их иногда смазывают, им находят применение.

– Развяжите ему руки, – коротко, без тени эмоций, бросил Хергрир, поворачиваясь к своим людям. – И дайте поесть. Досыта.

*** *** ****

Свобода, как выяснилось, была понятием растяжимым, существующим в градациях. Развязанные руки, с которых медленно отступало онемение, и глиняная миска мутной, теплой похлебки с плавающими кусочками кореньев и жестким, черствым ломтем хлеба – вот она, нынешняя, зыбкая вершина его свободы. Он ел медленно, почти церемонно, смакуя каждую крошку, чувствуя, как живительное тепло пищи растекается по его изможденному, высушенному голодом телу, наполняя его силой, которой хватило бы, возможно, на пару часов. Его руки, освобожденные от врезавшегося в плоть ремня, горели и покалывали, заливаясь волнами мурашек, возвращаясь к жизни, к послушанию. Он сидел на корточках у самого борта ладьи, в тени, отбрасываемой высоко загнутым носом драккара, и никто не мешал ему, не пинал, не требовал ничего. Это было тихое, хрупкое перемирие с реальностью.

Его статус изменился. Не скачком, но ощутимо. От безмолвной вещи он перешел в категорию «странника» или «ведающего» – человека, чья ценность заключалась не в мускулах, а в некоем непонятном, но доказавшем свою эффективность знании. На него уже не смотрели как на диковинного зверя, которого стоит прикончить из предосторожности. Взгляды варягов стали другими – сдержанно-любопытными, иногда с едким оттенком недоверия, но без прежнего, откровенного презрения. Он доказал свою полезность. Один раз, блестяще, как фокусник, показавший трюк. Теперь предстояло закрепить успех, и он чувствовал тяжесть этого ожидания на своих снова ссутулившихся плечах.

Ладья снова двинулась в путь, и после нескольких часов размеренного, убаюкивающего скольжения по воде, на правом берегу показалось поселение. Не город, даже не крепость в привычном понимании – скорее, гнездо, прилепившееся к земле. Несколько десятков приземистых, вросших в почву бревенчатых полуземлянок с закопченными, поросших бурой травой крышами из жердей и дерна, обнесенных невысоким, но грозным частоколом из заостренных, почерневших от непогоды бревен. Над этим скудным жильем вились тонкие, ленивые струйки дыма, и ветер доносил до реки сложный, густой запах – горелого дерева, прелого сена, дымного мяса и навоза. Славяне. Те самые, встреча с которыми едва не стоила ему жизни.

Ладья Хергрира, видимо, была здесь желанным, хотя и небезопасным гостем. Частокол всколыхнулся, за ним послышались приглушенные крики, и тяжелые, скрипящие ворота медленно, нехотя приоткрылись. Навстречу высыпал десяток мужчин с длинными, самодельными копьями и рабочими топорами в руках. Их одежда и внешность были до боли знакомы Игорю по недавней стычке – те же грубые, посконные порты, загорелые, обветренные, покрытые слоем дорожной пыли лица, настороженные, изучающие взгляды, в которых читалась привычная усталость от постоянной борьбы за выживание.

Хергрир, не дожидаясь приглашения, уверенно, с видом хозяина, повел своих людей к воротам. Игоря взяли с собой – не как пленника, которого волокут на веревке, но и не как равного, идущего плечом к плечу. Эйрик шел сзади, изредка подталкивая его в спину рукоятью топора, если тот замедлялся или слишком пристально всматривался в окружающую обстановку.

Поселение внутри оказалось таким же убогим, суровым и примитивным, как и снаружи. Под ногами хлюпала грязь, перемешанная с соломой, куры с испуганным квохтаньем разбегались от чужаков, тощие, злые собаки на длинных привязях провожали их глухим, непрерывным ворчанием. Из темных, похожих на норы, входов в полуземлянки выходили люди – женщины в длинных, выцветших, посконных платьях, с усталыми, осунувшимися лицами, дети с большими, испуганными глазами на бледных, худых личиках. Все они, от мала до велика, выглядели изможденными, бедными, придавленными тяжестью ежедневного труда. И все их внимание, вся энергия, казалось, были сосредоточены на одном – на центральной, утоптанной площадке, где возвышался высокий, грубо сколоченный, но внушительный деревянный идол. Деревянное изваяние с серебряными, поблескивающими на солнце усами и инкрустированными темными, почти черными камнями глазами, которые смотрели на свою паству с безразличной, вселенской суровостью. Перун.

Перед идолом, на коленях, стояла, буквально лежала ниц, вся община. А перед ними, спиной к своему каменноглазому богу, воздев исхудалые, костлявые руки к безоблачному, безжалостно-синему небу, стоял человек. Высокий, костлявый, как журавль, с длинными, спутанными седыми волосами, спадавшими на его тощие, ввалившиеся плечи. Его лицо было изможденным до прозрачности, а глаза – маленькими, черными, как раскаленные угольки, горящими мрачным, фанатичным огнем. Он был облачен в длинную, когда-то белую, а ныне посеревшую от грязи и пота рубаху, расшитую примитивными, но зловещими рунами, на его иссохшей шее болталась гирлянда амулетов – кости, когти, зубы неведомых животных.

Жрец.

Его голос, хриплый, пронзительный, надтреснутый, резал воздух, выкрикивая слова то ли молитвы, то ли проклятия. Игорь понимал лишь обрывки, славянские корни, проступавшие сквозь гортанные вопли, но общий смысл, контекст отчаяния, витал в воздухе, густой и тяжелый, как смрад от гниющего болота. Небо было безоблачным уже который день, земля под ногами – сухой, потрескавшейся, серой. Засуха.

– …внемлите, о Перун-громовержец! – вопил жрец, и его голос срывался на визгливую, истеричную ноту. – Где твои дожди? Где твоя милость? Мы принесли тебе овна, самого жирного! Мы пролили кровь на твой жертвенник! Но ты глух, глух к мольбам детей твоих!

Он дрожащей рукой указал длинным, костлявым, как птичья лапа, пальцем на обугленные, почерневшие останки жертвенного костра, на котором еще угадывались фрагменты костей.

– Ты гневаешься! Я вижу! Чувствую твой гнев в зное, в сухой земле! – жрец с силой бил себя в груху, и тонкая кость отдавалась глухим стуком. – Чтобы смягчить твою ярость, нужна кровь! Двойная, сильная жертва! Конь, лучший конь! И… человек! Чистый душой! Иначе посевы сгорят дотла, река уйдет в песок, и мы все умрем голодной смертью!

По толпе, лежащей на земле, прошел испуганный, подавленный ропот. Женщины инстинктивно прижимали к себе детей, мужчины мрачно, уставившись в землю, смотрели на жреца, в их глазах читался животный ужас и полная, рабская покорность судьбе. Они верили. Они видели в засухе не слепую игру стихий, а прямую, персональную кару разгневанного божества.

Игорь смотрел на это дикое, архаичное представление со смешанным, гнетущим чувством. С одной стороны – острое, почти физическое рациональное неприятие этого мракобесия, этого кровавого абсурда. С другой – леденящее душу, трезвое понимание: для этих людей, для их сознания, это была единственная, объективная реальность. Их урожай, их жизнь, жизнь их детей зависели от капризов природы, которую они одушевляли, пытаясь договориться с ней через жертвы и самоуничижение.

Его взгляд, привыкший анализировать данные, читать неочевидные знаки в телеметрии, автоматически, почти против его воли, скользнул по окружающему ландшафту, ища закономерности, сбой в системе. Поселение стояло на высоком склоне, спускавшемся к самой реке. Растительность… даже в этой убийственной засухе у самой воды, в полосе в десять-пятнадцать метров, она была сочнее, зеленее. Ивняк, осока. Ивняк… его длинные, цепкие корни уходят глубоко, всегда находят влагу… Его геологическое образование, давно забытое, пылящееся на задворках памяти, вдруг ожило, выдавив на поверхность обрывки знаний. Аллювиальные отложения. Пойма реки. Песок, галька, пористые грунты, естественный фильтр и аккумулятор. Вода здесь должна была быть близко. Очень близко. Буквально в двух-трех метрах от поверхности. Просто они, эти люди, копали свои колодцы не там, руководствуясь приметами, снами или указаниями жреца, а не элементарной, примитивной геологией.

Он видел настоящую, немую панику в глазах женщин, видел, как жрец, этот фанатик, нагнетает страх, раздувая его, как меха, чтобы укрепить свою власть, свою значимость через кровавое, человеческое жертвоприношение. И что-то внутри него, холодное, прагматичное и циничное, возмутилось, восстало против этой расточительности. Это была не просто жестокость. Это была глупость. Нерациональное, бессмысленное уничтожение ресурса – человеческой жизни – из-за невежества.

Он осторожно, почти неслышно, тронул Хергрира за локоть. Тот медленно, нехотя обернулся, его светлые брови были грозно сдвинуты. Его лицо выражало привычное, почти скучающее безразличие к чужим, «словенским» проблемам.

– Хергрир, – тихо, почти шепотом, сказал Игорь, снова лихорадочно подбирая слова в своем убогом, импровизированном словаре. Его смесь славянских корней и выразительных жестов была примитивной, но ядро идеи, ее суть, он мог донести. – Скажи… тому. – Он коротко кивнул в сторону завывающего жреца. – Вода… здесь. Близко. Рукой… достать. Не боги… злы. Он… – Игорь показал пальцем на свои глаза, затем сделал резкий, отмахивающийся жест, будто что-то не видит, отказывается видеть. – Слеп. Не видит.

Хергрир смотрел на него долгим, непроницаемым, тяжелым взглядом, в котором читалась интенсивная работа мысли. Он был практиком до мозга костей. Он верил в своих, северных богов, но его боги помогали тем, кто действует, кто не ждет милости с небес, а берет свое. Ситуация с сундуком уже показала, что этот странник, этот «ведающий», видит решения там, где другие видят лишь непреодолимые препятствия. Но сейчас это был прямой вызов. Вмешательство в дела местных, в сакральную компетенцию их жреца, в их веру. Это могло обернуться не просто конфликтом, а кровавой резней.

Но любопытство, холодный, расчетливый интерес и, возможно, скрытое, глубоко запрятанное удовольствие от возможности публично поставить на место этого крикливого, юродствующего жреца перевесили. Хергрир усмехнулся одним уголком тонких, плотно сжатых губ – короткий, беззвучный, но красноречивый смешок человека, решившего поставить на кон.

Он сделал широкий, уверенный шаг вперед, и его громовой, привычный командовать голос легко, как нож масло, перерезал завывания жреца.

– Эй, старик! Довольно вопить, как раненый тюлень!

Жрец резко обернулся, его черные, как смоль, глаза сузились до щелочек, полных чистой, немедленной ненависти к чужаку, посмевшему прервать священный обряд.

– Заткнись, северный пес! Не мешай нам говорить с богами! Ты навлечешь на нас новую кару!

– Твои боги, видно, совсем оглохли от твоего визга, – парировал Хергрир, и в его голосе звучала откровенная, ядовитая насмешка. – А мой… ведающий человек говорит – вода здесь. Прямо под твоими ногами. Ты просто слеп, старик, и криклив, как старая, бесполезная ворона на заборе.

Ропот в толпе усилился, перерастая в смутный гул. Все взгляды – испуганные, недоумевающие, полные внезапной надежды – разом переметнулись с жреца на Хергрира, а затем уставились на Игоря, на его нелепый, грязный, но неземной оранжевый комбинезон. Жрец выпрямился во весь свой костлявый рост, его лицо исказилось гримасой такой немой ярости, что казалось, вот-вот лопнут жилы на его тонкой, старческой шее.

– Что?! – его голос сорвался в фальцет. – Ты… ты слушаешь какого-то бродягу, пришельца в пестрых, дьявольских тряпках?! Он насмехается над Перуном! Над нами! Он – слуга темных сил!

– Он говорит, что ты плохо ищешь то, что лежит на поверхности, – холодно, отчеканивая каждое слово, парировал Хергрир. – И я, Хергрир, сын Эйрика, склонен ему верить. Он знает вещи. Не богов, а земли. А земля, старик, не врет. В отличие от жрецов.

Жрец зашипел, как разъяренная гадюка, готовящаяся к укусу. Его авторитет, его единственная власть над этими запуганными людьми висела на волоске. Если вода действительно была здесь, прямо здесь, и ее найдет, укажет этот чужак, этот исчадие ада… его влияние, его сытая жизнь за счет общины – все рухнет в одночасье.

– Кощунство! – завопил он, тряся своими седыми патлами. – Это кощунство! Он навлечет на нас гнев богов, и мы все умрем! Умрем!

Но в глазах некоторых поселян, особенно молодых мужчин, уже мелькнула не искра, а целый огонек надежды. Простой, человеческой, земной надежды. Может быть, не нужно резать последнего коня? Может быть, не нужно отдавать на закланье кого-то из своих? Может быть, вода, эта живительная влага, и правда близко, и нужно не молиться, а просто копать? В нужном месте.

Игорь стоял, чувствуя на себе тяжесть десятков взглядов – надеющихся, умоляющих, ненавидящих, испуганных. Он снова, уже во второй раз за этот бесконечный день, бросил вызов этому миру, его устоям, его слепой вере. На этот раз – не физический, с ножом в руке, а интеллектуальный, с знанием в голове. И ставки были неизмеримо выше. На кону стояла не только его жизнь, но и его репутация, этот хрупкий статус «ведающего». И, что, возможно, было главнее, – жизнь того неведомого человека, которого через час собирались принести в жертву во имя слепого, молчаливого бога из дерева и камня.