Текст книги "ИГОРЬ ВЕЩИЙ. Чертежи для княжества (СИ)"

Автор книги: Алексей Рассказов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Глава 5. Колодец

Повисла тягостная, звенящая пауза, в которой смешались десятки противоречивых чувств – хрупкая надежда, привычный страх и кипящая, беспомощная ярость. Весь мир словно замер, затаив дыхание, ожидая, чем закончится этот немыслимый вызов, брошенный местному жрецу седым северным конунгом и его загадочным, молчаливым спутником в ярких, инопланетных одеждах.

Жрец, весь дрожа от сдерживаемого, почти физиологического гнева, прошипел, обращаясь к замершей толпе, пытаясь вновь зацепить крючьями страха их сознание:

– Вы что же, правда послушаете этих пришлых псов, оскверняющих священное капище?! Предадите веру отцов?!

Но в его голосе, обычно таком властном и пронзительном, уже не было прежней, безраздельной уверенности. Сквозь трещины ярости явственно проглядывал иной, более земной страх – не перед капризом богов, а перед неминуемой, позорной потерей власти, статуса, сытой жизни.

Игорь понимал это кожей. Он шагнул вперед, его взгляд был твердым, как сталь бурового долота.

– Не в жажде дело, – тихо, но так, что услышал Хергрир, бросил он, кивнув в сторону блестящей на солнце реки. – Поля. Их поля горят.

Он уже всё понял. Поселение стояло на высоком, крутом правом берегу. Река текла внизу, в глубоком овраге. Поднять воду наверх ведрами для питья – тяжело, но возможно. Для полива бескрайнего поля на плато – физически нереально. Их колодец на верхотуре, выкопанный по велению жреца «на месте, указанном в сновидении», давно высох. Они молились о дожде, потому что иного способа напоить посевы у них не было. Их отчаяние было не в жажде, а в гибели урожая, в предстоящем голоде.

Он подошел не к реке, а к краю высокого берега, где склон был чуть более пологим. Его взгляд, аналитический и холодный, изучал линии стока, растительность. Ива, ольха – всегда у воды. Но не у поверхности, а у **водоносного слоя**, который, как кровеносная система, пронизывал толщу грунта. Этот слой мог подходить близко к поверхности именно здесь, в ложбине старого ручья. Они копали не там.

– Здесь, – его голос прозвучал как приговор. Он воткнул в землю кривую палку. – Копать здесь. Будет вода для людей. И отсюда можно провести канаву на поле.

Хергрир усмехнулся. Идея была дерзкой и ясной. Он обернулся к поселянам:

– Слышали ведающего! Берите заступы! Или ваш жрец пусть сейчас молится, чтобы вода нашлась именно тут. Иначе… – его взгляд скользнул по костлявой фигуре жреца, – …иначе он вам не нужен. В голодный год лишние рты не кормят.

Угроза, циничная и прямая, подействовала. Мужчины, сначала оглядываясь, побежали за инструментами. Жрец стоял, сжимая кулаки, но молчал. Его ловушка захлопнулась.

Работа закипела на склоне, в сотне шагов от реки. Игорь не копал. Он стоял над ямой, читая землю, как схему. «Суглинок… галечник… вот оно, влажное пятно…»

– Глубже, – командовал он, не повышая голоса. Его уверенность была заразительна и неумолима.

Лопаты бились о сухую гальку. Скепсис рос. Жрец в тени уже потирал худые руки. Но вот заступ Мирослава с мягким, чавкающим звуком вошел в пласт темной, жирной, мокрой насквозь глины.

– Вода! – его крик сорвался от неожиданности. – Настоящая вода!

Это был не родник, а верховодка – водоносный горизонт, лежащий близко к поверхности. Его воды хватило бы на поселение и на начало орошения. Когда на дне ямы, глубиной в три роста, заблестело мутное зеркало, по толпе пронесся сдавленный стон облегчения. Женщины плакали. Мужчины, перепачканные глиной, смотрели на Игоря с немым потрясением. Он нашел воду **на высоте**, там, где ее, по их вере, мог дать только бог дождя.

Когда первый, зачерпнутый с самого дна деревянный ковш, полный мутной, пахнущей сыростью и глиной, но бесспорно чистой воды, был с трудом подан наверх, на площади воцарилось неконтролируемое ликование. Люди смеялись, обнимали друг друга, хлопали по плечам копателей.

Игорь стоял в стороне, прислонившись к столбу частокола, и наблюдал за этой сценой очищающего катарсиса. На его лице, покрытом слоем дорожной пыли и засохшего пота, не было улыбки. Игорь ощущал не радость, а глухое удовлетворение от решенной инженерной задачи. Но работа не была закончена. Таскать воду ведрами по крутому склону – безумие.

– Нужно… устройство, – сказал он, подходя к Хергриру и показывая жестами принцип противовеса. – Чтобы легко. Чтобы женщина могла.

Он нашёл на окраине поселения длинное, прочное, хорошо обтесанное бревно и несколько крепких, сплетенных из лыка верёвок. С помощью нескольких подростков, которые смотрели на него, затаив дыхание, с благоговейным страхом, он начал собирать простейшую, но гениальную конструкцию. Он не изобретал ничего нового. «Журавль» – «журавец» – простейший механизм, известный человечеству с незапамятных времён. Но здесь, в этой глуши, для этих людей, он казался величайшим чудом, ниспосланным с небес.

Он установил бревно на надежной деревянной развилке, привязал к тонкому, длинному концу верёвку с прочным кожаным ведром, а к толстому, короткому – тяжелый, подобранный у реки булыжник в качестве противовеса.

– Смотри, – сказал он самому сообразительному из парней и продемонстрировал: опустил ведро в колодец почти без усилий, одним движением руки, а потом так же легко, играючи, поднял его полным до краёв, благодаря грамотно подобранному противовесу.

Парень, широко раскрыв глаза, попробовал сам. Его лицо, обычно угрюмое, озарилось восторгом первооткрывателя.

– Легко! – воскликнул он, обращаясь ко всей толпе. – Совсем легко! Как перышко!

Теперь люди смотрели на Игоря уже не просто как на удачливого чужака или даже «ведающего». В их взглядах читалось нечто большее – благоговейное, почти мистическое почтение, смешанное с отстраненным страхом перед существом иной природы. Он не только нашёл воду там, где её не мог найти их всемогущий жрец. Он создал из палки и камня устройство, навсегда облегчающее их каторжный, ежедневный труд. Для их сознания это было сродни высшей магии. Магии разума и практической пользы.

Игорь ловил на себе эти взгляды и, наконец, по-настоящему, всеми фибрами души, понимал. Его знания, его способность мыслить логически, системно, видеть решения там, где другие видели лишь непреодолимые препятствия – в этом мире они были самой настоящей силой. Такой же реальной, весомой и властной, как меч Хергрира или боевой топор его воинов. Возможно, в долгосрочной перспективе – даже более мощной и непреодолимой.

Его взгляд, блуждающий по ликующим лицам, случайно упал на самую окраину площади, в глубокую тень, отбрасываемую частоколом. Там, недвижимо, как призрак, стоял жрец. Он не смотрел на ликующих людей, на новый, жизненно важный колодец, на удобный «журавль». Его черные, как ночь без звезд, глаза были прикованы к одной точке – к Игорю. И в них горела уже не просто ярость, а немая, леденящая, беспощадная ненависть, выжженная в самой глубине души. Ненависть, в которой читался уже не просто гнев оскорбленного жреца, а животный, панический страх. Страх ремесленника-кузнеца, впервые увидевшего промышленный станок. Страх свечника перед лампой накаливания. Страх жреца, до ужаса, до дрожи в коленях почувствовавшего, что его боги, его ритуалы, его вся власть – бессильны и смешны против простого, трезвого, прикладного знания.

Игорь холодно, без эмоций, встретился с ним взглядом через всю площадь. Он не испугался. Он не испытал ни злорадства, ни жалости. Он просто оценил угрозу, занёс этого человека в свой внутренний, постоянно ведущийся список рисков и потенциальных врагов. Этот фанатик стал его личным, смертельным противником. Но сейчас, в этот победный момент, стоя у спасенного им поселения, Игорь чувствовал себя не жертвой, не пленником, не заложником обстоятельств. Он чувствовал себя архитектором. Творцом, меняющим ландшафт этой новой, жестокой реальности под себя. И это осознание, горькое и трезвое, было куда слаще любой мимолетной радости.

*** *** ***

Ликование в селении не утихало, перерастая в шумное, почти истеричное празднество. Люди, еще утром готовые в отчаянии принести в жертву своего же соплеменника, теперь сновали между полуземлянками с полными, плескавшимися через край ведрами, смеялись громко, безудержно, и бросали на Игоря быстрые, украдкой, полные суеверного почтения и страха взгляды. Он стоял в стороне, в тени нового «журавля», опираясь ладонью на его длинный, отполированный руками шест, и смотрел, как жизнь, простая и яростная, возвращается в это убогое, прижавшееся к земле место. Глубокое, профессиональное удовлетворение от блестяще решенной инженерной задачи постепенно сменялось в нем трезвой, вымывающей адреналин усталостью. Он не обманывал себя наивными иллюзиями – эти люди были безмерно благодарны сегодня, но завтра, столкнувшись с новой, необъяснимой бедой, могли так же легко, под влиянием того же жреца, обратиться против него, видя в нем удобного козла отпущения, причину нового гнева богов.

Хергрир тем временем закончил короткие, деловитые переговоры со старейшинами. Торг был стремительным и односторонним – несколько дополнительных, отборных бобровых шкур в обмен на «услугу» его странника. Конунг тяжелой, уверенной походкой подошел к Игорю, его лицо, как всегда, напоминало высеченную из льда маску, но в уголках глаз таилась тень удовлетворения от выгодной сделки.

– Идем, – бросил он коротко, без лишних слов, и развернулся, направляясь к ладье, даже не обернувшись, чтобы проверить, следует ли за ним его «ведающий».

Варяги уже грузились, перекликаясь хриплыми голосами. Эйрик и Ульв, проходя мимо Игоря с канатными узлами в руках, кивнули ему – коротко, по-деловому, без прежней насмешливой брезгливости. Доливать воду в бочки, таскать тяжелые сундуки – с такой работой справятся многие. Но найти воду там, где ее отродясь не было, и создать из палки и камня устройство, навсегда меняющее быт, – это уже нечто иное, лежащее за гранью их понимания. Это уважали. С этим считались.

Игорь сделал последний, оценивающий взгляд на поселение, впитывая картину этого архаичного быта. Его взгляд, скользнув по празднующей толпе, на мгновение зацепился за темный, как пещера, проем двери одной из дальних, самых убогих полуземлянок. Там, в густой тени, неподвижно, словно слившись с темнотой, стоял жрец. Он не двигался, его худая, аскетичная фигура напоминала хищную, терпеливую птицу на присаде, выжидающую своего часа. И даже на таком расстоянии, через всю площадь, Игорь физически почувствовал на себе тяжелый, ледяной груз его абсолютной, беспримесной ненависти. Это не была горячая, слепая ярость проигравшего. Это было холодное, обдуманное, выстраданное обещание, переданное одним лишь взглядом. *Это не конец. Мы еще встретимся. И тогда один из нас умрет.*

Он медленно, с наслаждением чувствуя свободу в еще ноющих от онемения руках, развернулся и пошел к ладье, к своей новой, пока еще неясной судьбе.

Лодка плавно отчалила от берега, и поселение, с его шумом и суетой, быстро скрылось за густыми зарослями идущего вдоль воды ивняка, а затем и за крутым речным изгибом. Игорь устроился на своем привычном месте у борта, но теперь его руки были свободны, и он мог в полной мере ощущать прохладу дерева под ладонями. Он смотрел на проплывающие мимо берега, на густую, нетронутую, вечнозеленую чащу, и в его голове, очищенной от сиюминутной опасности, медленно, как пазл, укладывались кусочки мозаики его нового положения. Он выжил в первой, самой смертельной схватке. Он нашел примитивный, но работающий способ коммуникации с этими людьми. Он доказал свою ценность, причем не как раба, а как специалиста. Теперь, когда сиюминутный вопрос выживания был снят, вставала новая, более сложная задача: что делать дальше? Какую стратегию избрать?

Хергрир сидел на своем командирском месте на корме, у мощного рулевого весла. Игорь заметил, что конунг до сих пор не вернул ему ни складной нож, ни зажигалку. Он не просил и не напоминал. Он уже усвоил главный закон этого мира: здесь все, от куска хлеба до права на жизнь, решает демонстрируемая сила и практическая полезность. Просьбы, мольбы были здесь признаком слабости, а слабых здесь не терпели. Сильных – боялись. Полезных – уважали.

Прошло несколько часов размеренного пути. Солнце, огромное и багровое, начало клониться к самому горизонту, окрашивая воду в медные, золотые и кровавые тона, растягивая длинные, искаженные тени от деревьев. Хергрир что-то негромко, отрывисто сказал гребцам, и те, как один, в такт, убрали весла, позволив тяжелой ладье медленно и величественно дрейфовать по течению, подчиняясь реке. Конунг тяжело встал со своего места и неспешными, властными шагами прошел по центру судна, прямо к Игорю.

Он остановился перед ним, заслонив собой ослепительное заходящее солнце, превратившись в высокий, могучий силуэт. В его руке, зажатый в мощных пальцах, был нож Игоря – Victorinox. Хергрир повертел его в пальцах, и идеально отполированное лезвие, поймав последний луч, блеснуло ослепительной, холодной искрой, словно живое.

– Странная вещь, – произнес Хергрир на своем ломаном, гортанном наречии, которое Игорь уже начинал понемногу, по обрывкам, понимать. – Сталь… хороша. Тверда. Гнется, но не ломается. Лучше нашей, кузнечной. И сложена, как… – он сделал точный жест, словно что-то складывая пополам, демонстрируя понимание принципа.

Потом он, не меняя выражения лица, перевернул нож в руке, взял его аккуратно за обух лезвия и протянул Игорю рукояткой вперед. Это был не жест хозяина, снисходительно возвращающего рабу конфискованную вещь. Это был жест… почти что равного, признающего право другого мужчины на его собственное оружие и инструмент.

Игорь медленно, не торопясь, поднял руку и взял нож. Знакомый, почти родной вес, ребристая, надежно лежащая в ладони рукоятка. Он почувствовал, как что-то сжимается у него глубоко внутри, в груди. Это был не просто инструмент, не бездушный кусок металла. Это был символ. Последняя, осязаемая часть его старой, рухнувшей жизни, которая теперь, в этом жесте, обрела совершенно новый, гораздо более глубокий смысл. Это был его пропуск. Знак доверия. И оружие.

– Ты не раб, – четко, отчеканивая каждое слово, сказал Хергрир, глядя ему прямо в глаза. Его взгляд был тяжелым, пронзительным и беспристрастно оценивающим. – Не воин. Не купец.

Он помолчал, подбирая единственно верное, емкое слово, рожденное сегодняшним днем.

– Ты… ведающий. Странник.

Игорь слышал это слово раньше в их переговорах, в обрывках фраз. «Ведающий» – не просто тот, кто умеет, а тот, кто знает. Кто понимает сокровенную суть вещей, скрытые связи этого мира. Для этих людей, живущих в мире, полном грозных и необъяснимых тайн, такое знание было сродни магическому дару, дарованному свыше. Оно пугало, но и притягивало, как огонь.

Хергрир повернулся своим могучим плечом и указал рукой вперед, на север, туда, где над темнеющей линией леса уже виднелась широкая, размытая дымка – не от одного костра, а от множества очагов, сливавшихся в единое марево.

– Там. Гнездо. Наш путь. – Он снова перевел свой тяжелый взгляд на Игоря, и в нем читался уже не просто интерес, а некое решение, принятое относительно его судьбы. – Там твое место. Или… твоя могила. Смотри сам.

«Гнездо». Ладога? Или иное протогородье. Место, где живут не десятки, а сотни, а то и тысячи людей. Где есть настоящая, жестокая власть, старейшины, другие варяжские дружины, свои и чужие, интриги, торговля и война. Где его необычное знание может быть оценено по-настоящему, найдя применение. Или где он может бесследно сгинуть, став разменной монетой в чужих, непонятных ему играх сильных мира сего.

Хергрир, сказав все, что хотел, развернулся и так же неспешно пошел назад, к корме, оставив Игоря наедине с его мыслями, с багряным закатом и с холодной, знакомой тяжестью ножа в руке.

Игорь встал и прошел на самый нос ладьи, туда, где дубовый брус, украшенный резной головой дракона, рассекал воду. Он положил руки на шершавый, просмоленный борт, ощущая под пальцами живую мощь дерева, вобравшую в себя соль и ветер бесконечных походов. Впереди, в багровеющей дымке, расстилалась река, уходящая в сгущающиеся сумерки, к тому самому «Гнезду». Сзади, за кормой, оставались дикие, бескрайние леса, голод, первая кровавая стычка со славянами, отчаяние и первая, робкая, но такая важная победа, давшая ему имя и статус.

Он сжал в кармане рукоять ножа, и холодный, негнущийся металл был единственной постоянной, незыблемой величиной в этом стремительно менявшемся, непредсказуемом мире. Он прошел свою первую, главную точку невозврата. Позади оставался этап примитивного, животного выживания. Впереди… впереди было нечто большее. Неизвестное и пугающее, но манившее возможностью. Теперь ему предстояло не просто выживать, прячась по кустам. Теперь ему нужно было искать силу. Влияние. Свое, особенное место под этим чужим, слишком ярким и безразличным солнцем.

И он, глядя на плывущую навстречу темноту, уже знал, что путь этот не будет гладким. За его спиной, в уже невидимом, но близком поселении, остался человек, который мысленно уже поклялся ему в вечной ненависти и ждал своего часа. А впереди, в клубящихся дымах далекого «Гнезда», его наверняка ждали новые, куда более изощренные враги, временные союзники, головокружительные интриги и смертельные вызовы. Он был больше не Игорь Стрельцов, инженер-нефтяник с затонувшей платформы «Варяг». Отныне он был Ингорь. Ведающий странник. И его настоящая история в этом мире только начиналась.

Глава 6. Первый взгляд на Гнездо

Река, до этого катившая свои мутно-зеленые воды в почти полном одиночестве меж безлюдных, подступающих к самой воде стеной лесов, по мере приближения к цели начала заметно меняться. Сперва это были редкие, одинокие заимки, едва заметный дымок, поднимающийся над кронами вековых сосен, одинокая лодка-однодревка с молчаливым рыбаком. Но чем дальше, тем оживленнее становился поток. Лодок становилось больше, они попадались чаще, на берегах виднелись причалы, сколоченные из свежего теса. А затем, после очередного плавного изгиба, за которым река широко разливалась, открылась панорама, от которой у Игоря буквально перехватило дыхание. Не от изысканной красоты – от подавляющего, первобытного масштаба.

Гнездо.

Оно раскинулось на высоком, крутом, подмытом рекой яром, господствуя над всей округой, как хищная птица над своей территорией. Это не был город в его, игорькином, понимании. Не было ни белокаменных кремлевских стен, ни сверкающих на солнце златоглавых церквей. Но была мощь. Суровая, брутальная, дышащая кипучей, неукротимой жизнью и откровенной, осязаемой угрозой. Это место не приглашало – оно заявляло.

Частокол. Это слово не передавало и доли реальности. Перед ним возвышалась не просто ограда из кольев, а настоящая, бревенчатая крепостная стена, высотой в три, а то и в четыре человеческих роста, с массивными воротами и настилами для защитников, откуда можно было лить кипяток или метать копья. Бревна, из которых она была срублена, были толщиной в два обхвата, темными от бесчисленных дождей и пропитанными едкой, пахучей смолой. Их заостренные, обугленные на огне вершины упирались в низкое серое небо, словно щетина на хребте гигантского доисторического зверя. А из-за этой стены доносился сплошной, низкий гул – гул голосов, стука топоров, мычания скотины, и его сопровождал густой, сложный запах, который можно было не только обонять, но почти что осязать.

Ладья Хергрира, уверенно направляясь к главной, бойкой пристани, проплывала мимо шумного, хаотичного торга, раскинувшегося прямо на прибрежном песке, на отмели. Десятки лодок всех размеров, сотни людей, сновавших как муравьи. Гвалт стоял невообразимый, оглушительный. Гортанная, певучая речь славян смешивалась с отрывистыми, командными окриками варягов, с непонятным, словно бы бормочущим под нос наречием темноволосых, скуластых, низкорослых людей в одеждах из невыделанных звериных шкур – финно-угров. Игорь с изумлением увидел даже двух купцов, резко выделявшихся на этом пестром, диком фоне. Они были облачены в длинные, темные, до пят, кафтаны из дорогого сукна, а на их головах красовались островерхие шапки из тонкого, узорчатого войлока. Хазары. Они стояли чуть в стороне, на небольшом возвышении, с холодной, надменной безучастностью наблюдая за суетой, их темные, раскосые глаза безошибочно оценивали каждого проходящего, словно высчитывая его стоимость и потенциальную выгоду.

Воздух здесь был густым, тяжелым и невероятно сложным по своему букету. Пахло дымом – не от одного костра, а от сотен очагов, пахло сырой речной рыбой, едким дегтем, хвойной смолой, кислым потом немытых тел, прелыми шкурами и чем-то резко кислым, напоминающим о гигантских чанах с квашеной капустой или забродившим хлебным суслом.

– Ну что, странник, – голос Хергрира, хриплый и властный, прозвучал прямо над ухом, заставив Игоря вздрогнуть и оторваться от гипнотизирующего зрелища. Конунг стоял рядом, положив руку на его плечо, его собственный взгляд скользил по знакомому берегу с привычной, почти отеческой владельческой уверенностью. – Впечатляет? Твое новое… пристанище? Дом родной.

Игорь лишь молча кивнул, снова уткнувшись взглядом в бурлящее поселение. Его аналитический ум, несмотря на первоначальный шок, уже автоматически, как мощный компьютер, работал, раскладывая этот кажущийся хаос на понятные структуры и системы. Он видел не монолит. Он видел сложное, пестрое, конфликтное лоскутное одеяло, сшитое грубыми нитками из разных культур и интересов.

Прямо у воды, вокруг самых крупных причалов для морских ладей, стояли крепкие, хоть и срубленные из бревен, добротные дома. Там сновали в основном варяги – рослые, широкоплечие, светловолосые, с обязательным оружием на виду – секирами на плечах, мечами на поясах. Их квартал. Их форпост. Дружина.

Чуть дальше, вдоль извилистых, утоптанных тысячами ног тропинок, теснились, лепились друг к другу десятки, если не сотни, приземистых курных изб-полуземлянок, наполовину вросших в землю. Их низкие, закопченные крыши, поросшие бурой травой и мхом, почти сливались с почвой, делая их похожими на гигантские грибы-дождевики. Это были славянские «концы», слободы. И даже отсюда, с реки, было видно, что они разные, неоднородные. У одних избы были побольше, дворы огорожены частоколом попроще, у других – беднее, меньше, убожее.

– Видишь тот мыс, что в реку вдается, будто палец? – Хергрир указал рукой на восточный край поселения, где мощная стена частокола уходила прямо в воду. – Там свои законы. Живут кривичи. Старейшина у них – Добрыня. Хитрый, как лис, и зубов у него не меньше. А там, – он махнул рукой в сторону противоположной возвышенности, где дым стелился особенно густо, – словене. Их старейшина, Вышата, мнит себя чуть ли не князем над всеми нами. Думает, его род самый древний и самый знатный.

Ладья с глухим, влажным стуком приткнулась к скрипящему бревенчатому настилу главной пристани. Хергрир первым, легко, как юноша, спрыгнул на берег, его люди, привычной толпой, потянулись за ним. Игорь последовал за ними, чувствуя, как под ногами упруго и нестабильно подрагивают скользкие от воды и грязи плахи. Земля. Твердая земля после долгих дней на воде. Но это не была знакомая земля. Это был новый, враждебный мир.

К ним уже подходили люди. Не случайная толпа зевак, а несколько мужчин, чья осанка и взгляды выдавали в них людей положения. Один, одетый небогато, но чисто и опрятно, с окладистой, тщательно расчесанной седой бородой и умными, быстрыми, все видящими глазами, кивнул Хергриру с легкой, почти незаметной улыбкой.

– С возвращением, конунг. Путь был удачным? Река не подкинула сюрпризов?

– Бывало и лучше, Лука, бывало и хуже, – отозвался Хергрир, но в его тоне не было фамильярности. Сквозь привычную суровость пробивалось уважительное, равноправное отношение. – Привез меха, бобровых да куних, немного воска. И… кое-что еще, поди, поинтереснее. – Он коротко бросил взгляд на Игоря, стоящего в двух шагах.

Лука, в свою очередь, окинул Игоря беглым, но на удивление цепким, сканирующим взглядом, мгновенно зафиксировав и нелепый оранжевый комбинезон, и усталое, но сосредоточенное лицо, и осанку человека, не привыкшего опускать голову. В его глазах не было ни тени удивления, ни капли суеверного страха. Лишь спокойная, деловая констатация факта: «новый, неизвестный элемент в сложном уравнении».

– Вижу, – произнес Лука нейтрально. – Поди, не простой гость? Не зверь лесной и не раб.

– Назовем его… ведающим странником, – сказал Хергрир, и в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая усмешка, понятная только им двоим. – Он найдет свое место. Или его найдут.

– Места тут у всех хватает, – философски, с расстановкой заметил Лука, поглаживая бороду. – Если знать, где искать. И кого спрашивать. Вышата, к слову, будет рад тебя видеть. Уже спрашивал о твоем возвращении.

– Вышата всегда чего-то хочет, – парировал Хергрир, и между двумя мужчинами пробежала незримая, но хорошо ощутимая искра взаимопонимания и скрытой игры. Они были опытными игроками за одним большим столом, но с абсолютно разными картами на руках и своими целями.

Игорь стоял немного в стороне, стараясь дышать ровно и впитывая эту сцену, как губка. Становилось ясно: Хергрира здесь уважали. Но не боялись слепо. Он был одним из сильных – может, даже одним из самых сильных. Но не первым. Не единственным. Здесь была своя сложная, многоуровневая иерархия, свои центры влияния и силы. Варяжская дружина во главе с Хергриром. Славянские старейшины вроде Добрыни и Вышаты. Влиятельные купцы-посредники вроде этого Луки. И где-то здесь, в тени больших домов и капищ, наверняка были и свои жрецы, свои хранители древних традиций и суеверий, свои тенистые фигуры.

Это был не город. Это был гигантский, шумный, опасный улей. И каждый в нем, от конунга до последнего раба, жалил по-своему, защищая свои интересы.

– Пойдем, – Хергрир вновь тронул Игоря за плечо, решительно выводя его из оцепенения. – Хватит глазами хлопать. Покажу, где мои люди стоят, где можно голову приклонить. А там… посмотрим, куда тебя пристроить, ведающий. Чем ты сможешь быть полезен в этом нашем Гнезде.

Они двинулись по узкой, немощеной, покрытой слоем вечной грязи улочке, петлявшей между темными, без окон, избами. Мимо них, не глядя, проходили женщины с громадными глиняными кувшинами на головах, полуголые, грязные дети гоняли скрюченной палкой деревянный обруч, какие-то бородатые мужики, сидя на завалинке, прервали свой неспешный разговор, чтобы проводить маленькую процессию Хергрира тяжелыми, оценивающими, ничего не выражающими взглядами. И везде – этот густой, непередаваемо сложный, сладковато-тошнотворный запах жизни, чужой, незнакомой, первобытной и откровенно пугающей.

Игорь шел, стараясь не отставать, и в его голове, поверх впечатлений, уже начинала складываться карта. Не карта улиц и переулков, а куда более важная – карта сил, интересов, скрытых страхов и явных амбиций. Он был здесь чужаком. Пешкой, только что введенной в игру. Но он уже понимал, усвоив горький опыт последних дней, главное: чтобы выжить в Гнезде, мало было просто быть полезным. Нужно было перестать быть пешкой. Нужно было найти свою, единственную клетку на этой гигантской, кровавой шахматной доске и начать делать собственные, обдуманные ходы. И первый, самый важный ход, от которого могла зависеть вся его будущая жизнь в этом мире, предстояло сделать прямо сейчас, в ближайшие часы.

*** ******

Хергрир пристроил Игоря в самом углу своей гридницы – большого, основательного сруба, прокопченного до черноты, служившего ему одновременно и домом, и штаб-квартирой, и арсеналом, и складом для самой ценной добычи. Воздух здесь был густым, почти вязким, насыщенным многолетними запахами древесного дыма, едкого дегтя, вареной баранины, кислого хлебного кваса и плотного, животного аромата десятков немытых за зиму мужских тел. Игорю, в знак особого расположения, выделили узкое место на полу у самой дальней стены, бросив охапку прелого, пахнущего пылью сена и потрепанную, линялую волчью шкуру, еще сохранившую острый, дикий дух леса. По местным, спартанским меркам – почти что роскошь.

На следующее утро его разбудили не привычные звуки утренней суеты, а приглушенные, но напряженные, как натянутая тетива, голоса. Гридница, обычно полупустая днем, сейчас была полна людей. Причем не только верных варягов Хергрира. Здесь были и другие – те, в чьих руках пульсировала иная, не военная власть.

Игорь, не открывая глаз, приподнялся на локте, делая вид, что еще спит, и начал наблюдать через узкие щелочки полуприкрытых век. В центре помещения, у догорающего очага, стоял Хергрир, мощными ладонями опираясь о грубо сколоченный дубовый стол, на котором виднелись глубокие зарубки – возможно, следы давних споров, разрешавшихся не только словами. Напротив него, по другую сторону стола, находились двое.

Первый – тот самый Вышата, старейшина словен, о котором с пренебрежительной усмешкой упоминал Хергрир накануне. Мужчина лет пятидесяти, но сохранивший осанку и властность, с длинной, тщательно расчесанной, как у патриарха, седой бородой и неподвижным, высеченным из камня лицом, на котором застыло выражение холодного достоинства. Он был одет в добротную, отбеленную льняную рубаху, подпоясанную узорчатым шелковым кушаком – явно заморским товаром, а на его мощной, еще не согбенной шее висела массивная, тяжелая серебряная гривна с замысловатым звериным орнаментом. Его поза, его взгляд, его каждое движение излучали уверенность, граничащую с откровенным, застарелым высокомерием.

Рядом с ним, на низкой скамье, сидел, вернее, съежился, словно стараясь занять как можно меньше места, другой старейшина – Добрыня, кривич. Невысокий, юркий, с живыми, бегающими, как у полевой мыши, глазами и редкой, клинышком, жидковатой бородкой. Он нервно потирал свои короткие, мозолистые пальцы, и его взгляд постоянно, с тревожной скоростью метался между неподвижной фигурой Хергрира и надменным профилем Вышаты, словно он пытался уловить малейший оттенок в их настроении, малейшую трещину в их непроницаемых масках.

– Повторяю в последний раз, Хергрир, – голос Вышаты был ровным, низким, без видимых эмоций, но в его глубине слышалось стальное, иссякающее терпение. – Мы не можем, да и не будем, платить тебе прежнюю дань. Урожай был скудным, земля не родила. Пушнины добыли мало – зверь ушел на север, спасаясь от голодных волков.

– Урожай был ровно таким же, как и всегда, Вышата, – парировал Хергрир, не двигаясь с места, его собственная неподвижность была куда опаснее истеричных криков. – А пушнину, что добыли твои молодцы, они предпочли снести прямиком к хазарским купцам. Я собственными глазами видел их тяжелую ладью у причала. И видел, что они грузили.