Текст книги "ИГОРЬ ВЕЩИЙ. Чертежи для княжества (СИ)"

Автор книги: Алексей Рассказов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 15 страниц)

– Хазары платят серебром! Твердой, звонкой монетой! – вклинился Добрыня, его тонкий, почти визгливый голосок резко контрастировал с баритонами двух гигантов. – А ты что даешь взамен? Железо, которое и так у нас кузнецы ковать умеют, да стеклянные бусы, что нашим женщинам уже надоели!

– Я даю вам спокойный сон, старик, – Хергрир медленно, словно поворачивая тяжелый жернов, перевел на него свой взгляд, и Добрыня съежился еще сильнее. – Когда на ваше селение ночью нападают дикие емь с севера, вы бежите не к хазарам за их серебром. Вы бежите сюда, ко мне. И мои воины проливают свою, северную кровь на вашей земле, чтобы ваши жены и дети не стали рабами в чужих краях. Разве эта уверенность не дороже любого серебра?

– Конечно, конечно, мы ни в коем случае не умаляем… – заспешил Добрыня, испуганно откидываясь назад, словно от взмаха меча. – Мы ценим твою защиту, конунг, как родную мать! Но и хазары… они ведь тоже сила, да какая! Если мы их ненароком обидим, они запросто перекроют все торговые пути по реке. И тогда мы все, от мала до велика, будем жевать одну кору да сосать лед зимой. Голод – не тетка!

– Мы платим и тем, и другим, – жестко, перебивая, сказал Вышата, его длинные, костлявые пальцы с такой силой сжали край стола, что костяшки побелели. – И это медленно, но верно разоряет нас, высасывает все соки. Нужно делать выбор. Определиться.

– Выбирать? – Хергрир плавно, как большой хищник, наклонился вперед, и его огромная тень накрыла Вышату, поглотив его фигуру. – Ты предлагаешь мне, Хергриру, сыну Эйрика, уйти? Добровольно оставить Гнездо, которое мы с моими людьми отстроили и защищали все эти годы? Или, может, ты предлагаешь послать прочь хазар с их серебром? Решай, старейшина. Я слушаю твой мудрый совет.

Наступила тяжелая, звенящая пауза, в которой было слышно лишь потрескивание углей в очаге и сдавленное дыхание Добрыни. Вышата не моргнул, сохраняя ледяное спокойствие, но Игорь, пристально наблюдавший, заметил, как дрогнул и задрожал мелкий мускул у него на щеке. Добрыня замер, полностью затаив дыхание, превратившись в слух и зрение. Языковой барьер для Игоря все еще существовал – многие слова, обороты, ускользали от понимания. Но язык тела, мимики, интонаций был красноречивее любых словарей. Вышата – это жадность и гордыня, прикрытые тонкой, но прочной маской патриархального достоинства. Добрыня – это вечный, приспособленческий страх и желание выгадать, увернуться от прямого удара, сохранив свое. Хергрир – это голая, первозданная, уверенная в себе сила, готовая в любой миг, без лишних слов, превратиться в сокрушительное насилие.

*«Это не племя»,* – пронеслось в голове Игоря с кристальной, ошеломляющей ясностью. Он смотрел на этих троих мужчин, олицетворяющих три разных, но сплетенных в один тугой узел центра силы. Варяжская дружина, обеспечивающая военную безопасность и порядок. Славянская родоплеменная знать, контролирующая землю, людей и основные ресурсы. И внешний, могущественный игрок – Хазарский каганат, дергающий за экономические ниточки, управляющий торговлей. *«Это прото-государство. Самый ранний, самый уродливый, кровавый зачаток. Они уже интуитивно понимают, что вместе, в этой конфигурации, они сильнее и жизнеспособнее, но еще не научились делить власть, не выработали институтов. Каждый тянет одеяло на себя, к своей пещере».*

– Я не предлагаю тебе уходить, конунг, – наконец выдавил из себя Вышата, и каждое слово далось ему видимым усилием. – Я предлагаю… пересмотреть условия нашего договора. Снизить дань. Хотя бы на треть. Чтобы мы могли продолжать торговать с хазарами и при этом не разориться вконец. Чтобы наши дети не пухли с голоду.

– А мои воины? – Хергрир усмехнулся коротким, сухим, как удар камня о камень, звуком. В его глазах не было и тени веселья. – Они что, будут питаться одним воздухом да твоими добрыми словами? Они пришли сюда за богатством и славой, старик. Не за похвальными грамотами и благодарностями.

– Может… может, стоит сходить в поход? – робко, словно пробуя язык на вкус, предложил Добрыня. – На тех же самых емь, что нас беспокоят? Заберем у них накопленную пушнину, захватим скот… и тогда, глядишь, и дань будет платить проще, и хазарам отстегнуть сможем…

– Чтобы они, озлобившись, через месяц пришли с ответным визитом, вдвое сильнее, и спалили дотла все твои амбары и закрома? – Хергрир покачал головой, и в его движении читалась усталость от необходимости объяснять очевидное. – Нет. Мы здесь для защиты. Мы не нападаем первыми без веской причины. Это мое правило. Основа, на которой все здесь держится.

*«Правило»,* – мысленно, как эхо, повторил Игорь. *«Он уже устанавливает правила. Примитивные, основанные на силе, но правила. А они… они их оспаривают, пытаются гнуть под себя. Это и есть политика в ее зародышевой форме. Голая, примитивная, но уже политика. Борьба за перераспределение ресурсов и полномочий».*

Внезапно его взгляд, блуждающий по затемненным углам гридницы, упал на знакомую фигуру. Лука, тот самый купец с пристани, стоял в глубокой тени, у самого входа, молча, как тень, наблюдая за разворачивающимся спором титанов. Его лицо, освещенное прыгающими отблесками огня, было абсолютно невозмутимым, отрешенным, но в глубине его умных, пронзительных глаз Игорь уловил легкое, едва заметное презрение дельца, смотрящего на дикарей. Для него, человека, чьим единственным настоящим богом была чистая, приумноженная выгода, эта возня была пустой, иррациональной тратой времени. Ему были нужны стабильные, предсказуемые поставки меха и воска, безопасные, свободные от разбоя речные пути. А кто именно будет обеспечивать эту стабильность и безопасность – Хергрир со своей дружиной, Вышата со своими родичами или даже сами хазары, поставив сюда своего наместника, – было для него вопросом сугубо второстепенным, техническим.

*«И я здесь»,* – подумал Игорь, и его сердце на мгновение сжалось в ледяной комок от полного, абсолютного осознания собственной уязвимости и ничтожности. Он был здесь никем. Пылинкой, занесенной случайным ветром. Его судьбу, его завтрашний день, право на жизнь и глоток воды, сейчас решали эти троя мужчин, даже не подозревая о его существовании, не ведая, что он лежит тут и слушает.

Но затем холодная, аналитическая, инженерная часть его натуры, та, что всегда брала верх в критических ситуациях, перехватила инициативу у паники. Он смотрел на эту систему – хрупкую, неустойчивую, полную внутренних противоречий и взрывоопасных напряжений. Систему, которую можно было легко сломать одним неверным движением, одним ударом меча. Или которую можно… улучшить. Настроить. Сделать более эффективной и, следовательно, более мощной.

*«Зачаток»,* – снова подумал он, и в эту мысль, как первый луч солнца в темницу, вкралось новое, незнакомое ощущение. Не страха, а… жгучего, холодного интереса. Возможности. *«Они спорят о дани, о мехах, о серебре. Они сражаются за крохи, за передел уже существующего пирога. Они не видят, не могут видеть, что настоящая, непреходящая сила не в этом. Она – в знаниях. В эффективности. В организации. В том, чтобы сделать так, чтобы одного вложенного усилия, одной единицы ресурса хватало на десять единиц результата. Они мыслят категориями дележа. А я… а я могу научить их, как испечь сам пирог. Вдесятеро больше. И тогда их споры потеряют всякий смысл».*

Он посмотрел на Хергрира, отстаивающего свою долю силой и угрозами. На Вышату, цепляющегося за свою традиционную власть с упрямством обреченного. На Добрыню, мечущегося между двумя огнями в поисках сиюминутной выгоды.

*«Я могу стать для этой примитивной, но живучей системы своеобразной стволовой клеткой»,* – промелькнула в голове дерзкая, почти безумная, но невероятно соблазнительная мысль. *«Той единственной, уникальной клеткой, из которой может вырасти что-то совершенно новое, более сильное, более жизнеспособное. Или…»* Его взгляд снова, уже с иным чувством, скользнул по их лицам, по этому шаткому, зыбкому равновесию, держащемуся на страхе, жадности и взаимной необходимости. *«…или раковой опухолью, что медленно, но верно сожрет их изнутри, чтобы выжить самому, чтобы стать этим новым организмом».*

Хергрир резко, словно пружина, выпрямился во весь свой громадный рост, с грохотом положив ладони на стол.

– Решайте. Я жду вашего ответа до заката. Прежняя дань, в полном объеме. Без обсуждений. Или… – он сделал паузу, давая словам впитаться, как яду, – …ищите себе других защитников. Или пытайтесь договориться с одними лишь хазарами. Искренне желаю вам удачи в этом предприятии.

Он развернулся и, не оглядываясь, тяжелыми, уверенными шагами вышел из гридницы, оставив двух старейшин в гробовом, давящем молчании. Добрыня тут же, испуганно залопотав что-то несвязное, засеменил вокруг Вышаты. Тот же продолжал стоять недвижимо, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, его взгляд был устремлен в пустоту, в одну точку на стене, но Игорь видел – за этим каменным фасадом клокочет и бурлит целый котел холодного расчета, униженной гордости и злобы.

Игорь медленно, стараясь не производить ни звука, лег обратно на свою жесткую волчью шкуру, закрыв глаза. Теперь он понял правила самой первой, самой важной игры, в которую ему предстояло сыграть в Гнезде. И он уже знал, чувствовал это каждой клеткой своего существа, что не будет в ней пассивной пешкой, разменной монетой. У него было оружие, которого они не понимали и потому не могли оценить. И он только начинал, по крупицам, понимать, как и когда его следует применить.

Глава 7. Бремя чужой крови

На следующее утро, когда первые лучи солнца едва пробивались сквозь закопченное волоковое окно гридницы, Игорь застал Хергрира за одиноким завтраком. Конунг, сидя на своем месте во главе стола, методично разламывал пальцами куски копченой оленины и запивал их густым, темным, как деготь, пивом из массивного рога, окованного серебряными полосами. Он смотрел на Игоря поверх края сосуда, и в его взгляде не было ни тени удивления, ни даже простого любопытства – лишь привычная, настороженная оценка.

– Хергрир, – начал Игорь, останавливаясь в двух шагах от стола и тщательно подбирая слова в своем еще скудном лексиконе. Язык все еще оставался крепкой стеной, но самые простые, базовые просьбы он уже мог сформулировать. – Мне нужно… кузница. Показать. Посмотреть.

Хергрир медленно, с наслаждением глотнув пива, опустил рог на стол с глухим стуком. Его взгляд, до этого рассеянный, стал тяжелым и пристальным, словно нащупывающим скрытый смысл.

– Кузница? – переспросил он, растягивая слово. – Тебе оружие нужно? Доспех? – Он намеренно окинул взглядом Игоря в его потрепанном, выцветшем оранжевом комбинезоне, давая понять всю нелепость такого предположения. – Не по тебе будет, странник. Тяжело.

– Не оружие, – покачал головой Игорь, сохраняя спокойствие. – Посмотреть. Я… могу помочь. Сделать лучше.

В глазах Хергрира, в их холодной, морской синеве, мелькнула и погасла та самая искра расчетливого, хищного интереса, что он проявлял к нему на пристани.

– Помочь? – он произнес это слово с легким, почти незаметным вызовом. – Чем ты можешь помочь Булату? Он кует здесь, в Гнезде, двадцать зим, если не больше. Его клинки гнутся, но не ломаются. Лучше него от устья Волхова до Ладоги никто не работает.

– Может, есть лучше, – мягко, но с непоколебимой уверенностью парировал Игорь. Он не спорил, он констатировал. – Покажи. Увидишь.

Хергрир помолчал, его пальцы медленно выбивали неспешный ритм по дубовому столешнице. Наконец, он коротко, по-деловому кивнул и тяжело поднялся из-за стола.

– Ладно, странник. Пойдем, покажу. Посмотрим, что ты там такое «увидишь», чего не видят глаза старого Булата.

Кузница Булата стояла на самом отшибе поселения, у самого частокола, подальше от жилых изб с их соломенными, вечно сухими и готовыми вспыхнуть крышами. Еще за десяток шагов до низкого, почерневшего от копоти сруба Игоря ударил в нос знакомый, но куда более едкий, плотный и примитивный запах – древесный уголь, раскаленный докрасна металл, едкая гарь, человеческий пот и паленая шерсть. Воздух буквально дрожал и гудел от тяжелых, ритмичных, как сердцебиение великана, ударов молота о наковальню.

Внутри было душно, жарко и темно, как в преисподней. Горело несколько горнов, их неровное, багровое пламя выхватывало из полумрака закопченные, блестящие от пота и сажи торсы подмастерьев, их напряженные лица. В центре этого ада, у массивной наковальни, вбитой в утрамбованную землю пола, стоял сам Булат. Мужчина лет пятидесяти, но казавшийся высеченным из одного куска гранита. Его длинные, седые, опаленные тысячами искр волосы и борода сливались в единое целое с закопченным лицом. Его могучие руки, с жилами, похожими на закрученные якорные канаты, сжимали рукоять тяжелого кузнечного молота. Он работал в паре с одним из подмастерьев, который бил по заготовке кувалдой, а Булат точными, выверенными ударами направлял раскаленный докрасна брусок железа, придавая ему форму будущего топора. Каждый удар отдавался в костях глухим, сокрушительным звоном, заставляя вибрировать не только земляной пол, но и воздух в легких.

Игорь остановился на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку, разрываемому лишь багровыми всполохами горнов. Его взгляд, привыкший вычленять суть из хаоса, сразу же нашел то, что искал. Сыродутный горн. Примитивная, грубо сбитая из глины и камня печь с отверстием сверху для загрузки и сбоку для подачи воздуха. Уголь. Деревянные, обитые кожей мехи, которые, обливаясь потом, качал худой, исхудалый подросток. Эффективность такой конструкции была чудовищно, катастрофически низкой. Игорь почти физически чувствовал, как большая часть драгоценного тепла уходит впустую, в окружающий воздух, металл плавился плохо, неравномерно, на выходе получалась крица – пористая, губчатая, хрупкая масса железа, напитанная примесями шлака, которую потом приходилось долгими часами, днями, проковывать, выбивая из нее окалину, тратя силы и уголь.

Булат, закончив очередной цикл и бросив заготовку обратно в горн, чтобы она снова накалилась, отложил молот и, заметив в дверном проеме фигуру Хергрира, кивнул ему, вытирая лицо и шею грязной, промасленной тряпицей.

– Конунг. Честь твоему дому и твоему очагу. Пришел проверить новый заказ? Секиры для твоих берсерков будут готовы к полнолунию, как и договаривались.

– Не торопись, Булат, – ответил Хергрир, останавливаясь в шаге от раскаленного горна. – Привел к тебе гостя. Моего… ведающего странника. Хочет посмотреть на твое ремесло. Говорит, может быть полезен.

Булат перевел взгляд на Игоря. Его глаза, маленькие, глубоко посаженные и пронзительные, как шило, сузились до щелочек. В них не было ни любопытства, ни гостеприимства. Лишь холодное, профессиональное, выстраданное за долгие годы недоверие ко всякому, кто совал нос в его святая святых.

– Что ему тут смотреть? – проворчал он, и его голос был похож на скрежет железа по камню. – Место грязное, дымное. Не для праздных зрителей. Мешаться под ногами будут.

Игорь не стал ничего говорить в ответ. Он молча прошел мимо него, к грубо сколоченному из неструганых досок столу, где в хаотичном порядке лежали готовые и почти готовые изделия – ножи, наконечники для стрел и копий, рабочие и боевые топоры. Он взял в руки один из топоров, почувствовав его вес и баланс. Сталь была неплохой для кузнечной сварки, но до идеала ей было как до луны. Невооруженным глазом были видны ржавые, бурые прожилки шлака, неоднородная, слоистая структура металла, говорящая о низкой температуре плавки и плохой проковке.

Булат наблюдал за ним, сложив свои мощные, покрытые старыми ожогами руки на груди. Его молчание, его вся поза были красноречивее любых слов и угроз.

Игорь так же молча положил топор на место. Затем он наклонился, подобрал с пола обломок обугленной палки и, стерев ею пыль и угольную крошку с небольшого участка утрамбованной земли, начал рисовать.

Сперва он схематично, но узнаваемо изобразил знакомый сыродутный горн. Булат, наблюдавший за этим, презрительно фыркнул.

– Это я и сам, с закрытыми глазами, умею. Невелика хитрость.

Но Игорь не остановился, не среагировал. Рядом с первой, примитивной схемой он начал выводить контуры другой, более сложной конструкции. Более высокая, вертикальная, цилиндрическая печь. Толстые, многослойные стенки из огнеупорной глины. Отдельная, герметичная камера для послойной загрузки угля и железной руды. В нижней части – несколько симметрично расположенных отверстий для фурм, медных или глиняных труб, подводящих воздух.

Булат смолк. Его насмешливое, высокомерное выражение лица медленно угасло, словно смытое невидимой рукой, сменившись настороженным, пристальным, почти гипнотическим вниманием. Он невольно сделал шаг вперед, потом еще один, и вот уже стоял рядом, не сводя глаз с магических линий, проступающих на грязном полу.

– Что это? – спросил он, и в его всегда хриплом, как у ворона, голосе уже не было и тени ворчливости или раздражения. Было чистое, неподдельное, детское любопытство, смешанное с изумлением. – Что за башня?

– Домница, – ответил Игорь, тыча обугленным концом палки в центр схемы. – Железо… сталь… плавится. Совсем. Льется. Как вода на огне. Чище. Сильнее. Без шлака.

Он провел несколько линий от фурм к большому кругу, изображающему мощные мехи.

– Воздух. Много. Сильный. Постоянно. Дуть всегда. Без остановки.

Булат медленно, как бы преодолевая невидимое сопротивление, присел на корточки рядом с рисунком, его огромное, могучее тело вдруг казалось сгорбленным под тяжестью увиденного. Его корявый, покрытый старыми ожогами и шрамами палец медленно, почти благоговейно, повторил контуры домницы, обвел фурмы.

– Высота… – пробормотал он себе под нос, его мозг, отточенный годами практики, уже начал просчитывать. – Тяга… самотеком… будет сильная, очень… Руда и уголь сверху… подаются постепенно… сами… – Он вдруг резко поднял на Игоря взгляд, и в его глазах, обычно таких колючих, горел уже не скепсис, а жадный, технический, инженерный азарт, тот самый, что движет всеми первооткрывателями. – А подача воздуха? Эти мехи… – он с раздражением махнул рукой в сторону задыхающегося, изможденного подростка, качающего ручные мехи, – слабые, никуда не годятся. На такую печь… не хватит. Ни за что не хватит.

– Меха. Больше, – твердо сказал Игорь, жестом изображая нечто крупное, мощное. – Сильнее. Не человеком. Водой. Или… колесом. Большим.

Он дорисовал рядом с печью большое, лопастное водяное колесо и систему деревянных шестерен и передач, соединяющих его с гигантскими, коровьими мехами.

Булат замер, уставившись на схему. Он видел уже не просто линии, начерченные палкой на земле. Он видел идею. Принцип. Гениальную простоту. Он, как и Игорь, был инженером в душе, пусть и не знал такого слова. Он видел не просто повышение эффективности, он видел красоту нового, совершенного процесса. Возможность получить то, что раньше было недостижимо, почти волшебно – настоящий, жидкий, чистый, как слеза, металл, льющейся в форму.

Он медленно, с трудом поднялся, его могучее тело, всегда такое прямое и уверенное, вдруг показалось Игорю немного ссутулившимся, но не от возраста или усталости, а от тяжести открытия, от осознания масштаба. Он смотрел на Игоря, но видел уже не чужака в диковинной одежде. Его взгляд был обращен куда-то внутрь, к самому знанию, к той бездне возможностей, что оно открывало.

– Откуда… – он начал и запнулся, перевел потерянный взгляд на Хергрира, стоявшего в стороне с каменным, нечитаемым лицом, потом снова уставился на Игоря. – Откуда ты это знаешь? Кто тебя научил?

Игорь лишь слегка пожал плечами, сохраняя маску отстраненного безразличия. Он не мог рассказать про университетские курсы, про учебники, про промышленные комбинаты.

– Я видел, – коротко и безапелляционно ответил он.

Булат покачал своей седой, львиной головой, и в его глазах читалось нечто большее, чем простое уважение. Почти благоговение перед носителем тайного знания.

– Никто не видел такого. Никто и никогда. Это… – он снова махнул рукой, охватывая всю свою дымную, пропахшую гарью кузницу, все свои двадцать лет труда, – это против природы. Против самой сути. Железо не должно течь. Оно должно коваться. Молотом. Силой рук.

– Может течь, – тихо, но неумолимо возразил Игорь. – Если знать как. Если понять.

Он бросил обугленную палку на землю. Его первая, импровизированная лекция по основам металлургии была окончена. Семя было брошено в почву.

Булат еще несколько секунд стоял, не двигаясь, уставившись на рисунок, словно боясь, что он исчезнет, растворится, как мираж. Потом резко, с внезапной решимостью, повернулся к Хергриру.

– Конунг. Мне нужно. Сейчас. Глина, огнеупорная глина. Дерево, бревна, много. Камни. Люди. Сильные, не лентяи. Много людей. Я буду строить. Эту… домницу.

Хергрир, наблюдавший за всей сценой от начала до конца с невозмутимым, как у скалы, лицом, медленно, веско кивнул. Он все понял без лишних слов. Он видел, как изменился, как переродился на его глазах Булат. Как самый упрямый, независимый и гордый человек во всем Гнезде, человек, которого нельзя было сломить силой или угрозами, сломался и преклонился перед знанием, которое принес этот загадочный странник.

– У тебя будет все, что нужно, Булат, – сказал Хергрир, и его голос звучал ровно и спокойно, но Игорь, уже научившийся слышать оттенки, уловил в нем легчайший, но отчетливый оттенок триумфа и удовлетворения. – Распорядись.

Булат лишь коротко кивнул, и, не глядя больше ни на кого, снова присел перед магическим рисунком, водя своими грубыми пальцами по линиям и что-то быстро, взволнованно бормоча себе под нос, просчитывая размеры, количество материалов, последовательность работ.

Игорь почувствовал, как Хергрир кладет ему на плечо свою тяжелую, как молот, ладонь.

– Пойдем, ведающий, – сказал конунг, и в его обычно жестком, отрывистом тоне впервые за все время прозвучало нечто, отдаленно напоминающее настоящее, неподдельное уважение. – Похоже, ты только что купил себе не просто место под этой крышей. Ты купил себе целое будущее в Гнезде. И заплатил за него дорого. Очень дорого.

Игорь молча последовал за ним на яркий, слепящий после полумрака кузницы свет, оглянувшись на последний раз. Булат все так же сидел на корточках, его могучая, широкая спина была обращена к ним, а все его внимание, вся его душа были безраздельно поглощены схемой, нарисованной на грязном, утоптанном полу. Он смотрел на нее не как на простой чертеж. Он смотрел как на откровение. Как на новую священную книгу своего ремесла, первую страницу которой только что перевернули перед ним.

*** ******

Спустя несколько дней после судьбоносного визита в кузницу Булата, Игорь вновь оказался на главной торговой площади Гнезда, этом вечно кипящем котле жизни, где сталкивались интересы, культуры и кошельки. Он уже начал понемногу осваиваться в этом хаосе, научился отфильтровывать назойливые взгляды и приглушенные перешептывания, идущие за его спиной. Его оранжевый комбинезон, хоть и выцветший до блекло-рыжего оттенка, покрытый пятнами грязи и сажи, по-прежнему делал его чужаком, но теперь уже не безликой диковинкой. В шепоте, что следовал за ним по пятам, слово «ведающий» слышался все чаще, постепенно вытесняя безликие «странник» или «чужеземец». Он обретал имя. Репутацию.

Он бродил между рядами, наблюдая за примитивной, но яростной экономической жизнью рынка. Вот торгуются за мешок соли, вот меняют зерно на вяленую рыбу, вот рослый варяг с медвежьей проседью в рыжей бороде показывает местным девкам привезенные из-за моря стеклянные бусы – те ахают, хихикают, пряча улыбки в ладонях. Все как везде и всегда, думал Игорь. Примитивнее, грубее, пахнущее потом и навозом, но суть та же: спрос, предложение, обмен.

Именно здесь, у лотка с грубо выделанными кожаными изделиями, его внимание, обычно скользящее по общему плану, привлекло резкое, хаотичное движение. Это была не торговля. Нечто иное, темное и беспощадное.

Кучка людей – человек десять-двенадцать – сбилась в тугой, недобрый комок вокруг чего-то, вернее, вокруг кого-то. Послышались гневные, хриплые крики, потом – глухой, влажный удар плоти о плоть, и одобрительный, звериный рев толпы.

– Вор! Гад ползучий! Сука подзаборная! – выкрикивал кто-то сиплым, сорванным голосом.

– Отцовский кошель обчистить решил! Да я тебя самого на ремни пущу, тварь!

Игорь, движимый неприятным, щемящим предчувствием, подошел ближе, встал на цыпочки, чтобы заглянуть в самый эпицентр этой людской воронки, всасывающей в себя всю окружающую агрессию.

На земле, прижавшись спиной к огромному, грязному колесу телеги, сидел, а вернее, съежился, парень. Лет семнадцати, не больше. Худой, тщедушный. Лицо его было мертвенно-бледным, испачкано в грязи и запекшейся крови из разбитой в кровь губы. Простые посконные порты и рубаха были порваны в нескольких местах. Но не это привлекло внимание Игоря, заставив его сердце на мгновение сжаться. Его глаза. Широко раскрытые, неестественно большие, полные не вины или раскаяния, а чистого, животного, бездонного ужаса, идущего из самых глубин души. Он смотрел на своих обвинителей, словно видел не людей, а демонов, явившихся из преисподней, чтобы забрать его душу.

– Не я… – пытался он выкрикнуть, но его голос, сорванный и хриплый, срывался на шепот, тонущий в рёве разъяренной толпы. – Клянусь Перуном, клянусь Велесом, не я брал! Это подстава!

– Врешь, сучонок! Врешь, как сивый мерин! – здоровенный, бородатый детина в засаленном тулупе и с лицом, раскрасневшимся от ярости, пнул его тяжелым сапогом в бок. Парень скорчился от боли, издав короткий, придушенный стон, беспомощно пытаясь прикрыть голову руками.

Игорь почувствовал, как что-то холодное и тяжелое, как речной булыжник, поворачивается у него в животе. Он инстинктивно оглянулся, ища в толпе хоть один сочувствующий взгляд. Люди вокруг смотрели с разными выражениями – кто-то с праведным, ханжеским гневом, кто-то с мрачным, уставшим одобрением, кто-то с простым, тупым, кровожадным любопытством. Никто не собирался вмешиваться. Это было зрелище. Своего рода развлечение.

И в этот момент он заметил Хергрира. Конунг стоял в паре десятков шагов, у лавки торговца оружием, и спокойно, безмятежно обсуждал что-то с хозяином, взвешивая в руке тяжелый боевой топор. Его взгляд, холодный и отстраненный, на секунду скользнул по сцене самосуда, и он, не моргнув глазом, не изменившись в лице, плавно отвернулся, продолжая разговор. Чужой славянский спор. Не его дело. Не его юрисдикция. Не его головная боль.

И это спокойное, равнодушное отведение глаз, эта молчаливая констатация «не мое» возмутили Игоря, всколыхнули в нем какую-то темную, забытую струну, куда сильнее, чем истеричная злоба толпы. Здесь не было правосудия. Не было даже попытки разобраться. Был примитивный сведение счетов. Или, что еще хуже, – жестокое, будничное развлечение, способ скоротать серый день.

И тут парень на земле, отчаявшись, потеряв последнюю надежду, поднял голову, и его взгляд, полный слез и ужаса, на секунду, чисто случайно, встретился с взглядом Игоря. В этих глазах был не просто страх перед болью. Была немая, отчаянная, предсмертная мольба. Последняя просьба о помощи, брошенная в равнодушную пустоту, единственная соломинка, за которую некому было ухватиться.

И Игорь, к собственному глубочайшему изумлению, почувствовал, как его ноги сами, помимо воли, несут его вперед, расталкивая чужие плечи. Он не думал о последствиях. Не рассчитывал выгоду или риски. Им двигала та самая холодная, праведная ярость, что поднималась в нем всегда при виде вопиющей несправедливости и тупой, стадной жестокости. Той самой, что заставляла его на платформе рвать и метить на нерадивых подрядчиков, грозящих жизням людей.

Он резко, почти грубо, расталкивал плечом людей, входя в центр круга, в самое пекло.

– Хватит, – сказал он, и его голос, негромкий, но сдавленный от внутреннего напряжения, прозвучал неожиданно властно и громко в общем гаме.

Толпа на мгновение ахнула и смолкла, удивленно уставившись на него, на это оранжевое пятно, посмевшее нарушить их ритуал. Детина в тулупе обернулся, нахмурив свои густые, сросшиеся брови.

– А тебе какое дело, пестряк проклятый? Иди своей дорогой, пока цел. Не в свое дело не суйся.

– Я сказал, хватит, – повторил Игорь, его взгляд, холодный и острый, как скальпель, упал на лежащего, трясущегося парня, потом снова, с немым вызовом, на обидчика. – Он мой.

Эти два слова, произнесенные с ледяной, не допускающей возражений уверенностью, повисли в воздухе, как удар клинка. «Он мой». Не «отпустите его». Не «что здесь случилось?». Простая, примитивная констатация права собственности. Язык силы и власти, который здесь, в Гнезде, понимали без перевода лучше всего.

Детина явственно смутился. Он видел этого человека раньше. С ним рядом неотлучно был сам Хергрир. О нем по всему поселению ходили самые невероятные слухи. Ведающий. Колдун, что нашел воду одним лишь взглядом и укротил огонь в своей ладони. С таким шутки плохи.

– Твой? – переспросил он, неуверенно и растерянно. – Он… он у меня кошель стащил! Мой кошель!

– Сколько? – резко, как удар кнута, спросил Игорь.

– Что?

– В кошеле. Сколько было? Назови сумму.

Детина замялся, его глаза забегали.

– Я… не считал. Много! Много серебра!

– Значит, не знаешь точно, что у тебя украли, – парировал Игорь, и в его голосе зазвучали знакомые, убийственные логические нотки. – А раз не знаешь – как можешь с такой уверенностью обвинять? Может, ты его сам где-то обронил. Ищешь виноватого.

В толпе, уже начавшей скучать от однообразия избиения, послышался сдержанный, одобрительный смешок. Логика была железной, неопровержимой и била точно в цель.

В этот момент к ним, наконец, подошел Хергрир. Он не выглядел довольным, его лицо было темным и нечитаемым.

– Проблема, странник? – спросил он коротко, его тяжелый взгляд скользнул по детине, и тот невольно отступил на шаг, будто отшатнувшись от раскаленного металла.

– Нет проблемы, – ответил Игорь, не отводя глаз от обвинителя. – Этот человек ошибся. Парень – мой. Он мне должен. И пока он не отработает свой долг до последней крупицы, его никто не тронет. Так?

Он посмотрел прямо на Хергрира. Это был не вопрос. Это была просьба, нет, требование о публичном подтверждении его статуса, его права на защиту. Хергрир помедлил, его мозг молниеносно взвешивал все за и против. С одной стороны – нежелательное вмешательство в тупые разборки местных. С другой – публичная демонстрация того, что его люди, его «ведающий», находятся под его личной защитой. И, следовательно, его собственный авторитет.