Текст книги "ИГОРЬ ВЕЩИЙ. Чертежи для княжества (СИ)"

Автор книги: Алексей Рассказов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 19. Пепел победы.

Четвертый день осады впился в стены Гнезда железными когтями. Хазары, обезумевшие от непривычных потерь и унизительных тактических поражений, шли на приступ с мрачной, безрассудной решимостью. Они оставили попытки взять городище хитростью – теперь их оружием была грубая, подавляющая сила. Основной удар, как и предвидел Игорь, пришелся на центральные, самые мощные ворота.

Гулкий, мерный стук разносился по всему поселению. Огромный таран, сколоченный из ствола векового дуба и окованный ворванами из трофейных доспехов, с методичной жестокостью долбил в дубовую преграду. С каждым новым ударом массивные створки, казавшиеся прежде несокрушимыми, с треском подавались внутрь, и сквозь щели уже был виден свирепый оскал атакующих.

Игорь находился на просторной площадке над воротами – лучшем месте для руководства обороной этого ключевого участка. Воздух вокруг него гудел от пролетающих стрел, словно разъяренный рой. Рядом, прижавшись к надежному брустверу, стоял Ратибор. Его лицо, еще не оправившееся от прошлого ранения, было бледным, но глаза горели твердой решимостью. Он стал тенью учителя, его руками и голосом, готовый в любую секунду броситься исполнять приказ или принять удар.

– Смолу! Лей на таран и на тех, кто его несет! – хрипло кричал Игорь, его голос срывался от едкого дыма и многодневного напряжения. – Не дать им ритма!

В этот самый миг, будто в ответ на его команду, из плотных вражеских рядов вылетела стрела. Но не простая, а выпущенная из мощного, композитного лука – оружия опытного лучника-снайпера. Она пролетела над головами сражающихся, прошила узкую бойницу и с глухим, влажным стуком вонзилась в грудь Ратибору, чуть выше того самого, едва зажившего шрама от сабли хазарского командира.

Парень не вскрикнул. Он лишь коротко, сдавленно ахнул, словно у него внезапно отняли весь воздух, и медленно, будто в тяжком сне, осел на колени. Его широко раскрытые глаза были полны не столько боли, сколько глубочайшего изумления – он смотрел на Игоря, словно спрашивая: «Как? Почему опять?». Алая, горячая кровь хлынула из раны, мгновенно заливая его посконную рубаху и окрашивая деревянный настил под ним.

– РАТИБОР!

Игорь забыл про всё. Исчез грохот битвы, треск ломающегося дерева, крики сражающихся. Весь мир сузился до искаженного страданием лица ученика и этого ужасающего, все расширяющегося багрового пятна. Холодная расчетливость, руководившая им все эти дни, та самая, что позволила отбить три штурма, испарилась, сожженная в горниле слепой, всепоглощающей ярости.

Он рывком подхватил Ратибора на руки и оттащил в глухое укрытие, за массивный деревянный щит, приставленный к стене.

– Держись! – прохрипел он, сдирая с себя край плаща, чтобы заткнуть рану, но сам не верил в свои слова. Удар был точным и смертельным. Он видел это по бледности лица и стекленеющему взгляду.

Подняв голову, Игорь увидел, что ситуация у ворот стала критической. Хазары, ободренные успехом своего лучника и видя ослабление командования, яростно ломились вперед. Таран бил с новой силой. Его ярость, искавшая выхода, нашла его.

Он рванулся к ближайшей торсионной катапульте, грубо оттолкнув уставший, измотанный расчет.

– Прочь все! Дайте мне!

Он сам встал к наводящему механизму. Его пальцы, привыкшие к ювелирной точности расчетов, теперь дрожали от бешенства. Он не вычислял угол и дальность. Он чувствовал их. Его взгляд, горящий холодным огнем, был прикован к гуще врагов у тарана, к тому месту, откуда пришла смерть.

– Заряжай! Камень! Самый тяжелый, какой есть! – его голос гремел, заглушая грохот сражения.

Огромный, неровный булыжник с трудом уложили в пращу. Игорь лично выставил угол, его руки работали быстро и резко.

– Огонь!

Снаряд с глухим стоном сорвался с платформы и по крутой навесной траектории врезался точно в центр скопления хазаров у тарана. Раздался оглушительный, кошмарный хруст ломающихся костей и доспехов. На мгновение воцарилась тишина, а затем таран замер, придавленный телами и обломками.

– Все катапульты! Сюда! – его команда рубила воздух, как топор. – Бочки со смолой, камни, всё что есть! Бить по площадям! Хергирр! К воротам! Готовь дружину к вылазке! Сейчас же!

Он обрушил на узкий участок перед воротами весь оставшийся арсенал. Горящая, липкая смерть полилась с неба, тяжелые камни и мешки с песком крушили все на своем пути. Он создал на маленьком клочке земли самое настоящее пекло, выжигая саму возможность штурма.

И когда хазары, деморализованные этим адом, в панике отхлынули от ворот, а их строй превратился в неорганизованную толпу, Игорь поднялся во весь рост на парапете. Его простреленный стрелами плащ развевался за спиной, как боевое знамя. Он крикнул так, что его было слышно в каждом уголке обороны:

– ХЕРГИРР! ВОРОТА! ВСЯ ДРУЖИНА! ВПЕРЕД! РУБИТЬ ВСЕХ!

Изнутри сорванные с массивных петель ворота с оглушительным грохотом рухнули. И из образовавшегося проема, с тихим, зловещим лязгом стали о каменную насыпь, хлынула стальная река. Дружина Хергирра. Они не издавали боевых кличей. Они шли молча, неся на плечах свои знаменитые секиры, и в их глазах горела та же самая, холодная и беспощадная ярость, что и в глазах их вдохновителя.

Деморализованные «чародейством», оглушенные градом снарядов и видом своих разбитых товарищей, хазары не выдержали этого последнего, сокрушительного удара. Их строй рассыпался, как гнилая ткань. Первые ряды дрогнули и побежали, увлекая за собой остальных в паническом, беспорядочном бегстве к спасительным ладьям.

Победа была полной и безоговорочной. Но Игорь не видел отступающего врага, не слышал зарождающихся ликующих криков. Он уже стоял на коленях в своем укрытии, прижимая окровавленные ладони к страшной ране на груди Ратибора, пытаясь остановить жизнь, которая с каждым мгновением ускользала от него. Цена крови, заплаченная за эту победу, оказалась неподъемно высокой. Он выиграл битву, но проигрывал нечто неизмеримо большее.

*** *** ***

Утро пришло серое и сырое, будто сама природа не могла смириться с жестокостью людской. Низкое небо давило на землю свинцовыми тучами, а с реки поднимался холодный, промозглый туман, смешиваясь с едким дымом от догоравших хазарских осадных орудий. На площади, где еще вчера гремели взрывы и стоял оглушительный грохот сражения, теперь царила гнетущая, неестественная тишина, нарушаемая лишь приглушенными стонами раненых да отдаленными голосами женщин, разыскивающих своих мужей и сыновей.

Игорь стоял на коленях в полутемной, пропахшей травами и кровью полуземлянке знахарки Чурилы. Перед ним на жесткой соломенной постели, укрытый грубым одеялом, лежал Ратибор. Парень дышал, но каждое дыхание давалось ему с трудом – поверхностное, хрипящее, с клокотанием в груди. Стрелу, пробившую легкое, удалось извлечь, рану прижгли докрасна раскаленным железом, но старый знахарь только безнадежно разводил руками. «Жизнь его на волоске висит, ведающий. Душа зацепилась за тело, но уходит по капле. Теперь только боги решать будут».

Посмотрев на бледное, осунувшееся лицо ученика, на его запавшие глаза, Игорь не чувствовал ни капли триумфа от вчерашней победы. Вместо радости в его душе зияла ледяная, бездонная пустота, заполненная лишь едкой горечью и чувством вины. Он отстоял Гнездо, спас сотни жизней, переломил ход, казалось бы, безнадежной битвы. Но одна-единственная жизнь, ставшая ему за эти месяцы дороже всего, теперь висела на тончайшем волоске. Он победил, но цена этой победы оказалась неподъемной – кровь того, кто стал ему не просто учеником, а почти сыном, единственной опорой в этом жестоком и чуждом мире.

Он вышел на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха, и остановился, ослепленный открывшейся картиной. Площадь была полна людей. Они не праздновали, не пели победных песен. Они стояли молча – усталые воины с почерневшими от копоти лицами, ремесленники с обмотанными тряпьем руками, женщины с заплаканными глазами, старики, опирающиеся на палки. И все они, как один, смотрели на него. Но теперь в их взглядах не было и тени прежнего страха или суеверного трепета перед «колдуном». В них горели иные чувства – тихая, но твердая надежда и глубокая, безоговорочная преданность. Они видели в нем не чародея, призвавшего гром с небес. Они видели человека, который встал на стену, когда их конунг замешкался. Который взял на себя командование, когда был нужен четкий приказ. Который сражался за них, за их дома и детей, не щадя себя.

Он медленно прошел сквозь толпу, и люди молча расступались, образуя живой коридор, склоняя перед ним головы в немом, но красноречивом жесте. Это был не поклон божеству, не преклонение перед неведомой силой. Это было уважение, выстраданное и заслуженное, – уважение к настоящему вождю. К тому, кто доказал свое право вести их не знатностью рода, не угрозами, а личным мужеством, умом и делом.

У разрушенных, почерневших от огня и крови ворот его ждали Рёрик и Хергрир. Оба были в запыленных, пропитанных потом и кровью доспехах, их лица выражали глубочайшую усталость. Хергрир стоял, опираясь на свой знаменитый боевой топор, его могучее тело, казалось, излучало усталость, но в маленьких, колких глазах горело мрачное удовлетворение – удовлетворение воина, сделавшего свое дело. Рёрик был, как всегда, внешне невозмутим, но в его обычно прямой, гордой позе читалась тяжелая, признательная усталость, а в глазах – сложная смесь ревности, уважения и облегчения.

Игорь остановился перед ними. Он был безоружен, в грязной, порванной в нескольких местах одежде, с лицом, покрытым сажей и царапинами. Но в этот момент, в лучах бледного утреннего света, он казался выше и значительнее их обоих.

Рёрик первым нарушил тягостное молчание. Он не стал благодарить за победу. Не стал произносить пафосных речей о доблести. Он сделал нечто неизмеримо большее. Конунг, потомок воинственных предков, человек, чья воля до сего дня неоспоримо клонила к земле старейшин и воинов, медленно, с непривычной для него торжественностью, склонил перед Игорем свою гордую голову.

– Гнездо твое, Ведающий, – проговорил он тихо, но так, что слова были слышны на краю площади. И в его ровном, глуховатом голосе звучала не просто констатация факта, а нерушимая клятва. Полное и безоговорочное признание новой реальности.

Эти три коротких слова значили для Игоря больше, чем все титулы и звания, которые ему могли предложить. Они означали, что отныне он – не временный советник, не наемный специалист, не чужак с диковинными знаниями. Он стал частью плоти и крови этого места, его душой и волей. Его судьба отныне неразрывно сплеталась с судьбой каждого человека за этими стенами.

Хергрир хрипло, по-медвежьи, рассмеялся и тяжело, по-дружески хлопнул Игоря по неповрежденному плечу, едва не сбив с ног.

– Ну что, странник, – прохрипел он, – вроде и чужаком ты у нас побыть толком не успел. А глядь – уже и вовсе свой стал, да еще какой! Куда уж дальше-то? До конунга, поди, скоро дорос!

Игорь посмотрел на них – на сурового конунга и на его буйного военачальника, – потом медленно обвел взглядом всю молчаливую, преданную толпу, застывшую в ожидании. Он физически чувствовал тяжесть их тысяч глаз, ложащуюся на его плечи, как неподъемную ношу. В этот миг он с предельной ясностью осознал: он больше не был Игорем Стрельцовым, инженером-нефтяником, случайно занесенным в прошлое. Он не был даже Ингором Ведающим, искусным ремесленником и гениальным тактиком.

Он стал архитектором. Но не стен, не машин и не укреплений. Архитектором будущего целого народа. Он добровольно, хотя и не осознавая до конца последствий, взвалил на свои плечи бремя тысяч жизней – их надежды, их страхи, их судьбы, их завтрашний день.

Его личная, интимная война – война одинокого человека за выживание в незнакомом мире – была окончательно проиграна. Он выжил. Он нашел свое место. Но цена оказалась иной, чем он мог предположить.

Теперь, в звенящей тишине утра после битвы, для него начиналась другая война. Не за жизнь, а за будущее. За то, каким оно будет для всех этих людей, смотрящих на него с надеждой. И он с холодной, безрадостной ясностью понимал, что от его следующих решений, от каждого его слова и шага будет зависеть не просто его собственная судьба, а судьба целого зарождающегося народа, который теперь смотрел на него не просто как на вождя, а как на пророка, приведшего их из тьмы отчаяния к свету новой надежды. Бремя было страшным, но сбросить его он уже не мог. Да и не хотел.

*** *** ***

Настоящее утро после битвы пришло не с золотыми лучами солнца, а с тяжелым, пепельным светом, едва пробивающимся сквозь плотную завесу дыма от тлеющих пожарищ. Воздух был густым и горьким на вкус – пахло горелым деревом, медной сладостью крови и той особой, тошнотворной сладостью, что исходит от смерти. Не было ни ликования, ни победных песен. Была лишь оглушающая, давящая тишина, нарушаемая приглушенными стонами из переполненных лазаретов и безутешным, разрывающим душу плачем женщин, узнававших своих мужей и сыновей среди аккуратно выстроенных рядов погибших.

Игорь вышел из душной полуземлянки знахарки, чувствуя, как его собственное дыхание спирает в груди. Ратибор все еще был без сознания, его дыхание – хрупкой, едва заметной нитью, протянутой между жизнью и небытием. Игорь не мог больше сидеть в неподвижности, ощущая свое полное, унизительное бессилие перед лицом травмы. Ему нужно было движение, действие, пусть даже бесцельное. Ему нужно было увидеть воочию, какую именно цену заплатили все они за его, игоря, тактическую победу.

Он медленно прошел через площадь, где еще вчера гремели его взрывы и где он, стоя на валуне, принимал молчаливое признание Рёрика. Теперь здесь суетились люди, но не для праздника. Они молча, с каменными лицами, разбирали завалы, тушили тлеющие головешки, выносили на носилках тела – и врагов, и своих. Он видел их лица – закопченные, изможденные, пустые от пережитого ужаса. Они кланялись ему, встречаясь взглядом, но в их поклонах не было и тени радости. Была лишь покорность судьбе и тяжелая, безрадостная благодарность за то, что сами они, по воле богов и этого странного ведающего, остались живы.

Он вышел за ворота, все еще покосившиеся на сломанных петлях. То, что открылось его взгляду, заставило его остановиться как вкопанному, перехватывая дыхание. Поле перед стенами, еще недавно зеленеющее, теперь было усеяно телами. Не абстрактными «врагами» или «потерями». Конкретными, отдельными людьми. Молодыми парнями, чья жизнь только начиналась, и бывалыми воинами с сединой в бородах. Хазарами в добротных кольчугах и шлемах, тускло блестевших в сером, беспросветном свете. И своими – ополченцами в простых кожухах, дружинниками Рёрика в смешанных доспехах.

Его сапоги с хлюпанем вязли в земле, превращенной пролившимся ночью дождем и потоками крови в бурую, липкую, отвратительную грязь. Он шел медленно, словно сквозь густой кошмар, его взгляд скользил по лицам павших, застывшим в последних гримасах боли, ярости или пустого удивления. Вот лежит один из варягов Хергирра – Эйнар, тот самый рыжий великан, что всего пару дней назад ворчал, копая по приказу Игоря волчьи ямы, а потом с медвежьей яростью рубился на стене, прикрывая товарищей. Его лицо, всегда готовое оскалиться в насмешливую ухмылку, теперь было спокойным, пустым и невероятно далеким.

Игорь наклонился, машинально поднимая с земли обломок вражеской секиры с изящно изогнутым лезвием. Металл был хорошего качества, сталь закалена умелым мастером. Он с силой швырнул обломок обратно в грязь, чувствуя, как его пальцы дрожат от бессильной ярости.

Он медленно обошел все поле, и его нога внезапно наткнулась на что-то мягкое и безжизненное. Он посмотрел вниз, и сердце его на мгновение остановилось. У самого подножия стены, в застывшей, черной луже, лежал молодой парень, почти мальчик. Игорь узнал его. Это был Мирослав, один из самых старательных подмастерьев Булава, юноша лет шестнадцати, который всего месяц назад с восторгом и благоговением смотрел на первую удачную плавку стали в новой домнице. Его лицо было восково-бледным, глаза закрыты. А в его окоченевшей, все еще судорожно сжимающей руке был зажат не меч, не топор, а обычный кузнечный молоток. Не оружие воина. Инструмент творца, строителя. Он умер, защищая свой дом и свое будущее с тем, что держал в руках в свой последний, такой далекий теперь, мирный день.

Игорь замер, не в силах отвести взгляд от этой немой, укоряющей сцены. Он больше не видел тактически выгодного поля боя, места своей громкой победы. Он видел лишь ее страшный, неприкрытый итог. Итог своих решений, своих расчетов, своих «гениальных» тактических схем. Каждый из этих мертвых мужчин, лежащих в грязи, был чьим-то сыном, чьим-то мужем, чьим-то отцом. И они лежали здесь, неподвижные и холодные, потому что он, Игорь Стрельцов, человек из другого времени, решил, что этот клочок земли, эти бревенчатые стены и эти люди стоят того, чтобы за них умирать.

Он не чувствовал себя победителем, триумфатором. Он чувствовал себя главным бухгалтером, подводящим чудовищный, кровавый итог. С одной стороны баланса – спасенный город, сохраненные жизни тех, кто выжил. С другой – десятки, сотни оборвавшихся жизней, растоптанных судеб. И жизнь Ратибора, его ученика, его почти сына, все еще висящая на тончайшем волоске и вписанная в графу «возможные потери».

Медленно, с трудом опустился на корточки рядом с погибшим юным кузнецом, не в силах оторвать взгляд от того самого молотка, навсегда замерзшего в мертвой хватке. Этот молот должен был ковать сталь, строить дома, создавать будущее. А вместо этого он стал последним, что парень сжимал в руках, отчаянно пытаясь остановить врага, идущего на его дом.

«Пепел победы», – пронеслось в его голове, и это слово отозвалось горьким вкусом на языке. Он выиграл сражение. Он отстоял Гнездо. Но то, что осталось после этой победы, было горьким, как пепел сгоревших домов, и тяжелым, как камень, придавивший его душу. Он понимал теперь то, чего не мог, не хотел понимать раньше, играя в командира: быть настоящим лидером – значит не только принимать почести и праздновать триумфы. Это значит смотреть в пустые глаза тех, кто заплатил за твой триумф своей кровью, своей будущностью. И продолжать нести этот невыносимый груз ответственности, даже когда праздновать уже не хочется, а единственное, что остается – это молча сидеть в кромешной тьме и слушать, как за стеной хрипит в агонии твой умирающий друг.

Глава 20. Бремя выбора

Когда Игорь переступил порог гридницы, превращенной в импровизированный лазарет, его ударил в нос густой, сладковато-кислый запах – тяжелая смесь свежей и застарелой крови, человеческого пота и горьких целебных трав. Воздух был спертым и тяжёлым, пропитанным тихими стонами, шепотом молитв и прерывистым дыханием умирающих. Он молча прошел мимо рядов раненых, разложенных прямо на соломе, его взгляд целенаправленно искал только одно лицо.

В самом дальнем, затемненном углу, на тонком слое соломы, покрытом грубым полотном, лежал Ратибор. Над ним, свесив седую голову, склонился старый знахарь Чурила. Увидев приближающегося Игоря, он медленно, с хрустом в костях, выпрямился, и на его испещренном морщинами лице читалась безмолвная повестка – та самая, что опытные лекари носят в глазах, когда исчерпали весь свой арсенал и могут лишь ждать.

– Ведающий... – начал он хрипло, разводя руками в безнадёжном, кающемся жесте. – Всё, что в моих силах...

Игорь молча отстранил его и опустился на колени у изголовья постели. Ратибор был бледен, как зимний снег, его кожа отливала мертвенной синевой. Запавшие губы посинели. Грудь подымалась короткими, прерывистыми судорогами, и каждый затрудненный вдох сопровождался тихим, клокочущим звуком – тем ужасным, безошибочным хрипом, что издает пробитое легкое, наполняясь кровью. На его груди, чуть ниже ключицы, зияла ужасная рана, туго перевязанная грубым, немытым холстом, уже насквозь пропитанным алым и багровым.

– Стрела, – глухо, уставше прошептал Чурила, стоя за его спиной. – Прошла навылет, ведающий. Задела лёгкое, самое его сердцевину. Внутреннее кровотечение... Я... я сделал, что мог знаю. Прижёг каленым железом, положил кровоостанавливающих трав – пастушью сумку, тысячелистник. Но... – Он снова беспомощно развёл своими старческими, трясущимися руками. – Теперь только боги, только они решат его участь. Или твои, коли они сильнее.

Игорь почти не слышал его. Он смотрел на Ратибора, и всё внутри него сначала замерло, а потом с грохотом обрушилось в чёрную, ледяную, бездонную пустоту. Это была не знакомая ярость, что заставляла его бросаться в бой и крушить врагов. Не холодная расчетливость инженера, способного на хладнокровные решения. Это было всепоглощающее, почти физически ощутимое отчаяние. Оно сжало его горто железной хваткой и выжгло дотла всё остальное, оставив лишь голую, незащищенную боль.

*«Это я его сюда привел. Я забрал его с той площади, когда он был никем, назвал своим учеником, своим помощником. Я втянул его в водоворот своих интриг, в свои чужие войны. Это не его война была. Это моя война, моя битва за место под этим чужим солнцем. И теперь он платит за неё своей кровью, своей жизнью, которая только-только начиналась».*

Он не помнил, как прошли следующие часы. Они слились в один долгий, мучительный, безвременный кошмар. Он велел изможденному Чуриле идти отдыхать, видя, как тот едва держится на ногах. Сам же остался один на один с тикающими часами жизни своего ученика.

Сидя у постели на голом земляном полу, не двигаясь, превратившись в слух, Игорь прислушивался к каждому хриплому, прерывистому вздоху, как к самому важному докладу в своей жизни. Когда жар у Ратибора поднялся, и его лицо покрылось испариной, Игорь смачивал в тазу с холодной водой тряпицы и менял их на его лбу, воду для которых молча приносила одна из женщин, помогавших в лазарете. Когда рана под повязкой снова начинала сочиться, проступая алым пятном, он, стиснув зубы до хруста, срывал старую тряпицу и прижигал кровоточащее место раскалённым на углях ножом, стараясь не смотреть, не видеть, как тело ученика судорожно вздрагивало и выгибалось в беспамятстве от дикой боли.

Он пытался заставить свой мозг работать, лихорадочно выуживая из памяти всё, что знал – обрывки из университетского курса первой помощи, смутные, отрывочные воспоминания о полевой хирургии из прочитанных книг и просмотренных фильмов. Но все его знания, вся его наука оказывались беспомощным, никчемным хламом перед лицом примитивной биологической реальности. У него не было антибиотиков, чтобы побороть инфекцию, не было системы для переливания крови, чтобы восполнить её потерю, не было никаких средств для борьбы с травматическим шоком и сепсисом. Он мог только сидеть, ждать и быть свидетелем. И чувствовать, как с каждым тикающим часом жизнь медленно, но неумолимо уходит из тела того, кто стал ему не просто учеником или помощником, а единственной настоящей опорой, почти сыном в этом жестоком и чужом мире.

Иногда, в моменты кратковременного забытья, ему начинало казаться, что хриплое, прерывистое дыхание Ратибора на секунду выравнивается, становится глубже и чище. Наполненный слепой, безумной надеждой, он наклонялся ближе, почти не дыша, вслушиваясь в этот драгоценный звук. Но потом, неизменно, снова раздавался этот ужасный, подводный, клокочущий звук, и хрупкая надежда таяла, как дым, оставляя после себя лишь горький, едкий осадок вины и сознания собственного бессилия.

Ночь медленно сменилась новым хмурым днём, а он всё сидел, не смыкая глаз. Он не ел, не пил, отказываясь даже от куска хлеба, что ему принесли. Вся его воля, всё его «ведание», все его мысли были сконцентрированы, сжаты в одну-единственную, отчаянную, почти магическую мысль, которую он, казалось, пытался силой воли впечатать в угасающее сознание юноши: *«Дыши. Просто дыши, держись, не уходи»*. Он смотрел на бледное, восковое лицо Ратибора, на его запавшие веки, и впервые за всё время своего пребывания в этом суровом IX веке почувствовал себя абсолютно, окончательно бессильным. Он мог придумать, как побеждать целые армии, как строить машины, менять уклады жизни. Но он не мог остановить тихую, неспешную смерть, что уже подкралась к его порогу и терпеливо ждала своего часа в углу дымной гридницы.

*** **** ***

Игорь не услышал скрипа двери. Он сидел на грубо сколоченной табуретке, уставившись в почерневшие угли очага, его спина оставалась прямой по привычке, но каждое движение давалось с огромным усилием. В ушах продолжал звучать тот самый хриплый, прерывистый звук – дыхание Ратибора, ставшее саундтреком его личного кошмара, длившегося уже вторые сутки.

Внезапно свет лучины дрогнул – высокая тень перекрыла его. Игорь медленно поднял голову. В проеме двери стоял Рёрик. Он не спросил о состоянии раненого. Не произнес ритуальных слов утешения. Его лицо, освещенное неровным светом, казалось еще более изможденным, чем обычно. Но глаза – те самые холодные, проницательные глаза – горели знакомым неумолимым огнем.

– Гнездо стоит благодаря тебе, – начал Рёрик без предисловий. Его голос звучал низко и ровно, без эмоциональных колебаний. – Ты не просто отбил атаку. Ты сломал хребет карательной экспедиции, посланной стереть нас с лица земли. Такого не случалось в памяти живых.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание Игоря, затуманенное болью и бессонницей.

– Одни шепчутся о колдовстве. Другие видят в тебе посланника новых богов. – Рёрик слегка покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее иронию. – Я же вижу нечто иное. Я вижу строителя.

Конунг сделал шаг вперед, и его тень накрыла Игоря целиком.

– Сила Хергрира – в его секире и ярости. Моя сила – в воле, что скрепляет разнородные племена. А твоя сила... – Рёрик поднес палец к своему виску, – ...здесь. В знании, которого нет у других. В умении видеть то, что скрыто от остальных. И строить то, что другим не под силу.

Игорь молчал, не отрывая взгляда от конунга. Он видел не благодарного правителя, восхищенного спасителем. Перед ним стоял трезвый стратег, оценивающий самый ценный актив, который когда-либо появлялся в его владениях.

– Я предлагаю тебе не просто место за своим столом, – продолжил Рёрик, и его голос приобрел стальные нотки. – Не очередной титул советника. Я предлагаю тебе стать моей правой рукой. *Соправителем*.

Это слово повисло в спертом воздухе землянки, тяжелое и необратимое, как приговор.

– Забудь об одних лишь стенах, – сказал Рёрик, и в его глазах вспыхнуло то самое пламя, что, должно быть, горело в глазах всех великих объединителей земли. – Строй не просто укрепления. Строй дороги, по которым пойдут наши купцы с товарами из далеких земель. Строй верфи, с которых наши ладьи отправятся покорять новые речные пути. Строй законы, что заменят кровавые усобицы. Строй *державу*. Ту, что переживет нас обоих и наших внуков.

Игорь слушал, и сквозь пелену усталости и отчаяния до него доходил весь невероятный масштаб предложения. Ему, инженеру-нефтянику, цинику и убежденному одиночке, предлагали реальную власть над тысячами человеческих судеб. Возможность не просто выживать в этом жестоком мире, а лепить историю по своему собственному чертежу. Создать не очередную империю страха, как у хазар, а нечто совершенно иное. Нечто прочное, разумное, основанное на знании и порядке, а не на одной лишь грубой силе.

Он внимательно посмотрел на бледное, иссеченное морщинами лицо Рёрика, на тонкие, плотно сжатые губы. Это не была лесть или порыв благодарности. Это был холодный, почти гениальный расчет человека, который видел в нем не личность, а функцию. Самый эффективный инструмент для достижения Великой Цели.

Игорь все понимал. Принять предложение – означало взвалить на свои плечи ношу, по сравнению с которой даже командование обороной Гнезда казалось детской игрой. Отказаться... Отказаться было невозможно. Рёрик не оставлял ему выбора. Он оказался слишком ценным активом. И слишком опасным в качестве вольного стрелка.

Он перевел взгляд на неподвижную фигуру Ратибора, на грубую повязку на его груди, под которой скрывалась страшная рана. Он вспомнил поле, усеянное телами после битвы. Вспомнил молодого кузнеца, сжимавшего в окоченевшей руке свой рабочий молот.

*Строй державу.*

Цена такого грандиозного строительства была ему теперь ясна как никогда. Каждый кирпич в фундаменте этого будущего государства будет полит кровью. И первой кровью на его руках стала кровь его ученика.

*** *** ***

Рёрик ушёл, оставив за собой тяжёлую, звенящую тишину, нарушаемую лишь хрипами Ратибора. Слова конунга висели в воздухе, как дым после выстрела. *Соправитель. Держава.*

Игорь остался один в полумраке землянки. Он подошёл к закопчённому окошку, упираясь ладонями в холодные, шершавые брёвна стены, и смотрел в предрассветную тьму, где уже угадывались первые признаки утра. В его голове, уставшей и измотанной бессонницей, сталкивались противоречивые образы, как два войска на поле брани.

Он видел Россию. Не абстрактную страну из учебников, а ту, что жила в его памяти и крови – могучую, великую, прошедшую сквозь горнило монгольского ига, сквозь тиранию Ивана Грозного, сквозь бесконечные войны и революции. Он видел реки крови, пролитые за это величие. Видел искалеченные судьбы, сломанные воли, горы костей, на которых веками возводилась империя.

*«Я могу попытаться «выпрямить» эту историю, – пронеслась в нём мысль, отчаянная и дерзкая. – Сделать её менее кровавой. Заложить здесь, в самом начале, основы не деспотии, а чего-то… иного. Государства, где закон будет выше воли князя. Где знание будет служить жизни, а не смерти. Где такие, как Ратибор, будут учиться в школах, а не умирать на стенах с молотом в руках».*

И тут же, как ядовитый двойник, возникла другая мысль, холодная и соблазнительная. *«А могу использовать всё это для себя. Рёрик стареет. С его железной волей и моим знанием… мы сможем подчинить все племена от моря до моря. А потом… Потом он станет не нужен. Я смогу стать новым князем. Богом-императором этого примитивного мира. Диктовать свою волю. Жить в роскоши, которую сам и создам. Разве не за этим люди всегда борются? За власть? За возможность ни от кого не зависеть?»*

Сжав кулаки до боли, чувствовал, как его соблазняет эта тёмная, легкая тропа. Это было бы так просто. Использовать суеверный страх перед его «чудесами», грубую силу варягов Рёрика, свою инженерную мысль не для созидания, а для завоевания. Стать тираном. Жестоким, но невероятно эффективным. Пирамида власти выстраивалась в его сознании сама собой – простая, понятная, безжалостная.