Текст книги "Солнечные дни"

Автор книги: Алексей Будищев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 11 страниц)

XXX

Загорелов понуро двинулся к себе в усадьбу.

«Как же мне разрешить эту загадку? – думал он по дороге. – Что же, наконец, ехать мне к становому или не ехать?» Он снова почувствовал себя оторванным от почвы. Его словно носило в пространстве. «Будем рассуждать так, – думал он, – если я поеду к становому, – меня ждет каторга, это уж наверное, и потеря всего, что мной приобретено, всего до нитки. Тогда прощай все! Прощай усадьба, прощай мельница, прощай мечты и вся жизнь! Если ехать к становому, это значит надо решиться поставить над собою крест. За что? Во имя чего?»

– Умертвить себя – разве же это так легко? – проговорил он вслух, слоняясь в окрестностях усадьбы, бледный и сосредоточенный.

Он снова старался представить себя на скамье подсудимых, и снова он убеждался, что все его обвинения против Жмуркина сведутся к нелепому вздору, к околесице, неискусно придуманной ради оправдания себя. И тот, его враг, убьет его наповал правдивостью им изображенной картины.

«Это факт, с которым нужно примириться, – думал Загорелов, собирая все осколки своей воли и решительности, сокрушенных разразившеюся над ним бурею. – Если я хочу бороться с Жмуркиным на почве закона и суда, я разбит вдребезги. Это факт, несомненный факт! И следовательно, действовать через станового – это значит обречь себя заранее на каторжные работы».

Загорелов сел на скате холма, весь отдаваясь своим думам.

Что он скажет, в самом деле, в зале суда о Жмуркине? Он скажет:

– Он хотел сделать ту женщину своей любовницей, и потом почему-то убил ее.

– Почему? – спросят его.

– Я не знаю. Я ничего не могу на это ответить.

– А каким образом он достал ваш кистень?

– Украл.

– А ваш чапан?

– Тоже украл.

– А теплицу вы всегда сами запирали? – подсудимый, скажите нам вот это.

– Всегда сам.

– Как же он тогда ее отпер, если ключ сохранялся у вас?

– Я этого не знаю.

Загорелов шевельнулся, оглядывая окрестность блуждающими глазами, в которых горел испуг.

«А кроме того, и еще одна вещь, та, самая главная», – подумал он с тоскою.

В то же время ему ясно представилось, как все в уезде обрадуются тому, что затравили его, наконец. Ведь его вряд ли кто любит, ибо все завидуют его удаче, его быстрому обогащению, его умению хорошо и выгодно работать. Что он такое, в самом деле, в глазах этого уезда? Ловкий аферист, женившийся на ленивой дуре ради ее приданого и затем купивший две тысячи десятин без гроша в кармане! Разве же ему простят эту покупку? Да ни за что на свете!

«Завистливые собаки», – подумал Загорелов о своих судьях.

Надев личину правосудия, они просто будут травить его и бить палками, как ястреба, случайно залетевшего в хлев.

– Врете, не съедите, подождите-с! – повторил Загорелов злобно, в неподвижной позе застыв на скате холма. – Я буду вчетверо, вдесятеро больше богат, и тогда посмотрим, как-то вы заюлите передо мною, – шептал он.

Он снова стал на ноги, бесцельно и беспокойно двигаясь по скату.

«Следовательно, надо решиться на ту вылазку? – подумал он. – Теперь надо и эту сторону обсудить самым тщательным образом!»

Он снова напряженно погрузился в размышления, обстоятельно взвешивая все мелочи этой «вылазки» как выражался Жмуркин. И чем больше он думал над нею, тем более он находил здесь преимуществ.

В самом деле, «подлинная записка» в точности удостоверит самоубийство, а тело можно скрыть, и скрыть так, что его не отыщет никто ни за что на свете никогда. Разве трудно устроить вот хотя бы искусственный обвал? А потом, если даже тело и будет разыскано, ведь это обстоятельство все-таки нисколько не ухудшит его настоящего положения, а оставит его лишь совершенно в таком же виде, без всяких изменений.

Загорелов сел на берегу Студеной. Его звали обедать, но он не пошел. Фрося доложила ему о чае, но он отказался и от чая. Ему некогда было заниматься такими пустяками.

Вокруг уже смеркалось; летучие мыши неслышно замелькали над поверхностью речки, а он все сидел и думал. Уже в усадьбе загнали стада, луга задымились туманом и алая полоска зари поблекла между туч, как уголь, подернувшийся пеплом, а Загорелов сидел и думал, думал, бесконечно думал.

Теперь он прекрасно уже знал, что ему надлежало делать, но он имел основание крепко подозревать, что он не сможет сделать этого. Ни за что не сможет! И это сознание наполняло его ужасом, горечью и тоскою.

Однако, когда уже совсем стемнело, он пошел туда, в тот глубокий разрез между холмами. Проходя мимо двери старой теплицы, он не вытерпел и встревоженно приложил к нему ухо, весь замирая. Там кто-то ходил из угла в угол, решительной и смелой походкой. И звук этих шагов внезапно наполнил его отчаянием и тьмою. Его решительность и волю точно что сокрушило, разнесло бурею, и Загорелов жалобно сморщил лицо; из его глаз обильно и сразу хлынули слезы.

– Что он делает? Посмотрите-ка, что он делает? – прошептал он с тоскою и жалобно, разумея того шагающего там за дверью. – Ведь это он мою походку копирует! – жаловался он кому-то со слезами на всем лице. – Мою походку! Я, дескать, сильный, а ты, дескать, кролик! И ты, дескать, у меня теперь на побегушках! А? посмотрите, что он делает!

Он на цыпочках и боязливо заходил вокруг теплицы, чувствуя полнейшую беспомощность, плача и сморкаясь, с движениями, совершенно не свойственными ему, что-то тихо приговаривая, точно жалуясь. А затем он притих, словно задумавшись, вытирая платком мокрое от слез лицо. Сознание и воля снова вернулись к нему понемногу. И тогда он решительно и твердо подошел к двери и, широко распахнув ее, сердито крикнул туда, во тьму:

– Послушай! Эй ты! Ты слышишь?

– Слышу, – раздалось из темноты.

– Так ты не думай, что ты уж меня одолел совершенно! Слышишь! Я все сделаю, что надо. Все! Понял?

Он злобно хлопнул дверью, резко толкнув ее от себя, и пошел дальше, вглубь оврага, обходя густые заросли кустарника и глыбы каменника, вывороченного из берегов оврага буйной вешней водою. Он шел к той яме, где брали в прошлом году глину, по его же указанию, для глинобитных построек.

«Я все сделаю, что надо, – думал он по дороге, – все, непременно все, ибо жизнь еще не исчерпана мною!»

Вскоре он был уже там, возле той ямы. Осмотрев ее самым тщательным образом, он остался доволен своим обзором. Яма была глубокая и широкая, черневшая в сумраке, как отверстие погреба. Массивная глинистая глыба с тремя прямыми сосенками на макушке почти висела над отверстием этой ямы, полуоторвавшись от берега и как бы скрепленная с ним лишь жилистыми корнями. Загорелов сразу же сообразил, что здесь кроме лопаты потребуется и топор. Корни обязательно нужно будет подрубить, и тогда глыба, вероятно, и сама сползет, вниз, закрыв навсегда отверстие ямы, как могильный курган. Загорелов залез вверх и заглянул оттуда вниз, в эту темневшую, как чернильное пятно, яму.

«И тут-то будет спать Лида», – подумал он тоскливо.

Он сел под сосною и задумался.

XXXI

Однако, приведя в порядок свои мысли, он направился к усадьбе, твердо намереваясь сейчас же приступить к исполнению всего надуманного. Нужно было во что бы то ни стало отвоевывать свою жизнь, и он напрягал все свои силы, как бы готовясь к отчаянному бою. Поравнявшись с теплицей, он поспешно и боязливо прошел мимо ее каменных стен, даже не повертывая глаз в ее сторону. Он точно боялся, что один вид этого ужасного здания снова внесет в его голову разрушительную бурю, которая истребит все его намерения до основания, поселив в его голове дикий и мучительный сумбур. Быстро обежав это здание, он продолжал затем дальнейший путь уже почти совершенно спокойно. И он радовался этому своему спокойствию, посылавшему ему как будто надежды на победу.

– Мы еще поборемся, мы еще сильно поборемся, – шептал он, громадным напряжением сохраняя в своем сознании стройный порядок.

«Вам еще не затравить меня, – думал он сердито и решительно, – и вы слишком рано взяли в руки палки, чтобы бить меня. Слишком рано! Я еще твердо стою на ногах», продолжал он свои сердитые размышления.

– Оставьте же в покое ваши палки хотя на время. Бейте меня, когда я спотыкнусь. Добивайте лежачего! И я не буду сердиться тогда на вас, ибо таковы законы судьбы. А теперь я еще жив, я еще жив, – шептал он, быстро взбегая по скату холмов, направляясь к усадьбе с твердою решительностью тотчас же приступить к делу своего избавления.

В воротах усадьбы он почти натолкнулся на Перевертьева.

– Ну что, как вы поживаете? Почему целый день обретаетесь в бегах? – спросил его тот, приближаясь к нему и дружелюбно прикасаясь руками к его локтям.

– Да ничего, все вот думаю, – ясно и почти весело отвечал ему Загорелов.

– Строите планы? Все насчет обогащения? – говорил Перевертьев все так же дружелюбно.

– Да, и насчет обогащения.

Они заходили тут же у ворот, Крепкий ветер дул им в лица, и флюгер беспорядочно кружился и взвизгивал над аркой ворот. В окнах дома горели огни; по небу тянулись тучи, как караваны, все придерживаясь одного направления. Они точно переселялись куда-то, или шли нашествием в неведомые земли, в погоне за счастьем и богатством.

– А нынче ночь беспокойная, – вдруг проговорил Загорелов, – и Лидия Алексеевна где-нибудь близко, – добавил он совершенно неожиданно для самого себя. В его сознании точно все пошатнулось, готовое рассыпаться вдребезги. – День дни отрыгает глагол и нощь нощи возвещает разум, – заговорил он снова, обращаясь к Перевертьеву, в задумчивости. – Вы не знаете, откуда это? – добавил он, делая напряжение, чтобы изгнать сумбур. – Правда, это красиво? Вы не знаете, откуда это?

Перевертьев, не слушая его, сказал:

– А Валентина Петровна свою поездку к мужу на три дня отсрочила. И сегодня она целый день плакала, – говорил Перевертьев, расхаживая у ворот и пощипывая усики. – Не хочет, чтобы я ехал провожать ее до мужа. Боится, что из этого выйдет что-нибудь нелепое. А какая же может произойти нелепость? Весь мир нелеп; а если мир нелеп, следовательно, нелепостей не существует. Не так ли?

Через ограду сада он увидел в аллее тонкую фигуру Сурковой, и, не дожидаясь ответа Загорелова, он быстро пошел туда. Все его грустно-сердитое лицо, с сетью морщин на висках, как бы оживилось. Ветер шумел между холмами, и флюгер беспорядочно кружился и взвизгивал, напоминая крики птицы. Загорелов остался один у ворот усадьбы. Через ограду сада он видел, как Суркова, блестя заплаканными глазами и вместе с тем вся лукаво покачиваясь, пела навстречу Перевертьеву:

– Ты целый день меня пытаешь...

Перевертьев подошел к ней, поцеловал ее руку и сказал, переделывая стих Лермонтова:

– Люблю я женщину, но странною любовью. Ее не победит рассудок мой! – Он вдруг рассмеялся и добавил: – А все-таки в тот вечер, когда я хотел стрелять себе в висок, ради вас, я предварительно высыпал из зарядов весь порох!

Ветер рванул над ними, засвистев над вершинами взбаламученного сада, точно устремляясь в набег.

– Вы этому верите? – прозвучало сквозь этот свист.

– Нет, нет и нет!

– Клянусь бородою женщины!

– Ты целый день меня пытаешь! – донеслось до слуха Загорелова.

Обе фигуры исчезли в сумраке, точно радушно принятые ночью в ее неведомые недра. Звуки их речи утонули в гуле деревьев. Загорелов стоял и думал:

«Теперь они меня не увидят; нужно взять топор и лопату и идти туда».

Он шевельнулся, в последний раз соображая, где и что нужно взять, и как все это унести незаметно. Он быстро и проворно, точно боясь, что его покинет решительность, двинулся к темным стенам сарая, где он мог достать все, что ему требовалось. Скоро он проник туда, в этот сарай, нырнув в его тьму как в яму. Через минуту он снова выглянул оттуда, беспокойно окидывая взором весь двор усадьбы, держа под мышкой лопату и сжимая в руке топор. Убедившись, что на дворе ему не угрожает никакой опасности, он снова вынырнул из сарая, как из ямы, устремляясь в дальнейший путь, старательно скрываясь за стенами строений.

Приблизившись к теплице, он передохнул, снова набираясь решительности и мужества. Он сознавал, что все, что он сделал до сих пор, было лишь пустяками, и самая главная работа оставалась еще вся впереди. Весь выдвинувшись к двери, он снова хотел было послушать, что-то делает там тот, но это намерение испугало и взволновало Загорелова, наполнив его жгучим беспокойством, точно весь ужас для него заключался вот именно в поведении того. У Загорелова были основания подозревать нечто, что повергало его в отчаяние.

С минуту он простоял так перед теплицей, снова запутавшись в колебаниях, с лопатой под мышками и топором в руке, потерянно оглядываясь вокруг. И тут ему показалось внезапно, что дверь теплицы тихонько скрипнула, – точно и тот, скрывающийся там, возымел желание послушать и поглядеть, что-то делает и как-то ведет себя здесь он, Загорелов. Видимо, и тому было тоже крайне необходимо знать, как-то теперь поживает хваленая Загореловская решительность. По крайней мере так объяснил себе этот внезапный скрип двери сам Загорелов, ясно почувствовав в то же время, что если тот увидит эти его колебания, – он пропал. Загорелов поспешно нырнул за куст, чтобы не быть обличенным тем.

«Видел он меня или не видел?» – думал он, не спуская с этой двери глаз.

Однако, полотно двери неподвижно чернело между косяков, чуть полуоткрывшись и образовав этим щель, достаточную лишь для того, чтоб выпустить мышь. И напряженный слух Загорелова не улавливал за этой дверью ни единого звука. В теплице точно все умерло. Только вокруг уныло шумел лес, словно в овраг сбегала со всех сторон бурлившая вода. По небу шли тучи. Их точно вела куда-то сознательная сила. Загорелов все стоял и слушал с замиранием сердца поглядывая на дверь. Он даже начинал уставать от напряжения. Но, наконец, эта дверь резко хлопнула, будто кто рванул ее к себе сердито.

«Ничего не услышал и сердится», – подумал Загорелов.

Он внезапно обрадовался, соображая, что если тот не видел его колебаний значит, еще не все потеряно для него. Несколько мгновений он все-таки переждал, собираясь с силами, в последний раз давая себе отсрочку.

– Это последняя отсрочка, – говорил он себе, – это последняя!

Для чего-то он вытер свой лоб, всей грудью набрал воздух и пошел к двери. Загорелов решился.

XXXII

Быстро и широко растворив перед собою дверь, он решительно переступил затем порог теплицы, но умышленно не поднимая в то же время глаз, чтобы не видеть того, ужасного. Бросив топор и лопату в угол, он тою же смелой и решительною походкой двинулся туда, к стулу, и опустился там, напрягая всю свою волю, чтобы придать себе совершенно независимый и пожалуй даже веселый вид. Этим он рассчитывал слегка припугнуть того. После всего этого он решился несколько приподнять свои глаза. То, что он увидел, однако, будто успокоило его слегка. Жмуркин сидел на полу, у печки, как бы усталый и до нельзя равнодушный обхватив колени руками.

– Вот я и принес все, – наконец, проговорил Загорелов, ломая себя, чтобы придать своему голосу выражение твердости. – Трудненько было, а все-таки достал, – говорил он с оттенком хвастовства. – Теперь мы все живой рукой оборудуем. Живой рукой. Я и там был, – добавил он с непринужденным видом, поглядывая на Жмуркина, как бы желая убедиться, какое-то он производит на того впечатление своей внешностью. – Там у ямы этой.

Он хотел было сказать: «о которой ты мне говорил». Но, однако, он не сказал этого. Ему пришло в голову:

«Ловко ли это будет, если я его и вдруг «на ты» назову? Ловко и уместно ли?»

Кроме того, ему не хотелось подчеркивать и того обстоятельства, что эту мысль о той яме подал ему все он же, этот Жмуркин. Жмуркиным, впрочем, он его уже не называл давно, даже и мысленно; он совсем никак не называл его, боязливо и старательно обходя его имя, как самый опасный камень, около которого вот именно и могла произойти катастрофа.

– У той ямы, – проговорил он после долгих размышлений, – о которой мы говорили.

Он мысленно улыбнулся, радуясь этому удачному с его стороны фортелю и поглядывая с выражением некоторого торжества на Жмуркина.

Тот сидел все так же у печки, неподвижно застыв, и упорно молчал. Свеча тускло горела на столе; по стенам, плавно покачиваясь, ползали тени, и стены комнаты точно моргали, как донельзя утомленный человек.

– Я и там был, – между тем, снова повторил Загорелов твердо, – у той ямы, о которой мы говорили. И все оглядел самым основательным образом. Там только корни надо подрубить. И больше ничего!

Он замолчал. Жмуркин лениво шевельнулся.

– А как же ее-то? – спросил он хмуро, качнув головою по направлению к тахте.

Уродливая тень прошла по стене и остановилась, упершись в косяк окна.

– Ее нужно будет туда уложить, – отвечал Загорелов, – я ведь это знаю! – добавил он сердито.

– А как же записка? – снова спросил Жмуркин угрюмо.

– Записку нужно будет вынуть, конечно, и потом подбросить куда-нибудь. И опять-таки я все это великолепно знаю! – проговорил Загорелов, как будто начиная волноваться. На его щеках, под глазами, выступили красные пятна; он нетерпеливо переставил ноги. Жмуркин усмехнулся, устало шевельнувшись у печки.

– Говорить-то, конечно, хорошо, – сказал он, – это верно; а вот кто же будет доставать записку-то?

Он слегка и как бы с любопытством приподнял глаза. Загорелов чувствовал, что приближается самый главный момент. У него захолонуло на сердце.

«Ты конечно!» – хотелось злобно крикнуть Загорелову, но он не решился, снова запутавшись в мучительных колебаниях.

– Записку надо будет вынуть, – повторил он подавленно, с трудом выжимая из себя слова.

И он замер в ожидании, поглядывая с тревогой на Жмуркина. Однако и тот некоторое время молчал, тоже в напряжении как бы застыв на своем месте. Казалось, он и сам ожидал теперь от Загорелова этого сердитого и злобного возгласа, и даже желал его.

– И кто-нибудь из нас это сделает, – наконец проговорил Загорелов нерешительно.

Жмуркин точно понял и оценил эту нерешительность, и выражение ожидания будто ушло с его лица.

– Кто-нибудь из нас? – переспросил он. – Ты! – вдруг злобно выкрикнул он.

Загорелов точно весь сжался.

«Он ведь вон куда клонит, – подумал он с тоскою, внезапно чувствуя свою гибель, – вон куда!»

В его голову точно ворвались вихри. Все его лицо будто сдавила судорога; его губы точно прижало к носу, а его лоб весь свело в поперечные складки, резкие и глубокие. Он прекрасно понял теперь, почему тот человек назвал его «на ты», и так решительно. Из его глаз брызнули слезы.

– Ты ведь вон куда клонишь, – заговорил он, мучительно всей грудью всхлипывая и точно грозя рукою. – Ты меня «на ты» стал звать! Знаю я твои штучки! Давно я вижу! Ты ведь походку мою стал копировать! Походку, – повторял Загорелов, обливаясь слезами и словно грозя пальцем.

– Что же тут поделаешь? – отвечал Жмуркин холодно. – Плакать тут нечего! На закон, братец, жаловаться нельзя!

Он развел руками.

– Му-у-читель, – шептал Загорелов, обливаясь слезами, – ты давно меня сбиваешь! Ты паутинку мне в голову сыплешь! Ты мной хочешь быть, а я чтоб на твое место!

Между тем, Жмуркин приподнялся от печки и заходил из угла в угол решительною походкой. Он словно весь преобразился.

– На закон жаловаться нельзя, – говорил он, расхаживая по теплице, с победоносным видом поглядывая на Загорелова и заложив за спину руки. – Что делать! Даже ослепший сокол недостоин, например, дневного пропитания! Который не сумеет лягушку! Сколько раз я тебе говорил!

– Му-у-читель! – шептал Загорелов. – Ты вон и руки держишь так же, как и я! Ты вон и руки! – вытягивал он с тоскою, обливаясь слезами.

– А потом, – говорил Жмуркин, расхаживая по комнате все в той же позе и преувеличенно стуча сапогами, – а потом, если вдруг под ножку! Кто говорит нельзя? Будьте любезны! – он остановился перед Загореловым, низко изгибаясь к нему и заглядывая в его мокрое от слез лицо. – Например, послушай, – говорил он ему, – Лазарь, сделай милость, послушай!

И внезапно он замолчал, словно, сознание заглянуло в эту голову на минуту.

Несколько мгновений он пристально смотрел на Загорелова, точно не веря тому, что происходило вокруг него. Он даже сделал движение – словно порывался что-то сказать ему, какое-то самое нужное для них слово, которое вывело бы их из этого ужасного лабиринта, куда их сунула жестокая судьба. Но слово не попадало к нему на язык, и он стоял перед Загореловым, полураскрыв рот, весь застыв в нелепом порыве, точно все еще поджидая этого слова, как откровения свыше. Но затем он отчаялся и в этом. Мучительное беспокойство исказило его черты. Он попятился от Загорелова к печке.

– Максим Петрович! – вскрикивал он пронзительно, все так же пятясь и взволнованно простирая к Загорелову руки. – Сергей Лазарич! Нас несет бурей!

– Мучитель, – шептал Загорелов, плача, – знаю я, чего ты добиваешься! Мучитель!

– Лазарь Максимыч! – выкликивал Жмуркин. – Помолчите хоть одну минутку! Вы меня путаете! Нас несет бурей.

Он ясно видел надвигавшийся на них ужас, но уже не знал, как предотвратить его.

Однако, все же ему удалось убедить Загорелова скоро, и скоро тот замолчал. Что-то нашептывая, он, впрочем, тотчас же встал со стула и пересел на пол у печки, уныло охватив колени руками. А Жмуркин уселся на стул.

– Помолчи, помолчи! – шептал он Загорелову через комнату.

Они замолчали; в теплице все притихло. Только деревья тревожно гудели за каменными стенами да лесные овраги пронзительно перекликались поpою, как путники, сбившиеся с дороги. Тени, плавно покачиваясь передвигались по стенам.

А Загорелов и Жмуркин неподвижно сидели друг против друга и напряжению молчали. Лицо Загорелова было все плаксиво сморщено, а лицо Жмуркина словно застыло в усталом равнодушии. И им обоим порою казалось что они то начинают расти, мучительно вытягиваясь до непомерной высоты, то так же внезапно сокращаясь затем до размера мыши. То вытягиваясь, то сокращаясь – так колеблется догорающее пламя.

«Сознание мигает», – подумал Загорелов, делая последнее мучительное усилие, чтоб восстановить в голове порядок. Но из этого усилия у него, однако, ничего не вышло на этот раз. Трезвое суждение порою одиноко появлялось в его сознании, но оно тонуло тотчас же в общем диком хаосе нелепых образов и острых ощущений, как тонет сбившийся с дороги путник в ревущей мгле свирепой метели. На минуту Загорелов как бы оцепенел перед этой тьмою, как кролик, испуганный ястребом. А потом его точно приподняло и понесло куда-то бурным течением.

На следующее утро повар Флегонт, тотчас же после чая, отправился в лес, чтоб вырезать себе удилища. По его предположениям, которые он любил высказывать всегда в самой категорической форме, ровно с 29-го августа в Студеной должен будет хорошо ловиться линь, почему он и решился заблаговременно приготовиться к этой ловле. Долго он ходил среди дигилястых кустов орешника; наконец он нашел и вырезал все, что ему требовалось. Положив удилища к себе на плечо, он отправился затем домой, спустившись в глубокий разрез между холмами, радостный и веселый. Но когда он проходил мимо стен старой теплицы, его лицо внезапно словно обеспокоилось. В этой теплице он ясно услышал какой-то странный говор или, вернее, звуки, напоминавшие собою человеческую речь. Флегонт прислушался. Сомнения не было, в теплице звучали два голоса, но, однако, Флегонт не решился признать их за человеческие голоса, хотя он прекрасно уже различал интонацию каждого. Один из этих голосов глухо и равнодушно ворчал, а другой как бы плаксиво жаловался на что-то. Флегонт весь шевельнулся в недоумении, размышляя, кому бы могли принадлежать такие странные голоса. Но долго он не находил надлежащего ответа. И вдруг он вспомнил. Лет двадцать тому назад, в одном приволжском городе он видел в заезжем зверинце, как ссорились две обезьяны; и теперь эти странные звуки внезапно живо напомнили ему ту картину.

– Господи Боже наш! – проговорил, он двигаясь к теплице с выражением самого крайнего удивления.

Рассчитывая снова увидеть давно невиданных и диковинных зверей, он осторожно отворил дверь теплицы и заглянул туда. И тотчас же в совершенном ужасе он отпрянул назад, уронив с плеча удилища.

– Господи Боже наш! – прошептал он снова, чувствуя спазму в горле.

Однако, как бы переселив себя, он снова через минуту заглянул туда же в дверь, вероятно, желая проверить, во что бы то ни стало, уж не приснилось ли ему все то, что он увидел там только что сейчас. Но глаза его не обманули.

В теплице друг против друга сидели Загорелов и Жмуркин. Загорелов сидел на полу, у печки, горько плакал, сморщив все лицо в какую-то ужасную маску, и говорил, обращаясь к Жмуркину:

– Не мучьте вы меня, Максим Сергеич! Избавьте вы меня от этого!

А Жмуркин, развалясь на стуле, тупо и равнодушно бормотал:

– Лазарь, погляди на закон природы! То есть, например, везде!

В этой же теплице на тахте, все завернутое в простынку, лежало как бы чье-то тело. С левого бока, выбиваясь из-под простынки, свешивался до самого полу подол юбки желто-розового цвета, а за тахтою, в изголовье, стояла ванна, набитая ноздреватым, полуистаявшим льдом.

Флегонт хлопнул дверью и побежал в усадьбу, изо всех своих сил работая локтями. Но на полдороге он вдруг остановился, расплакался и сказал:

– Что же такое?.. На тя, Господи, уповахом!