Текст книги "Июль 1941 года. Книга 4 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава 10

Я ещё раз осмотрел окраину деревни. За полчаса, проведённые под яблонями, расположение ближайших построек успело отпечататься в памяти до мелочей. Крайняя изба стояла к огороду задом, к единственной деревенской улице передом, всё как полагается. Позади неё темнел невысокий сарай, дальше тянулся плетень, ограждавший огород. Вдоль него росли густые кусты крыжовника. Немец стоял возле переднего угла избы, невидимый со стороны деревни. Видимо, это место он выбрал нарочно, чтобы покемарить. Спиной он опирался на стену, голову склонил к груди, винтовку держал возле правой ноги.

В сереющем предрассветном воздухе уже начинали проявляться очертания домов, и нужно было решать быстрее – брать «языка» или удовлетвориться внешним наблюдением. Но оно, естественно, точной картины не давало – сколько немцев спало в избах, я не знал. Если судить по числу грузовиков, то здесь мог разместиться батальон, но машины могли привезти и меньше людей, если часть объема кузова занимало имущество и боеприпасы.

Наконец я решился.

– Берем, Гриша! – прошептал я, повернувшись к Гаврилюку. – Пойдем вдвоем. Ты выдернешь винтовку, я оглушу. Потом хватаем за руки и ноги, и тащим в сад. Стрелять только если нас обнаружат.

– Понял, – кивнул Гаврилюк.

Ляпищев лежал чуть позади нас, прижавшись грудью к земле и почти уткнувшись лицом в землю. Деловитость исчезла с его лица, уступив место страху. Он впервые оказался настолько близко к врагу и только сейчас окончательно понял, чем разведка отличается от переноски бумаг.

– Ляпищев, мы быстренько сбегаем в деревню, а ты останешься здесь, – негромко распорядился я. – Из сада не выходить. За нами не лезть.

Проводник приподнял голову.

– Как это – один останусь? – испуганно переспросил он. – Вы уйдёте, а я здесь один? Может, я лучше с вами?

– Нет. Жди на месте! Когда вернёмся, сразу поведёшь к проходу между участками.

– А если вы не вернётесь? – осторожно поинтересовался Ляпищев.

– Тогда доложишь начальству все обстоятельства.

– Очень ободряющее распоряжение, – пробормотал он, с тревогой взглянув на крайнюю избу. – Я ведь предупреждал, что полезнее в канцелярии.

– Ляпищев, ты задолбал! – произнёс я, приблизив лицо к его уху. – Лежишь здесь и ждёшь.

Я отвернулся от проводника и ещё раз посмотрел на немца. Его положение не изменилось. Голова оставалась опущенной, левая рука безвольно висела вдоль тела, пальцы правой едва придерживали винтовку. Если часовой и не спал, то за такую службу заслуживал пару хороших оплеух.

– Пошли, – выдохнул я.

Мы, пригнувшись, вышли из–под яблонь и перебежали к кустам крыжовника. Переползли под ними к плетню. Ветки росли густо, цеплялись за гимнастёрку, царапали ладони и лицо. Земля под кустами была холодной и влажной. Я приподнялся и посмотрел сквозь щель между жердями. Часовой продолжал стоять у стены. Отсюда я видел его лучше – до него было метров пятнадцать. Молодой, широкоплечий, в расстёгнутом у горла мундире. Каска сдвинута на затылок. Подбородок почти касается груди. Винтовка опирается прикладом о землю, а ладонь лежит на ложе без всякого усилия. Немец дышал медленно и глубоко. Даже на таком расстоянии было заметно, как поднимаются и опускаются его плечи.

Я показал Гаврилюку на небольшой пролом в плетне. Через него можно было протиснуться боком, не перелезая через верх. Гриша кивнул.

Мы пробрались в огород. Между грядками оставались узкие полосы утоптанной земли. Ботва доходила до колен, влажные листья оставляли на голенищах следы. Один быстрый рывок и мы укрылись в тени сарая. От него до избы было всего метров пять–шесть, но совершенно открытого пространства через утоптанный задний двор. Никаких укрытий не было.

Немец шевельнулся.

Я замер. Гаврилюк застыл рядом.

Часовой медленно пошевелил плечами, винтовка качнулась в его руке, и чуть не упала, и он машинально сжал пальцы на ложе, так и не проснувшись.

Я выждал несколько секунд и показал Грише на заднюю стену избы. Мы бегом, стараясь не бухать сапогами, пересекли двор, и прижались к брёвнам. От дома пахло старым деревом, золой и тёплым человеческим жильём. За стеной никто не двигался. По крайней мере, я не услышал ни скрипа половиц, ни голосов, ни шагов.

Я осторожно выглянул из–за угла. Немец стоял совсем рядом – метрах в трех. Обернувшись к Гаврилюку, я кивнул, подтверждая захват, и перебросил автомат на спину, освобождая руки. Затем взмахнул рукой и выскочил.

Возле часового мы оказались одновременно. Гриша выдернул винтовку, а я со всей силы пробил немцу правый хук в солнечное сплетение, вложив в удар движение корпуса.

Часовой судорожно раскрыл рот. Воздух вылетел из его лёгких с сиплым свистом. Лицо немца исказилось от боли, глаза вылезли из орбит, тело обмякло. Он согнулся, обеими руками потянулся к животу и начал оседать.

Гриша подхватил его за воротник, не позволив упасть на землю, а я сорвал с головы каску и ударил кулаком по макушке. Голова часового качнулась, ноги подломились окончательно.

– Хватай его! – выдохнул я.

Гаврилюк забросил винтовку в кусты крыжовника и ухватил пленного под мышки. Я схватил за ноги.

Мы оттащили немца за угол дома. Там бросили на землю и связали его же ремнем, сняв с него подсумки. Затем подхватили тяжелое тело поудобнее и понесли к сараю. Голова часового свисала, каблуки сапог царапали утоптанную землю, мундир задрался на спине. Признаков сознания он не проявлял, и я уже начал опасаться, что удар получился слишком сильным, однако грудь пленного продолжала подниматься, а из раскрытого рта вырывалось хриплое дыхание. Я мельком вспомнил, что вот точно так же всего сутки назад мы тащили через лес тело Панкратова. Правда, Матвей был почти в два раза тяжелей немчика.

До плетня оставалось несколько шагов, когда за спиной скрипнула дверь.

– Kurt, wo bist du? (Курт, ты где?) – раздался раздражённый голос.

Мы замерли прямо посреди огорода.

На крыльцо вышел унтер–офицер. Он был без оружия, в расстёгнутом мундире, с ремнём в руке. Несколько мгновений унтер смотрел на пустое место возле стены, словно не мог понять, куда исчез часовой. Его взгляд опустился к земле и остановился на каске.

– Alarm! – заорал унтер, быстро сообразив, что каски без владельца просто так на земле не валяются.

Я выпустил ноги пленного, развернулся и перебросил «ППД» со спины в руки. Очередь ударила по крыльцу. Несколько пуль вошли в тело унтера. Его дёрнуло, развернуло боком, но он удержался на ногах, и исчез в избе, захлопнув за собой дверь. На брёвнах остались светлые следы отколотых щепок, над ступенями поднялась пыль.

– Alarm! Alarm! – подхватили в глубине деревни.

– Поднимай! – рявкнул я Гаврилюку.

Мы подтащили немца к плетню, перебросили на ту сторону, протиснулись следом. Ветки крыжовника зацепились за мундир пленного, я рванул, раздирая ткань.

За спиной хлопали двери домов, кто–то громким голосом командовал «Zum Kampf!» (К бою!). Тишина, лежавшая над Грушевкой, разлетелась вдребезги. Но мы уже добежали до яблонь.

Ляпищева там не оказалось.

Я посмотрел вправо, влево, на примятую траву возле дерева. Место, где он лежал, пустовало.

– Сбежал, гад, – процедил Гаврилюк.

– Дорогу помнишь?

– Помню. Проход один. Найду.

На огород выскочили немцы – поднятые по тревоге, в расстегнутых мундирах, без касок, но с винтовками в руках. Увидев нас на краю сада, они дружно вскинули «Маузеры» и дали слитный залп. Пули срезали ветки над головой, впились в ствол яблони – все–таки целиться в утреннем сумраке немцам было сложно.

Я опустился на колено, прижал к плечу приклад «ППД» и дал длинную очередь.

Ближайший немец упал лицом вперёд. Второго развернуло и отбросило на грядки. Третий схватился за плечо, сделал несколько неверных шагов и рухнул у плетня.

Но из дома уже выскакивали новые фигуры.

– Тащи его дальше! – крикнул я Гаврилюку.

Он ухватил пленного за ворот и поволок вглубь сада. Я выпустил ещё одну очередь поверх плетня, заставляя немцев пригнуться, и побежал следом.

По мне несколько раз выстрелили, но пули просвистели где–то в стороне – немцы стреляли по дульной вспышке автомата, а меня на том месте уже не было.

Гаврилюк оттащил немца метров на тридцать. Здесь нас уже не было видно из деревни. Я присел возле пленного, и дважды ударил его ладонью по щеке. Реакции не последовало. Третий удар заставил его поморщиться. Веки дрогнули, приоткрылись, взгляд некоторое время оставался пустым.

– Wach auf, Kurt. Wir gehen spazieren! (Просыпайся, Курт. Тебе пора гулять!) – прошептал я и ещё раз хлопнул его по лицу.

Немец втянул воздух, закашлялся и попытался перевернуться. Связанные руки не позволили. Он поднял голову, увидел меня и Гаврилюка, и его губы мелко затряслись.

– Aufstehen! Schnell! (Встать! Быстро!) – рявкнул я.

Пленный продолжал лежать. Он тяжело дышал, лицо побледнело, зубы стучали, как кастаньеты.

Я ухватил его за ворот, рывком поставил на колени.

– Was… was wollt ihr von mir?.. – прохрипел немец.

– Vorwärts. Wenn du schreist oder wieder hinfällst, erschieße ich dich! (Вперёд. Попытаешься кричать или упадёшь – пристрелю), – сказал я.

Он посмотрел на «ППД», перевёл взгляд на Гаврилюка, медленно встал и сделал первый неуверенный шаг.

– Веди, Гриша, – распорядился я. – Ты впереди. Немец за тобой. Я замыкаю.

Со стороны деревни доносились команды «Gefechtsbereit machen!» (Приготовиться к бою!). Немцы перекликались, звали кого–то по имени. По голосам было слышно, что они приближаются к саду.

Гаврилюк всмотрелся в ряды деревьев и уверенно повернул в нужную сторону.

Пленный двигался медленно. После нескольких шагов остановился, согнулся и втянул воздух сквозь зубы. Я ткнул стволом автомата ему под лопатку.

– Schneller!

– Ich kann nicht… (Я не могу), – прохрипел немец. – Ihrhabtmichgeschlagen… (Вы меня ударили…)

Я резко врезал ему кулаком по почке. Немец вскрикнул, выгнулся и едва удержался на ногах.

– Jetzt kannst du! (Теперь можешь) – произнёс я. – Weiter! (Двигайся).

Он зашагал быстрее.

За спиной трещали ветки. Немцы вошли в сад. Они продвигались, рассыпавшись между рядами, перекликались и стреляли по любому подозрительному движению. Пока нас скрывали деревья, но с каждой минутой становилось светлее, контуры стволов проступали отчётливее, а промежутки между яблонями уже не казались сплошной чернотой.

Гаврилюк наконец–то нашёл проход между участками и свернул в него. Двигаться сразу стало легче.

Сзади донёсся крик. Немец оглянулся. Я тоже.

Несколько фигур показались между деревьями. До них было метров семьдесят. Один солдат опустился на колено и вскинул винтовку.

Я толкнул пленного в сторону.

– Ложись!

Гаврилюк повалил немца в траву. Я упал рядом и дал очередь по преследователям. Солдат с винтовкой рухнул. Остальные спрятались за деревьями.

В ответ грянули выстрелы. Пули прошли над головой, ударили в кроны яблонь. Посыпались срезанные ветви и листья.

– Встаём! – скомандовал я.

Гаврилюк поднял пленного рывком за воротник. Немец попытался задержаться, но Гриша отвесил ему коленом такой мощный поджопник, что тот, потеряв равновесие, почти побежал.

Но через некоторое время он снова замедлил шаг. Я видел, как он оглядывается, стараясь определить, насколько близко находятся свои. Надежда на спасение возвращалась к нему с каждым криком преследователей.

– Schneller! – потребовал я. – Быстрее, сволочь!

Он сделал вид, что силы покинули его, начал спотыкаться и нарочито громко стонать.

Я приблизился и пару раз врезал ему по почкам.

– Wenn du uns noch einmal aufhältst, lasse ich dich mit einer Kugel im Rücken hier liegen! (Ещё раз попробуешь задержать нас, оставлю тебя здесь с пулей в спине!) – предупредил я.

– Ihr werdet mich sowieso töten (Вы всё равно меня убьёте), – выдавил пленный.

– Wenn du meine Befehle befolgst, bleibst du länger am Leben. (Если будешь выполнять приказы, поживёшь дольше.)

Сзади снова показались фигуры. Теперь преследователи шли шире, занимая несколько рядов. Их было не меньше десяти. Одни пригибались, другие перебегали от дерева к дереву. Стволы винтовок блеснули в сером свете.

Я остановился возле старой яблони.

– Гриша, веди его дальше! Я их немного задержу.

– Понял!

Гаврилюк толкнул пленного вперёд.

Я выглянул из–за дерева и дал короткую очередь по движущимся фигурам. Двое немцев упали. Остальные рассыпались по сторонам. Винтовочные выстрелы ударили почти одновременно. Кора с яблони отлетела прямо возле моей щеки. Я присел, переместился к соседнему дереву и выпустил ещё несколько очередей.

Немцы залегли. Это мне и было нужно – не перебить их всех, а лишь притормозить. Перемещаясь дальше, я на ходу сменил магазин.

Над деревьями проступила оранжевая полоса рассвета. Листья из чёрных стали тёмно–зелёными, влажная трава блестела росой. Свет помогал мне лучше целиться, но давал преимущество и врагу.

Я играл с преследователями в «кошки–мышки», постепенно смещаясь в сторону, и непрерывно стрелял по мелькающим между яблонями фигурам. И, кажется, попадал – ответные выстрелы стали реже. Немцев осталось не больше пяти. И они стали гораздо осмотрительней – перестали бросаться вперёд без оглядки. После каждой моей очереди они залегали, выжидали, начинали обходить мою позицию с двух сторон. Я, конечно, не ждал их на месте, а сразу уходил дальше. И в какой–то момент понял – за мной никто не идет, мельтешение серо–зеленых мундиров за деревьями прекратилось.

Я выждал еще десять минут, но погоня действительно закончилась. Тогда я вскочил и бегом бросился в сторону города.

Гаврилюка я догнал почти у самого края сада. Услышав мои шаги, немец повернулся, в его глазах мелькнул страх и обреченность. Он понял, что камрады не придут на выручку и сам, без понукания, пошел быстрее.

Я усмехнулся, но ничего не сказал.

Впереди уже виднелся просвет. Сад заканчивался. Дальше лежал пустырь, а за ним в утренней дымке угадывались деревянные дома городской окраины.

– Почти вышли! – обрадовался Гаврилюк.

– Не расслабляйся.

Пленный споткнулся, упал на колени и остался сидеть, тяжело хватая воздух. Сейчас он не симулировал – силы реально покинули его.

Я приблизился и резко скомандовал:

– Aufstehen!

Немец покачал головой и выдавил:

– Ich kann nicht mehr. (Не могу больше.)

Я зарядил ему сапогом в бочину. Он вскрикнул, повалился, однако Гаврилюк уже тянул его вверх за многострадальный воротник.

– Можешь, сука, – процедил я. – Вставай, пока я не рассердился.

Пленный с трудом поднялся и, шатаясь, двинулся дальше.

Мы достигли последнего ряда яблонь. За ним тянулся открытый участок, отделявший сад от домов. Укрыться там было негде. Надо было подать знак защитникам, что мы свои, но оговоренного клетчатого платка у нас не было, он пропал вместе с Ляпищевым. Придется, как всегда, импровизировать.

Я сел на землю, стянул сапог и размотал портянку. В свежем утреннем воздухе мгновенно образовалась зловонное облачко – я не снимал обувь больше двух суток, с самого момента возвращения с разведки гати. Пленный посмотрел на портянку, поморщился и отвернул лицо.

– Не нравится? – спросил я по–русски и пнул его в бок. – Потерпишь.

Немец не понял слов, но смысл воспринял правильно – перестал кривить свою арийскую морду.

Я снова натянул сапог, и вышел из–за яблонь, подняв портянку над головой, и чувствуя себя мишенью. Оставалось надеяться, что Сидоров успел предупредить посты о разведчиках и бойцы, прежде чем стрелять, сначала посмотрят, кто там машет тряпкой.

Со стороны позиций не доносилось ни звука. У линии огородов ничего не шевельнулось.

Глава 11

Я прошёл уже около двадцати шагов, продолжая размахивать вонючей тряпкой.

Внезапно у одного из заборчиков поднялась фигура человека и махнула мне рукой.

Я опустил портянку. Позади затрещали ветки. Гаврилюк вытолкнул пленного из сада. Немец споткнулся на первой же кочке, и Гриша наградил его очередным поджопником, заставляя выпрямиться.

Мы медленно пошли к домам. Расстояние сокращалось. Из практически невидимой, так хорошо она была замаскирована, ячейки, высунулся красноармеец и навел на нас винтовку.

– Свои! – крикнул я. – Разведка!

– Вижу! – отозвался он. – Кто с вами?

– Пленный.

Красноармеец оглянулся к домам.

– Товарищ лейтенант! Разведчики вернулись! Пленного ведут!

Сидоров появился возле забора через десять секунд. Его лицо выглядело ещё более утомлённым, чем при нашей встрече, однако при виде немца лейтенант заметно оживился.

– Сошников! – воскликнул он. – Вы и пленного взяли?

– Взяли, товарищ лейтенант, – подтвердил я, подходя ближе. Портянку я свернул и сунул за голенище. – Чернов здесь?

– В штаб уехал, – сообщил Сидоров. – Перед рассветом отправился с докладом. Что еще вы обнаружили?

– В Грушевке стоят около двадцати тентованных грузовиков, – доложил я. – Ещё несколько машин видны дальше, но точное число не установили. Рядом стоит восьмиколёсный броневик с большой рамочной антенной. На таком количестве транспорта могло прибыть подразделение численностью до батальона.

Сидоров нахмурился.

– Значит, я не ошибся. Они действительно сидели в деревне.

– После захвата «языка» они подняли тревогу, – продолжил я. – И преследовали нас по саду почти до края. Нескольких пришлось положить, иначе не оторвались бы.

Лейтенант перевёл взгляд на Гаврилюка.

– Ранены?

– Нет, товарищ лейтенант, – отозвался Гриша. – Целы.

– А Ляпищев где? – поинтересовался Сидоров.

– Сбежал, сучонок, – поморщился я.

Сидоров усмехнулся.

– От этого деятеля сложно ожидать героизма.

– Ждать его не будем. Пленного надо доставить Недвигину, – сказал я.

– Молодцы, ребята, отлично сработали! – похвалил Сидоров. – Давайте, мухой в штаб!

К входу в комендатуру «полуторка» подкатила уже при свете начинавшегося утра. Мы вылезли из машины, вытолкали немца и вошли в здание под удивленными взглядами часовых. Пленный уже успел отдышаться после бегства по саду и больше не изображал умирающего. Связанные за спиной руки оттягивали плечи назад, мундир был измят и выпачкан в земле, под глазами темнели круги – последствие удара по макушке, но шагал он довольно бодро, настороженно зыркая по сторонам.

– Мы вернулись из разведки с пленным, – предупредил я часовых. – Идем к генералу.

Они благоразумно промолчали – и очень хорошо, потому что препираться с ними было выше моих сил. Я устал так, что каждая ступенька воспринималась как вершина горы. Хотелось тупо сесть прямо у стены и закрыть глаза. Но я упрямо держался на ногах – слишком много еще предстояло сделать за сегодня.

– Was wollt ihr noch von mir? – хрипло буркнул немец, бросив на меня настороженный взгляд.

Он спросил, что ещё мы от него хотим, и в голосе у него было не столько возмущение, сколько усталая злость человека, который уже понял, что его не собираются просто расстрелять.

– Stehen bleiben und schweigen! (стой на месте и молчи!) – ответил я.

Я быстро провёл пальцами по подолу потрепанной гимнастёрки, словно мог одним движением привести себя в порядок, передвинул автомат с бока на грудь и вошёл в кабинет.

Комната оказалась полной людей.

Опершись обеими руками о столешницу, над разложенным планом города возвышался Недвигин. Вокруг стола расположились командир полка Лобанов, майор Усачёв и три комбата – Чернов, Ракитин, Ерохин. Ещё один человек стоял у окна. Его я видел впервые: мужчина лет сорока, плотного телосложения, круглолицый, курносый, в простой гимнастёрке без знаков различия. Но держался он уверенно, без смущения в присутствии генерала.

Метёлкин с блокнотом и карандашом в руках привалился плечом к стене. По его уставшему лицу я понял, что он успел за эту ночь сделать столько бумажной работы, сколько иной штаб не выполнял и за неделю.

На мгновение все взгляды сошлись на мне.

– Разрешите обратиться, товарищ генерал! – произнёс я, остановившись у двери.

Недвигин молча кивнул.

– По вашему приказу я произвёл разведку на западном участке обороны, – начал я. – Через сады вышли к Грушевке. В деревне обнаружено около двадцати тентованных грузовиков. За домами видны ещё примерно десять машин, но точно пересчитать не удалось, было темно. Возле околицы стоял восьмиколёсный бронеавтомобиль с рамочной антенной. Захвачен «язык».

Чернов резко выдохнул через нос и посмотрел на Недвигина. Усачёв нахмурился, будто мои слова не удивили его, а только подтвердили худшее из того, что он ожидал услышать. Лобанов медленно провёл пальцем по карте от западной окраины к линии садов и деревне.

– Двадцать или даже тридцать грузовиков – это не менее батальона, – глухо обронил комполка.

– А вот сейчас и уточним, – сказал Недвигин. – Пленный где?

– В коридоре, товарищ генерал, под охраной Гаврилюка.

– Ввести, – распорядился генерал.

Я открыл дверь.

– Гриша, заводи.

Гаврилюк втолкнул немца в кабинет стволом автомата. При свете немец выглядел совсем иначе, чем в саду – просто молодой парень с бледным злым лицом, взъерошенными светлыми волосами и губами, сжатыми в тонкую линию. Он оглядел кабинет, скользнул взглядом по Недвигину и непроизвольно вытянулся в струнку.

Командиры пристально разглядывали пленного. Пауза затянулась. Некоторые, наверное, впервые видели живого врага так близко. Не мелькающую в прицеле серо–зелёную фигуру, а вот такого, настоящего, в грязном мундире и пыльных сапогах.

Недвигин смотрел дольше всех. Он не спешил. Пленный выдержал этот взгляд несколько секунд, затем опустил глаза к полу.

Генерал повернулся к Метёлкину.

– Ваня, спроси его об имени, звании, подразделении, численности, вооружении, средствах усиления и задачи на ближайшее время.

– Name, Dienstgrad, Truppenteil! – строгим голосом обратился к пленному Метёлкин.

Немец поднял голову. На лице его мелькнула досада. Он явно не ожидал услышать хороший немецкий от невысокого советского лейтенанта с усталым лицом и карандашом в руке.

– Max Zimmermann, Schütze, – выговорил он после паузы.

Метёлкин повернулся к присутствующим.

– Макс Циммерман, стрелок

Я подошёл к пленному сбоку и, бесцеременно вытащив из его нагрудного кармана «Зольдбух», прочитал вслух:

– Kurt Brenner, Gefreiter, 2. Kompanie, I. Bataillon, Infanterie–Regiment 130, 45. Infanterie–Division. Курт Бреннер, ефрейтор, вторая рота, первый батальон, сто тридцатый пехотный полк, сорок пятая пехотная дивизия.

Метёлкин едва заметно кивнул мне, словно поблагодарив, и медленно проговорил:

– Ihr Leben hängt davon ab, wie vollständig und wahrheitsgemäß Ihre Antworten sind, Gefreiter! Wir können jede Angabe überprüfen, die Sie machen. Also lügen Sie besser nicht!

(От полноты и правдивости твоих ответов, ефрейтор, зависит твоя жизнь! Мы можем проверить любые сведения, которые ты сообщишь! Так что лучше не лги!)

– Продолжай, Ваня, – усмехнулся Недвигин.

Метёлкин снова повернулся к пленному.

– Wie stark ist Ihr Bataillon?

Бреннер отвёл глаза.

– Das weiß ich nicht genau. Ich bin nur einfacher Soldat.

Метёлкин сразу перевёл:

– Я спросил о численности батальона. Он отвечает, что точной цифры не знает, он простой солдат.

Усачёв скривил губы.

– Удобный ответ.

Метёлкин продолжил спокойным тоном.

– Ungefähr, Brenner. Wie viele Mann sind im Bataillon nach den letzten Kämpfen einsatzbereit?

Пленный помедлил. Его взгляд перескочил с лейтенанта на генерала, затем на нас с Гаврилюком. Он явно решал, можно ли и дальше отнекиваться. Но вокруг стояли люди, которым требовались точные ответы, а не общие слова.

– Etwa sechshundertfünfzig Mann, vielleicht etwas mehr, – наконец произнёс Бреннер. – Viele sind gefallen oder verwundet.

Метёлкин повернулся к командирам.

– Я уточнил примерную численность боеспособных после предыдущих боёв. Он отвечает: около шестисот человек, возможно немного больше.

– Ваня, спроси его, какие подразделения батальона сейчас находятся в Грушевке: сколько рот, какое у них вооружение, есть ли минометы и пушки? – сказал Недвигин.

Метёлкин кивнул и обратился к пленному:

– Welche Einheiten Ihres Bataillons befinden sich jetzt in Gruschewka? Nennen Sie die Kompanien, den Stab, die Granatwerfer und die schweren Waffen.

– Die erste und die zweite kompanie, dazu Teile des Bataillonsstabes, – ответил Бреннер. – Auch Granatwerfer und schwere Waffen.

Метёлкин перевёл без задержки:

– В Грушевке первая и вторая роты, штаб батальона, миномёты и тяжёлое оружие.

Лейтенант сделал запись в блокноте и задал следующий вопрос:

– Welche Bewaffnung hat Ihr Bataillon?

Бреннер пожал плечами.

– Gewehre, Maschinengewehre, Granatwerfer. Ich kenne die genaue Zahl nicht. Ich bin einfacher Soldat, kein Schreiber beim Bataillonsstab.

Метёлкин перевёл:

– Я спросил, чем вооружён батальон. Он отвечает: винтовки, пулемёты, миномёты. Точное количество не знает, он простой солдат, не писарь при батальонном штабе.

Лобанов тихо хмыкнул.

– Писарь нам бы сейчас очень пригодился. А лучше какой–нибудь офицер из штаба.

– В следующий раз постараемся привести сразу командира батальона, – проворчал я.

Недвигин метнул на меня взгляд, но в нём не было раздражения. Скорее напоминание, что сейчас не до шуток.

Метёлкин продолжил:

– Ungefähr. Wie viele Maschinengewehre? Wie viele Granatwerfer?

Пленный сжал губы и нахмурился, вспоминая.

– Vielleicht dreißig Maschinengewehre, – неохотно проговорил он. – Granatwerfer… vielleicht zwanzig. Ich weiß es nicht genau.

Лейтенант повернулся к столу.

– Я потребовал примерные цифры. Он говорит: около тридцати пулемётов. Миномётов примерно два десятка. Точной цифры не знает.

Чернов посмотрел на карту и нахмурился.

– Если они протащат всё это через сады, то нам будет очень… весело, – мрачно произнёс он. – Нас покрошат в считанные минуты.

– Вот поэтому оба наших орудия пойдут на западный участок, – негромко, но жёстко произнёс Недвигин. – Ваня, спроси его про средства усиления.

– Welche Verstärkungskräfte sind Ihrem Bataillon zugeteilt? – спросил лейтенант. – Art und Anzahl.

Бреннер ответил не сразу. Вопрос ему не понравился сильнее остальных. Он скосил глаза на дверь, за которой виднелся коридор, вероятно прикидывая, что будет, если он вдруг ударится в бега. Я перехватил его взгляд и едва заметно покачал головой – мол, даже не думай.

– Drei 3,7–Zentimeter–Panzerabwehrkanonen, – наконец выдавил гефрайтер. – Zwei leichte Infanteriegeschütze. Ein Pionierzug.

Метёлкин перевёл:

– Приданы три тридцатисемимиллиметровые противотанковые пушки, два лёгких пехотных орудия, один сапёрный взвод.

Чернов тяжело вздохнул.

– Противотанковые пушки против наших огневых точек в домах могут хорошо сработать.

Командиры кивнули, соглашаясь.

– Ваня, спроси его про восьмиколёсную бронемашину с рамочной антенной, – велел Недвигин. – Что она из себя представляет?

Метёлкин повернулся к пленному:

– Was ist das für ein achträdriger Panzerwagen mit der Rahmenantenne? Was stellt dieses Fahrzeug dar, und wem gehört es?

Немец сглотнул, покосился на генерала и ответил:

– Das ist ein Funkwagen. Er hat eine starke Funkanlage für die Verbindung mit dem Regimentsstab.

Лейтенант перевёл:

– Он говорит, что это радиомашина. На ней стоит мощная радиостанция для связи со штабом полка.

Недвигин поставил на карте отметку и велел адъютанту:

– Ваня, спроси его про танки.

– Gibt es Panzer in Gruschewka? – задал вопрос Метёлкин.

– Nein, – сразу ответил Бреннер.

– Gibt es andere Panzerwagen? – уточнил лейтенант.

– Ich habe keine gesehen. Nur den Funkwagen.

Метёлкин перевёл:

– Танков в Грушевке нет. Других бронеавтомобилей, кроме радиомашины, он не видел.

– Хорошо, – медленно произнёс Недвигин. – А теперь главный вопрос, Ваня: что они планируют делать сегодня?

Пленный заметил изменение тона голоса генерала, и его лицо перекосилось от страха.

– Welchen Kampfauftrag hat Ihr Bataillon für heute? – четко спросил Метёлкин.

Бреннер опустил взгляд.

– Wir sollen gegen die Stadt vorgehen.

Лейтенант перевёл:

– Я спросил о боевой задаче батальона на сегодня. Он отвечает общей фразой: должны наступать на город.

Недвигин посмотрел на пленного исподлобья.

– Пусть даст четкий и конкретный ответ.

Метёлкин слегка повысил голос. От этого его вопрос прозвучал угрожающе.

– Brenner, ich brauche keine allgemeinen Worte. Wann beginnt der Angriff? Welche Kompanien greifen an? Was ist das Angriffsziel?

Бреннер несколько раз сглотнул, прежде чем ответить.

– Angriffsbeginn um sechs Uhr. Die erste und die zweite Kompanie greifen durch die Gärten an. Die dritte Kompanie greift getrennt an, von Nordwesten.

Метёлкин повернулся к карте.

– Начало атаки в шесть часов. Первая и вторая роты наступают через сады. Третья рота наступает отдельно, с северо–запада.

Чернов сжал челюсти. Основной удар планировался на позиции его батальона.

Недвигин нахмурился.

– Ваня, уточни у него: какой удар является главным?

Лейтенант повернулся к пленному:

– Welche Angriffsrichtung ist die Hauptrichtung? Wo liegt der Schwerpunkt des Angriffs?

Немец ответил гораздо быстрее, чем прежде, почти не задумываясь.

– Der Hauptstoß wird von Westen her durch die Gärten geführt. Dort greifen die erste und die zweite Kompanie an. Die dritte Kompanie greift von Nordwesten an, aber das ist nur ein Nebenangriff.

Метёлкин перевёл:

– Он говорит: главный удар наносится с запада, через сады. Там атакуют первая и вторая роты. Третья рота наступает с северо–запада, но это только вспомогательный удар.

Командиры переглянулись, генерал кивнул, словно получил ответ на свое предположение. Такая диспозиция меняла очень многое.

Недвигин наклонился к карте.

– Спроси про цель атаки!

– Was ist das Ziel?

– Den westlichen Stadtrand nehmen, – ответил немец. – Die ersten Häuser. Danach soll das Bataillon sich festsetzen und den Vormarsch des Regiments sichern.

Метёлкин перевёл:

– Цель первой фазы – взять западную окраину и первые дома. Затем батальон должен закрепиться и обеспечить продвижение полка.

– Весь город батальон брать не должен? – уточнил Недвигин.

Метёлкин повторил по–немецки:

– Soll Ihr Bataillon die ganze Stadt einnehmen?

– Nein, – мотнул головой Бреннер. – Nur den westlichen Stadtrand und die ersten Häuser. Danach kommt das Regiment.

– Батальон не должен брать весь город, – перевёл Метёлкин. – Только западная окраина и первые дома. Затем подходит полк.

Чернов скривил губы.

– Значит, они хотят вцепиться в край и втащить за собой остальных.

– Да, – отозвался Ерохин. – Если противник закрепится в домах, выбивать его будет нечем.

– Поэтому пускать их дальше окраины нельзя, – негромко бросил Недвигин.

Метёлкин еще раз глянул на карту и задал правильный уточняющий вопрос:

– Wo befinden sich die Maschinengewehre und Granatwerfer während des Angriffs? Wann rücken die kanonen vor?

– Sie gehen mit den Kompanien vor, – пояснил Бреннер. – Bis zum Rand der Gärten. Von dort unterstützen sie den Angriff. Nach der Öffnung des Weges, – ответил пленный. – Wenn die ersten Häuser genommen sind.