Текст книги "Июль 1941 года. Книга 4 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Третье правило диверсанта. Книга 4. Июль 1941 года

Глава 1

Янкаускас остался валяться у самой кромки леса, а трое солдат, которых он успел отправить в обход, продолжали двигаться вдоль опушки, пригибаясь за кустами и стараясь не показываться на открытом месте. Один шёл впереди, держа карабин прикладом к плечу, второй следовал за ним в нескольких шагах, а третий постоянно оглядывался назад.

Сомнений не было – немцы решили обойти броневик с фланга, где башенный стрелок не сможет их заметить, приблизиться вплотную и закидать гранатами. До «Sd.Kfz. 221» им оставалось не больше сотни метров.

– Подбираются, сволочи, – нахмурился Гаврилюк, проследив за моим взглядом. – Если сзади зайдут, пулеметчик ничего не заметит.

– Вижу, – отозвался я, поднимаясь на колено и оценивая расстояние. – Надо выручать парня!

– Через поляну не перебежать, – поморщился Григорий, глядя на открытое пространство между нами и броневиком. – Немцы у тропы сразу снимут.

– Пойдём по опушке, с другой стороны, навстречу им! – решил я.

– Они ближе к броневику, – заметил Гаврилюк. – Придется поторопиться.

– Ну, тогда погнали! – произнёс я, поправляя висящий на груди автомат. – Ты ведешь, я за тобой.

Гаврилюк кивнул и первым скользнул между соснами. Мы оставили край поляны, углубились в лес на несколько шагов и двинулись по дуге, в обход поляны. Отсюда броневик почти не был виден. Только иногда между стволами мелькала его угловатая башня, прикрытая свежими ветвями, и сверкали короткие вспышки у ствола пулемета.

Здесь сосны росли реже, между ними поднимались заросли орешника и молодых елей, земля была покрыта чахлой травой, мхом и сухими ветками. Солнечный свет ложился на листья яркими пятнами, но под кустами сохранялась густая тень.

Мы старались двигаться быстро, но не теряя осторожности. Гаврилюк вёл, выбирая проходы между кустами. Когда мы почти обогнули поляну, и до броневика оставалось около тридцати метров, Гриша остановился и начал всматриваться вперед.

– Вон они, – прошептал следопыт, вставая на одно колено за толстой сосной.

В просвете между деревьями мелькнул серый мундир. За ним второй. Солдат пригнулся и перебежал от одной ели к другой. Впереди отчётливо слышался башенный пулемёт. Он работал короткими очередями, но почти без пауз, прижимая немцев у тропы. Стрелок, сидящий внутри, не видел опасности, приближавшейся с другого направления.

Мы не успели совсем немного – первый немец появился у бронемашины раньше нас. Он присел за толстым стволом, осмотрел броневик и махнул рукой товарищам. Второй вытащил из–за пояса гранату «М–24», открутил колпачок, вытянул шнур и метнул «колотушку», целясь в башню. Третий тоже метнул гранату, но целился ниже, почти по земле, стараясь закинуть под корпус.

– Граната! – заорал я, хотя стрелок внутри броневика всё равно не мог услышать меня.

Первая «колотушка» ударилась о решетчатую крышку башни, отскочила и рванула где–то в кустах. Взрывной волной с лобовой брони скинуло еловые ветки. Вторая граната стукнулась о колесо, откатилась в сторону и взорвалась у задней части машины. Осколки прошлись по шинам и ящику с «ЗИПом» у передней дверцы. Броневик резко просел на один борт. Башенный пулемет смолк.

Немцы, увидев фиаско первого броска, достали из–за пояса вторую «порцию» и начали откручивать колпачки. Я видел только их руки и часть головы – с моего ракурса их полностью закрывали деревья. Я начал смещаться в сторону, чтобы открыть сектор.

– Стреляй! – крикнул я Гаврилюку.

Григорий пробежал вперед на несколько метров, чтобы увидеть цели и нажал на спуск. Его очередь прошла по кустам, но немцы успели пригнуться. Тут я увидел первого солдата. Он привстал между двумя елями, вскинул карабин и выстрелил в нашу сторону. Пуля прошла над плечом, с сухим щелчком перебила ветку за спиной.

Я дал короткую отсечку. Немец дёрнулся, отступил за ствол, но не упал.

В это время второй солдат все–таки бросил ещё одну гранату. Она ударилась о наклонный лобовой лист, скользнула вниз и взорвалась под передним колесом. Ударная волна взметнула пыль, окончательно сбросила ветви маскировки.

Первый немец выскочил из–за дерева и побежал к броневику, держа карабин наизготовку – добивать оглушенного пулеметчика. До машины ему оставалось не больше десяти метров. Я поймал его на мушку, взял небольшое упреждение и нажал на спуск. Автомат дёрнулся в руках, две пули попали немцу в бок. Он крутанулся на месте, как волчок, и рухнул навзничь.

Второй немец открыл по нам огонь из–за сосны. Его карабин успел хлопнуть дважды. Одна пуля срезала ветку перед лицом Гаврилюка, другая вонзилась в землю между нами.

– Я его прижму! – проворчал Григорий, смещаясь в сторону.

Увидев локоть прижавшегося к дереву солдата, Гриша полоснул длинной очередью. От ствола полетели щепки. Немец отшатнулся, и на мгновение оказался открыт для меня. Я успел выстрелить, поймав его на этом движении. Пули сбили кору с сосны, но одна все–таки попала в цель – точно в висок, под срез каски. Немец выронил карабин и ничком упал в траву.

Оставался третий.

Он ушёл глубже в заросли. Несколько секунд мы не видели и не слышали его. Лишь где–то справа хрустнула ветка, затем кусты дрогнули.

– Обходит, – предупредил Гаврилюк, разворачиваясь к лесу.

– Не высовывайся, Гриша. Он ждёт, когда мы поднимемся.

– А если уже ушёл?

– Не ушёл. Он обязательно попытается закончить дело.

Я отполз на несколько метров, к другой сосне, стараясь не поднимать голову. Земля пахла сыростью, под ладонью пружинил мох. За деревьями сохранялась тень, но на опушке солнце било прямо в глаза, мешая различать движение.

Немец выстрелил первым. Пуля прошла слева. Я увидел вспышку у куста, плавно перевёл туда прицел и нажал на спусковой крючок. Очередь прошла немного выше, листья посыпались на землю.

– Правее! – выкрикнул Гаврилюк, заметив движение.

Немец вскочил и перебежал ближе к поляне. Он хотел выйти нам во фланг и одновременно приблизиться к броневику. Григорий выстрелил, но немец успел скрыться.

Я сменил магазин. Он оказался последним. Передёрнув затвор, я посмотрел на Гаврилюка.

– У тебя сколько патронов осталось?

– Полтора магазина, – поморщился он.

Немец снова выстрелил. На этот раз пуля ударила в куст рядом с Гаврилюком. Следопыт пригнулся и показал мне вправо. Я понял: он собирался обойти противника с другой стороны.

– Далеко не уходи, – прошептал я.

– Не потеряюсь, – проворчал он.

Григорий отполз назад и исчез между елями. Я остался у сосны, намеренно показал край рукава из–за ствола и сразу убрал. Немец заметил движение и выстрелил. Вспышка блеснула у дерева, стоявшего чуть дальше, чем я предполагал.

Я дал очередь, вынуждая его спрятаться.

И почти сразу сбоку загремел автомат Гаврилюка. Немец выскочил из укрытия, пытаясь уйти от огня, и оказался прямо передо мной. До него было не больше семи метров. Я выстрелил навскидку. Короткая очередь ударила в грудь. Солдата отбросило назад, карабин вылетел из рук, описал в воздухе дугу и воткнулся стволом в землю.

Гаврилюк появился между кустами, тяжело дыша.

– Все трое, – произнёс он, глядя на убитого. – Но гранаты они метнуть успели. Пулемет в башне молчит.

– Пойдем, проверим броневик, – скомандовал я. – Только осторожней – не светись – а то с той стороны пара пуль прилетит.

Мы начали пробираться к бронемашине, стараясь зайти сзади, чтобы не подставляться под выстрелы немцев, засевших на другой стороне поляны, у тропы.

Добежали до кормы и присели, прикрываясь корпусом. Я глянул на колесо. Покрышка была рассечена в нескольких местах, резина разошлась длинными рваными полосами. Переднему колесу с той же стороны досталось сильнее. На броневых листах виднелись свежие царапины и неглубокие вмятины от осколков.

– Эй, есть кто на борту! – я стукнул прикладом в броню. – Свои! Красноармейцы Сошников и Гаврилюк.

Лезть внутрь не очень хотелось – если пулеметчика глушануло близким взрывом, то в измененном состоянии сознания он может пальнуть по любому, кто сунется к нему.

Я постучал и крикнул еще несколько раз, но экипаж бронемашины молчал. Я дернул переднюю дверцу, но она оказалась заблокирована изнутри. Бронезаслонки на смотровых лючках тоже были закрыты. Так что понять, кто сидел внутри, можно было только одним способом – залезть на крышу моторного отделения и заглянуть в башню через решетчатую крышку.

И тот, кто полезет наверх, будет представлять отличную мишень для засевших у тропы немцев. Но я все–таки решился.

– Гриша, прикрой! – скомандовал я.

Я поставил сапог на развороченную покрышку, подтянулся на руках и забрался на корму. Скинув с решетки ветви маскировки, я заглянул внутрь.

На месте стрелка сидел Ванечка Метёлкин.

Лейтенант обмяк, голова упала на грудь, руки соскользнули с рукояток «МГ–34». Я окликнул его, но он не отреагировал.

– Ваня! – крикнул я, наклоняясь ниже. – Метёлкин!

Никакого движения.

Я попытался просунуть руку внутрь, но переплеты решетки были слишком частыми – пролезло только два пальца.

– Кто там? – спросил Гаврилюк снизу.

– Метёлкин, адъютант комдива.

– Живой?

– Не пойму. Видимых ран на теле вроде бы нет.

– Вытащим? – деловито приподнялся Гаврилюк.

– Да, было бы неплохо, – вздохнул я. – Но как? Если хоть немного привстану, меня как ростовую мишень снимут.

Мы призадумались, решая, что делать, и в этот момент на другой стороне поляны, у тропы снова вспыхнула стрельба. Сначала раздались автоматные очереди, им ответили винтовки. Между деревьями замелькали фигуры, но с нашего места невозможно было сразу понять, что там происходит.

Я чуть-чуть поднял голову над башней и всмотрелся в противоположную опушку. Немцы, до этого прятавшиеся от огня броневика, развернулись к лесу. Один присел за стволом, второй перебежал к кустам, третий открыл огонь вправо.

– Наши пришли, – уверенно произнёс Гаврилюк. – Значит, кто–то все–таки выжил.

– Похоже на то, – согласился я. – Вон гимнастёрка мелькнула.

Бой у тропы разгорелся с новой силой. Автоматы работали с разных направлений, немцы отвечали редкими винтовочными выстрелами. Их осталось мало, и теперь они оказались между разведчиками и открытой поляной. Я, пользуясь тем, что некоторые из солдат повернулись ко мне спиной, срезал троих с тыла.

Прошло минут пять и всё было кончено – винтовочные выстрелы смолкли. Раздались две «контрольные» автоматные очереди, и между деревьями появились люди в гимнастёрках. Я встал в полный рост и махнул им рукой.

– Свои! – крикнул я. – Сюда!

На опушку, крадучись, вышли Кулешов, Климчук и Зимин. Мишки Седых с ними не было.

Зимин держал левую руку прижатой к груди. Рукав гимнастёрки от плеча до локтя потемнел от крови. Кулешов шёл первым, автомат держал наготове. Климчук прикрывал сзади и постоянно оглядывался на лес.

Они заметили меня, стоящего на броневике, как Ленин у вокзала, и побежали через поляну. Зимин двигался медленнее остальных, но старался не отставать. Похоже, что каждый шаг отдавался болью, лицо сержанта побледнело, усы слиплись от пота.

– Вовка, Гриша, целы? – спросил сержант, оглядывая нас.

– Целы, – отозвался я. – А тебя куда задело?

– В руку, – поморщился Зимин. – Пуля прошла навылет выше локтя. Кость, похоже, не тронута. Климчук перевязал. Разберёмся позже. Где Панкратов?

Я опустил голову. Сержант всё понял ещё до того, как я заговорил.

– Матвей погиб, – произнёс я. – Истек кровью. Пуля задела артерию на шее. Мы ничем не смогли помочь.

Сержант медленно выдохнул.

– Хороший был мужик, – тихо сказал Кулешов.

Я посмотрел на ребят.

– А где Мишка Седых?

Кулешов отвёл взгляд. Климчук сжал губы.

– Мишка тоже погиб, – тяжело проговорил Зимин. – Он прикрывал отход, уходил перебежками, залегал, стрелял… А потом… Пуля ему прямо в лоб попала. Наповал. Не мучился.

Климчук ударил кулаком по борту броневика.

– Он нас всех прикрыл, – проворчал сапер. – Если бы не Мишка, эти гады бы нас сразу у дороги прикончили.

Несколько секунд никто не произносил ни слова. Потом я кивнул в сторону тропы.

– А что с немцами?

Зимин прислонился боком к бамперу и осторожно выпрямил раненую руку.

– Всех положили, никто не ушел, – сказал он. – Вы с Гришей их здорово отвлекли. Мы зашли с тыла.

– А их командир не видели? Того крикливого гауптмана? – уточнил я.

– Нет, не попадался. Наверное, остался у дороги, – ответил Зимин. – У них там раненых десятка два. Сюда они вряд ли полезут.

– А я Янкаускаса пристрелил, – произнёс я. – Он тут пытался командовать. Отправил солдат в обход броневика.

Сержант зло усмехнулся.

– Значит, всё–таки получил своё. Мразь…

– Получил, – подтвердил Гаврилюк. – Три пули в грудь.

Зимин посмотрел на меня.

– А кто из броневика стрелял?

– Ты не поверишь, Зима, – невесело усмехнулся я. – Но это Метёлкин. Только он сейчас без сознания. Надо его вытащить.

Извлечь Метёлкина из тесной башни оказалось непросто. Я кое–как освободил защелку решетки, откинул створки и попытался просунуть руки ему под мышки. Голова лейтенанта откинулась, ноги зацепились за внутреннее оборудование.

– Гриша, залезай сюда, мне одному не справиться, – попросил я.

Вдвоем мы сумели поднять Метёлкина. И передать его вниз, в руки Климчука. Тот бережно опустил лейтенанта на траву. Кулешов нагнулся, проверил пульс и дыхание.

– Жить будет? – обеспокоенно спросил Зимин, присев рядом.

– Не знаю, – мотнул головой Кулешов. – Дышит, пульс есть, крови нет. На виске небольшая припухлость. Похоже, его крепко приложило головой о внутреннюю стенку башни.

– Пусть пока полежит, – сказал Зимин, вставая. – Надо броневик проверить.

С одной стороны повреждения оказались минимальными – только царапины от осколков той гранаты, которая отскочила от решетки. А вот с другой все обстояло гораздо хуже – заднее колесо посечено, от покрышки остались лохмотья, а переднее практически полностью сломано – покрышка полностью сорвана, ступица разбита, рычаги подвески погнуты. Даже если заменить шины, ехать на такой машине было невозможно.

– Запаска есть? – деловито поинтересовался Гаврилюк, разглядывая вывернутое колесо.

– Запаска ступицу не вылечит, – невесело усмехнулся я и повернулся к сержанту. – Зима, эта штука уже никуда не поедет. Придется бросить.

– Бросать нельзя! – вмешался Климчук. – Немцы найдут, и отремонтируют. Двигатель ведь не пострадал?

– Подожгём! – решил Зимин. – Только сначала снимем пулемет и заберём патроны.

Я снова забрался на корпус. Ствол «МГ» до сих пор был горячим, кожух обжигал голую ладонь. Пришлось осторожно освободить крепление, старясь не касаться кожуха.

– Принимай. Только за приклад бери – ствол раскаленный, – предупредил я Гаврилюка.

Гриша аккуратно взял пулемёт, и опустил его на траву рядом с Метёлкиным.

Внутри башни нашлись всего две полных «улитки». Все остальные патроны лейтенант расстрелял.

– Ну, вот теперь можно и поджигать, – сказал я, забирая два запасных ствола и спускаясь вниз.

Климчук подобрал обломанную ветку, обмотал ветошью, достал коробок и чиркнул спичкой. Ткань загорелась не сразу. Ветер с поляны сбил первое пламя, пришлось прикрыть ладонью и зажечь вторую спичку. Огонь схватился, побежал по сухим нитям, обуглил древесину.

Он дал пламени разгореться, затем сбил его о землю. Конец остался красным, из ткани поднимался густой дым.

– Этого хватит? – усомнился Гаврилюк.

– Пары бензина вспыхнут быстрее, чем тебе хотелось бы, – важно объяснил Климчук. – Ну–ка, парни, отойдите подальше, от греха.

Мы подхватили бесчувственного Метёлкина и отошли на двадцать шагов.

Климчук вставил тлеющий конец ветки в бензобак и резво отбежал. Несколько секунд ничего не происходило. Затем внутри глухо хлопнуло, из горловины вырвался язычок огня.

– Отходим, – приказал Зимин. – Сейчас разгорится.

Кулешов присел возле пулемета и зачем–то потрогал «улитки».

– Патроны к пулемёту есть, – заметил он. – А с автоматными у нас как?

– У меня два магазина, один неполный, – сказал Климчук.

– Полтора, – поморщился Гаврилюк.

Я проверил подсумки.

– Пустой. Один неполный в автомате.

– У меня тоже последний, – вздохнул Зимин. – Негусто. Если снова нарвёмся на роту, будем крыть немцев матом.

Метёлкин пошевелился.

Сначала дрогнули его пальцы, затем лейтенант поморщился и попытался поднять голову. Я сразу опустился рядом.

– Ваня, лежи, – потребовал я, придерживая его за плечо. – Не дёргайся.

Метёлкин открыл глаза. Взгляд был мутным. Он не сразу сфокусировался на моём лице. Лейтенант несколько раз моргнул, попытался оглядеться и тихо застонал.

– Где… броневик? – прохрипел он.

– Рядом, – ответил я. – Только уже горит.

Лейтенант резко повернул голову, увидел пламя и попробовал подняться.

– Ты что сделал⁈

– Лежи, – раздражённо повторил я, прижимая его к земле. – Его осколками посекло. Он не поедет. Пулемёт и боеприпасы сняли.

– А немцы где?

– Мы всех побили, – пояснил Зимин, присаживаясь рядом. – Тебя гранатами оглушило.

Метёлкин провёл ладонью по шишке на виске и поморщился.

– В ушах гудит.

– Ещё бы не гудело, – заметил Гаврилюк. – Три гранаты вокруг тебя рвануло. Хорошо, броня выдержала.

– Я помню первую, – пробормотал Метёлкин. – Она прямо у меня над головой об решетку ударила и отскочила. Вторая вроде бы где–то сбоку рванула. Дальше – ничего.

– Ваня, на меня смотри, – потребовал Зимин. – Где колонна?

Метёлкин посмотрел на сержанта, потом перевёл взгляд на пустую поляну.

– Ушла.

– Когда? – уточнил я.

– За полчаса до появления немцев, может, чуть раньше, – хрипло произнёс лейтенант, пытаясь собраться с мыслями. – Гать закончили, прогнали пустой «Опель», усилили ещё два слабых места. Смирнов дал команду выдвигаться.

– Все прошли? – спросил Гаврилюк.

– Не знаю, – признался Метёлкин. – Я видел, как последний грузовик свернул с поляны к гати. Что было дальше, не видел.

– А ты чего остался? – нахмурился Зимин.

Метёлкин посмотрел на него с неким вызовом.

– Кто–то должен был прикрыть отход.

– Я спрашиваю, почему именно ты остался.

– А кому еще? – нахмурился Метёлкин. – Из оставшихся в строю – только комдив, Смирнов и Коваленко. Но они должны были идти в авангарде. Я решил, что задержу немцев, а затем догоню колонну пешком.

Метёлкин попытался сесть. Я поддержал его под спину. Лейтенант несколько секунд сидел, опираясь ладонью о землю, затем поднял взгляд на разведчиков.

– А где остальные?

Никто не ответил.

Зимин поднялся, придерживая раненую руку.

– Ладно, парни, пошли. Пойдём по следам колонны, сколько сможем. Надеюсь, на привале догоним.

Метёлкин с трудом встал и огляделся по сторонам.

– Транспорт есть! – сказал он, что–то увидев за строениями.

Все повернулись к лейтенанту.

– Что есть? – переспросил я.

– Мотоциклы. Стоят в кустах за баней.

– Наши мотоциклы? – нахмурился Зимин. – Почему они здесь остались?

– Для них не нашлось водителей, – ответил лейтенант. – Смирнов велел откатить их за баню и замаскировать ветками.

Зимин расплылся в усталой улыбке.

– Ну, наконец–то, хоть одна хорошая новость.

Глава 2

Оба трофейных «Цюндаппа» действительно стояли за баней, в густых кустах. Мотоциклы загнали под ветви орешника и прикрыли еловым лапником, поэтому с поляны они почти не просматривались. Из зелени выступал лишь край колеса, покрытого подсохшей грязью, да тускло поблёскивала под листьями металлическая дуга оружейного вертлюга на коляске.

Гаврилюк первым раздвинул ветви и принялся освобождать ближайшую машину. Он работал уверенно, не суетясь и не тратя времени на лишние разговоры. Быстро снял лапник с руля, бака и двигателя, отбросил ветви от колёс, присел возле заднего колеса и внимательно осмотрел кардан и подвеску. По тому, как Григорий касался рычагов, проверял свободный ход руля, покачивал мотоцикл и прислушивался к едва заметным звукам металла, становилось понятно, что перед нами не случайный человек, а настоящий профессионал, водитель мотоцикла, привыкший отвечать за машину и замечать неисправность раньше, чем она заявит о себе треском, скрежетом или внезапным заклиниванием.

Я занялся вторым «Цюндаппом». Открыл бак, проверил бензин, осмотрел шины и крепления коляски. Машина выглядела исправной. Карданная передача не имела видимых повреждений, под двигателем не было свежих потёков масла, тросы управления двигались свободно. Несколько часов за кустами мотоциклам не повредили. Кулешов и Климчук стащили ветви с коляски, установили на вертлюг пулемёт, сложили в коляску запасные «улитки», уложили запасные стволы в специальные крепления.

Зимин подошёл ближе, посмотрел на обе машины и показал на коляски.

– Метёлкин садится к Вовке, я к Грише, – решил сержант. – Климчук едет за Сошниковым, Кулешов за Гаврилюком.

Сержант залез в коляску, поерзал, устраиваясь поудобнее. Он прижимал раненую руку к груди и старался держать плечо неподвижно. Метёлкин некоторое время разглядывал предложенное место с видом аристократа, которому вместо кареты подали телегу. Его лицо оставалось серым, под глазами появились черные круги, шишка на виске начала наливаться багровым цветом.

Когда он все–таки, тяжко вздохнув, полез в коляску, его сильно качнуло, но я успел протянуть руку и придержать его за плечо.

– Ваня, осторожнее, – предупредил я его.

Метёлкин, с трудом влезший на сиденье, мгновенно выпрямился, и смерил меня холодным, недовольным взглядом.

– Какой я тебе Ваня, красноармеец Сошников? – высокомерно отчеканил он. – Обращайся ко мне: товарищ лейтенант. Мы с тобой не приятели и не соседи по казарме.

– Понял, товарищ лейтенант, – покладисто отозвался я и убрал руку.

– Вот и запомни, – добавил Метёлкин, одёргивая гимнастёрку.

Зимин усмехнулся, наблюдая за ним.

– Ванечка, ты сначала научись на ногах ровно стоять, а уже после занимайся воспитанием личного состава, – проворчал сержант. – Сошников тебя подхватить хотел, а не в родственники записаться.

Метёлкин недовольно сжал губы, но Зимину не возразил.

– Товарищ лейтенант, – максимально официальным тоном обратился я к адъютанту. – Вы сможете вести огонь из пулемета?

Метёлкин поднял подбородок.

– Я не ранен. И вполне способен на боевые действия.

– Тогда будешь исполнять обязанности бортстрелка! – уже совсем другим тоном велел я. – Смотри вперед на сто восемьдесят градусов. Назад башкой не крути, а то отвалится.

Лейтенант бросил на меня раздражённый взгляд, но вторично «ставить на место» не стал. Видимо, даже его упрямство имело какой–то предел. Он осторожно проверил крепление «МГ» к вертлюгу, размещение патронов, и положил руки на борта.

Кулешов сел позади Гаврилюка, Климчук занял место за мной.

Пока не взревели двигатели, Зимин определил порядок движения.

– Вовка ведёт, Гриша держится следом, – произнёс сержант, оглядывая нас. – В лесу не разгоняться. На гати вообще ехать с черепашьей скоростью. Увидите повреждение – останавливаетесь. Мы от колонны отстали примерно на час, так что спокойно догоним, если сами технику не угробим.

Я открыл бензиновый кран, подкачал топливо, включил зажигание и несколько раз нажал на рычаг кик–стартера. Двигатель отозвался не сразу. Первый толчок прошёл впустую, при втором внутри цилиндров сухо хлопнуло, выхлопная труба выпустила облачко сизого дыма. С третьей попытки мотор схватил, задрожал на низких оборотах, несколько раз кашлянул и заработал ровнее.

Гаврилюк запустил второй «Цюндапп» почти одновременно. Его двигатель загрохотал увереннее, сразу набрал устойчивые обороты. Я оглянулся на Климчука, дождался его кивка, посмотрел на Метёлкина. Лейтенант держался за борт, лицо у него напряглось, но он был готов. Я поднял ладонь, показывая начало движения, включил передачу и осторожно вывел мотоцикл из кустов.

Колёса сразу продавили мягкую землю. Коляска качнулась, Метёлкин с трудом удержал равновесие. Я прибавил газ, провёл машину между зарослями орешника и выбрался на поляну. Гаврилюк плавно, без рывка вывел второй мотоцикл и пристроился следом, сохраняя между нами дистанцию в десять шагов.

Мы проехали мимо дома и сарая. Справа догорал броневик «Sd.Kfz. 221», так здорово нам послуживший. Пламя уже охватило моторное отделение и выбивалось через решётчатый верх башни, броня почернела, ветви деревьев вокруг превратились от жара в обугленные прутья. Над ним поднимался плотный столб дыма, наверняка видимый издалека – теперь оставшийся на просёлке неугомонный гауптман точно поймет, что всё пошло не по плану. Да и наблюдатели на холме в Клённиках засекут подозрительное явление.

Следы широких сдвоенных шин грузовиков уходили, казалось, прямо в лесную чащу. Пять тяжёлых машин выворотили тонкий слой дерна, оставив глубокие колеи, превратившиеся в канавы с густой грязью и мне приходилось брать правее, практически прижимаясь к деревьям, где земля оставалась плотной и могла удержать мотоцикл с тремя седоками. Ветки задевали лицо, скользили по рукавам, цеплялись за ствол пулемета.

«Цюндапп» тяжело переваливался через корни. Переднее колесо прыгало, подвеска сжималась до упора, коляску бросало в сторону. Метёлкин держался обеими руками за борта. При особенно сильных толчках он закрывал глаза и прижимал подбородок к груди, пережидая боль, но не стонал и не жаловался.

Гаврилюк двигался следом уверенно, повторяя мою траекторию. В редкие моменты, когда дорога выпрямлялась, я видел его в зеркале. Он держал дистанцию и не пытался приблизиться, понимая, что на такой дороге любое внезапное торможение может закончиться столкновением.

Я еще не успел толком отойти после боя – перед глазами время от времени возникала маленькая лесная поляна, на которой мы оставили Панкратова. Я видел тяжёлое неподвижное тело Матвея, его руки, уложенные вдоль боков, и лицо, не потерявшее привычное выражение уверенной силы. Следом вспоминался Круглов, а рядом появлялся Мишка Седых. Утром нас было восемь. Теперь осталось пятеро. А из первоначального состава разведроты – всего двое. Эта жуткая арифметика давила сильнее усталости.

Я заставлял себя сосредоточиться на управлении мотоциклом. Воспоминания мешали удерживать руль и выбирать проход между корнями.

Дорогу впереди преградила сломанная сосновая ветвь, толстая, с целой охапкой зелёных иголок. Вероятно, её сорвал верх кабины одного из грузовиков. Я поднял руку и затормозил. Гаврилюк остановился позади. Климчук спрыгнул с седла, оттащил ветвь в сторону и вернулся. Метёлкин, словно очнувшись, осторожно приподнялся в коляске, огляделся, поморщился и провёл пальцами по шишке на виске.

– Товарищ лейтенант, как голова? – спросил я, не глядя на него.

– Терпимо, – сухо отозвался он. – Продолжайте движение, красноармеец Сошников.

– До болота совсем немного, – заметил Зимин со второго мотоцикла. – На гати трясти будет сильнее.

– Я выдержу, – произнёс Метёлкин с подчёркнутым достоинством.

Дорога начала постепенно опускаться. Среди сосен появилось больше ольхи и берёз, в колеях стояла вода, земля стала тёмной и мягкой. Воздух наполнился тяжёлым запахом, в котором смешались вонь гниющего дерева и тины. Вскоре лес расступился, и перед нами открылось болото, кажущееся бесконечным. Гать уходила вдаль длинной неровной полосой. По обе стороны настила темнела вода, местами закрытая ряской. На редких островках росли низкие кривые берёзы и чахлые сосны. Открытое пространство постепенно растворялось в дымке нагретого солнцем воздуха. Грузовиков в зоне видимости не наблюдалось.

Я остановил «Цюндапп» перед первыми брёвнами. Гаврилюк поставил второй мотоцикл рядом. Двигатели заглохли, и после непрерывного рокота окружающие звуки показались необычно отчётливыми. Над водой гудели насекомые, в осоке что–то плескалось, издалека доносился крик птицы.

Зимин выбрался из коляски и подошёл к началу гати. Он осторожно наступил на крайнее бревно, машинально проверяя, не качается ли оно, и осмотрел следы шин.

– Все проехали, – сказал сержант. – Выдержала гать.

– Неизвестно, что там дальше, – ответил я. – Это ведь только начало.

– Не каркай, Вовка, душевно прошу! – поморщился Зимин. – Едем без остановки. Скорость небольшая. Смотрим под колеса. Крепления бревен под тяжестью грузовиков могли разболтаться. Как бы нам не нырнуть…

– И кто из нас каркает? – усмехнулся я.

Первые метры по гати дались легче, чем лесная дорога. Брёвна лежали достаточно плотно, колёса грузовиков выровняли их, а дополнительные жерди, уложенные накануне, удерживали края настила. Досаждала лишь постоянная мелкая тряска, руль дрожал в ладонях, вибрация передавалась в плечи. Я держал скорость немного выше человеческого шага. Быстрее двигаться не позволяла неровность настила. Стоило прибавить газ, как переднее колесо начинало опасно подпрыгивать. Гаврилюк двигался позади с той же осторожностью. Его «Цюндапп» аккуратно переваливался через брёвна, коляска раскачивалась, но водитель уверенно держал выбранную траекторию движения и сохранял дистанцию.

Через полчаса мы миновали первый отремонтированный участок. Под мотоциклом мелькнули свежие сосновые стволы с коричневой корой. Следы грузовиков глубоко отпечатались в грязи, однако бревна не разошлись и не провалились.

Солнце перевалило зенит и начало клониться к западу. Болото по сторонам почти не менялось. От поверхности воды шёл влажный жар, бак мотоцикла ощутимо нагрелся, осока колыхалась от слабого ветра, над растительностью кружили стрекозы, воздух пах гнилью и бензиновым выхлопом. Во время движения встречный поток отгонял мошкару, но она сразу возвращалась, стоило снизить скорость.

Метёлкин переносил тряску тяжело. Я видел, как он стискивает зубы, как пальцы сильнее сжимают край коляски после каждого удара колеса о выступающее бревно. Несколько раз лейтенант прикрывал глаза и тихо стонал сквозь стиснутые зубы.

Примерно через пару километров я наткнулся на треснувшее посередине бревно. Поверх него лежали две свежие жерди. На светлой древесине темнела грязь, ещё не успевшая высохнуть. Значит, грузовики прошли здесь не больше часа назад.

Чуть дальше край гати просел. Наши «ремонтники» уложили вдоль настила несколько тонких стволов. Сделано всё было явно второпях, однако грузовики сумели преодолеть это место и продолжить движение. Мы тоже проехали без остановки, придерживаясь середины.

Первое серьёзное препятствие ждало нас чуть дальше – несколько старых брёвен разошлись. Между ними образовались широкие щели, заполненные чёрной водой. Грузовики, с их большими колесами эти щели миновали, а вот мотоцикл наверняка бы застрял.

Я поднял руку и остановил «Цюндапп» метрах в десяти от повреждения. Гаврилюк встал позади. Мы заглушили двигатели и слезли. Климчук подошёл к провалу и присел, оценивая предстоящий «фронт работ». Кулешов помог Зимину выбраться из коляски. Метёлкин не сдвинулся с места.

– Здесь вчера было цело, – произнёс Гаврилюк. – Мы этот участок не укрепляли.