Текст книги "Июль 1941 года. Книга 4 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

– Военный, ты ездить разучился? – сердито поинтересовался Максим Петрович, уперев руки в бока.

Я не удержался от усмешки.

– Прости, Петрович, немцы помешали красиво припарковаться, – виновато произнёс я.

Корбут нахмурился.

– Чего сделать? – подозрительно уточнил он.

– Припарковаться, – повторил я, но, увидев, что старик меня не понимает, махнул рукой. – Да, забей!

– Говори по–человечески! – проворчал Максим Петрович.

Корбут потерял ко мне интерес и вернулся к установке. Теперь он осматривал её предельно внимательно. Присел возле смятой рамы, провёл пальцами по искривлённому профилю, попробовал рукой одно из креплений, поднял сорванный желоб, повертел его в руках, внимательно посмотрел на рваные пробоины и вмятины. Старик не спешил. Он словно мысленно возвращал каждую деталь на прежнее место и одновременно оценивал, сколько работы потребуется, чтобы это сделать в действительности.

– Здесь повело, – начал рассуждать Корбут вслух, показывая на раму. – Крепление вот здесь вырвало. Поперечину смяло. Этот профиль уже нормально не вытянуть. Можно, конечно, возиться, греть, править, снова сверлить, но смысла не вижу.

– Совсем всё? – уточнил я.

Максим Петрович недовольно покосился на меня.

– Я разве сказал, что всё, военный? – возразил Корбут. – Я сказал, что ее выправлять смысла нет. Пока мы её вытянем, пока крепления переделаем, пока геометрию восстановим… Новую собрать быстрее! Эта установка отстрелялась. А задумка работает!

Я перевёл взгляд на искорёженный каркас. Возражать было нечего. Принцип действительно работал. Установка трижды выпустила «эрэсы», одна ракета попала в танк, другая сожгла грузовик, а сами пуски заставили немецкую колонну остановиться и отвлекли на себя огонь. Точность была отвратительной, конструкция примитивной, управление ещё примитивнее, но идея доказала право на существование. Если доживём до вечера, можно будет подумать, как сделать следующую установку нормально.

Из кабины наконец вылез Гаврилюк. Он выпрямился, держа в руке подсумок.

– Нашёл! – удовлетворённо объявил Гриша, подходя ко мне. – Возле педалей валялся. На, и больше я туда не полезу.

– Спасибо, – искренне поблагодарил я, принимая подсумок.

– Если сейчас выяснится, что внутри машины осталась ещё какая–нибудь жизненно важная вещь, будешь доставать сам, – предупредил Гаврилюк.

С противоположного конца улицы донёсся рёв мотоциклетного двигателя. Мы синхронно повернули головы на звук. Через несколько секунд показался знакомый «Цюндапп», за рулём которого сидел лейтенант Смирнов. Он двигался уверенно, без лишней спешки, оглядывая пространство перед собой и по сторонам. Подъехав ближе, сбросил скорость, остановился у стены и заглушил мотор.

Сперва лейтенант посмотрел туда, где продолжал гореть немецкий грузовик, затем перевёл взгляд на опрокинутую «полуторку», сорванные желоба, и искривлённую раму. Только после этого посмотрел на меня и Корбута, который стоял рядом с остатками своего творения.

– Что тут у вас произошло, Сошников? – поинтересовался Смирнов, подходя ближе. – Мне уже доложили, что здесь ракеты запускали. Неужели с этой кучи хлама?

Корбут выпрямился так резко, словно получил личное оскорбление.

– Ты, военный, если в ракетной технике не разбираешься, лучше молчи! – возмущённо отчитал Максим Петрович лейтенанта. – Это не хлам, а система залпового огня конструкции Корбута! И мы с её помощью чуть танк не подбили!

– Конструкции Корбута? – с заметным интересом переспросил Смирнов.

– А чьей же ещё? – гордо сказал Максим Петрович. – Я эту штуку лично собирал!

Я усмехнулся. Гаврилюк тоже не удержался от улыбки. Смирнов покачал головой, но спорить с Корбутом не стал.

– Хорошо, конструктор, – примирительно произнёс лейтенант. – С системой залпового огня разобрались. Теперь хотелось бы понять, каким образом она оказалась на боку вместе с машиной.

Он перевёл взгляд на меня.

– Сошников, что здесь было? – серьёзно уточнил Смирнов.

Я вдохнул, собираясь начать доклад.

– Товарищ лейтенант, мы…

Под нижними рёбрами внезапно возник болезненный спазм, сразу поднялся выше, к глотке. Я попытался сглотнуть, но это лишь усилило тошноту. Пришлось прижать ладонь ко рту и наклониться вперёд, стараясь не спровоцировать новый приступ. Смирнов нахмурился, Гаврилюк шагнул ближе.

– Володя, тебе опять плохо? – встревоженно уточнил Григорий.

Я махнул рукой, показывая, что сейчас отпустит, но так ничего и не смог из себя выдавить.

– Товарищ лейтенант, я доложу, – предложил Гаврилюк, внимательно глядя на меня. – Сошников сейчас… не может.

– Докладывай, – разрешил Смирнов.

Гриша вытянулся по стойке «смирно».

– В мастерских мы собрали установку для запуска «эрэсов», – начал Гаврилюк, показывая рукой на перевёрнутую «полуторку». – Две направляющие поставили на раму в кузове, провода вывели в кабину, аккумулятор поставили у пассажирского места.

– И эта… хм… штука… действительно сработала? – уточнил лейтенант.

– Три залпа дала! – гордо вмешался Максим Петрович.

Гаврилюк продолжил:

– Приехал Коваленко. Заорал, что немцы прорвались со стороны Клёнников, танки идут к городу, а всех, кто может держать оружие, собирают на южную окраину.

– Это я Николая послал, – объяснил Смирнов.

– Мы погрузились в «полуторку» и поехали, – продолжил Гриша. – Приехали сюда, увидели два немецких танка, за ними грузовики с мотопехотой. Сошников велел всем спешиться и уйти в укрытия, а сам остался в кабине.

Лейтенант резко посмотрел на меня.

– Зачем? – недоверчиво уточнил он.

– Другого способа стрелять не было, товарищ лейтенант, – ответил Гаврилюк. – Установка наводилась всей машиной. Запуск производился замыканием электрической цепи из кабины.

Корбут довольно кивнул.

– Наведение корпусом носителя, – важно уточнил Максим Петрович.

Смирнов едва заметно улыбнулся.

Гаврилюк продолжил:

– Первый залп Сошников дал по танкам. Одна ракета ушла мимо, вторая попала под башню.

– Подбили? – оживился Смирнов.

– Нет, товарищ лейтенант, – поморщился Гаврилюк. – Мы уже решили, что всё, сгорел, но танк выдержал. Что–то на нем повредило, но машина осталась на ходу. Тогда Сошников загнал «полуторку» в переулок, зарядил установку и выехал ещё раз.

Смирнов нахмурился.

– Выехал на изготовившегося врага? – уточнил он.

– Ну, да, – хмуро усмехнулся Гаврилюк. – Дал еще залп. «Эрэсы» летали как хотели. Оба прошли мимо. Немцы уже поняли, откуда по ним запускают ракеты, и открыли огонь по машине. Кабину продырявили, желоба побили, осколками раму зацепило, но установка ещё работала. Но этот дурак… Ох, простите, красноармеец Сошников выехал третий раз. Взял правее. Бахнул. Одна ракета снова промахнулась, а вторая попала в грузовик.

Смирнов медленно перевёл взгляд на горящую машину.

– Неужели попал? – с явным недоверием переспросил он.

– Как есть – угодил точно в капот! – подтвердил Корбут. – Его сразу разнесло.

Оценивать собственный бой в пересказе Гаврилюка оказалось очень странно. Теперь мои действия действительно выглядели полным сумасшествием.

Гриша посмотрел на меня и продолжил:

– Уехать с позиции Сошников не успел – танк выстрелил. Снаряд лег рядом. Взрывной волной машину швырнуло на бок.

Смирнов нахмурился ещё сильнее.

– Сошников был внутри? – уточнил он.

– Его в кабине зажало, – ответил Гаврилюк. – Я его вытащил. А потом немцы отходить начали.

– Гриша, не преувеличивай, – прохрипел я, наконец заставив горло работать. – Они только после атаки сбежали!

Гаврилюк резко повернулся ко мне.

– Чего я преувеличиваю? – возмутился он. – Отползать они начали еще до атаки.

Смирнов медленно кивнул и посмотрел в ту сторону, где скрылась немецкая техника.

– Немцы ушли потому, что по ним с фланга ударили моряки, – пояснил лейтенант. – Рота морской пехоты Пинской флотилии. Они успели зайти с фланга, когда колонна здесь остановилась. Но и вы, похоже, постарались.

Я вспомнил фигуры в черной форме на дальнем конце улицы. Всё сразу встало на место.

Смирнов повернулся ко мне и несколько секунд рассматривал, как какую–то экзотическую вещицу.

– Сошников, тебе бы в госпиталь надо, – нахмурившись, произнёс Смирнов. – На тебе лица нет.

– Товарищ лейтенант, я скоро приду в норму, – попытался возразить я.

Гаврилюк фыркнул.

– Он уже третий раз это повторяет. Только каждый раз выглядит всё хуже, – наябедничал Гриша.

– Ясно, – кивнул Смирнов. – Садись в коляску, Сошников, отвезу в госпиталь.

– Товарищ лейтенант… – просительно протянул я.

– Даже не начинай, Сошников! – пресёк Смирнов. – Это не предложение, это приказ!

Я недовольно поморщился.

Смирнов повернулся к Грише.

– Гаврилюк, остаёшься за старшего, – распорядился он. – Людей собери, смотри за улицей и не расслабляйся. Немцы отошли, но это не значит, что они не попробуют сунуться снова. Я пришлю вам замену.

– Понял, товарищ лейтенант, – кивнул Гаврилюк, осматриваясь с каким–то странным выражением лица – по–хозяйски.

Я упёрся ладонью в стену и попытался подняться самостоятельно. Первые секунды всё выглядело вполне достойно. Ноги выпрямились, вес держали, я даже успел отойти от стены. Следом мир снова качнулся, левое колено ослабло, и Смирнов вместе с Гаврилюком одновременно подхватили меня с двух сторон.

До мотоцикла было несколько метров, но к концу этого пути я уже почти висел между ними. Смирнов помог мне перелезть в коляску, Гаврилюк придерживал с другой стороны. «ППД» уложили на колени. Я устроился как смог, стараясь не запрокидывать голову.

Корбут стоял возле «полуторки» и смотрел на меня со смесью жалости и гордости, как на смертельно больного сына.

– Петрович, подумай пока над установкой побольше, с четырьмя направляющими, качающимися в вертикальной плоскости, – попросил я, поворачиваясь к нему.

– Езжай лечись, военный. Когда перестанешь падать, вместе подумаем, – проворчал Корбут.

Смирнов сел за руль и завёл двигатель. Мотоцикл тронулся, и первые несколько минут я вообще не думал ни о городе, ни о немцах, ни о моряках. Главной задачей стало не позволить желудку снова вывернуться. Вибрация коляски отзывалась в голове неприятными толчками, мотор ревел совсем рядом, а звон в ушах накладывался на его звук так, что временами невозможно было понять, какой шум настоящий. Я держался одной рукой за край коляски, второй придерживал «ППД» и старался смотреть только на ближайшие предметы.

Мимо проплывали дома и улицы Пинска. Немцы в город так и не ворвались, поэтому здесь не было следов уличного боя. Над дальними крышами висел дым, принесённый со стороны окраин, но сам город ещё сохранял почти обычный внешний вид, если не считать выбитых стекол. От этого возникало странное ощущение, будто война окружила Пинск плотным кольцом, давит на него со всех сторон, а внутри кварталов пока остаётся тонкий слой прежней жизни.

Я попытался посмотреть дальше по улице и сразу пожалел. Ближайший перекрёсток раздвоился, фасад на правой стороне поплыл, а два окна превратились в четыре. Пришлось снова опустить взгляд на борт коляски. Через несколько минут я вспомнил, что так и не узнал, что происходит на других направлениях.

– Товарищ лейтенант! – крикнул я, стараясь перекрыть шум двигателя. – Что было на западном и северо–западном участках⁈

Смирнов слегка повернул голову, не отвлекаясь от дороги.

– Немцы атаковали почти одновременно! – прокричал он через плечо. – И на западе, и на северо–западе!

Я крепче вцепился в борт.

– Позиции удержали⁈

– Удержали! – отозвался Смирнов. – Твои фугасы сработали! Сколько немецких солдат погибло – неизвестно, но, судя по тому, что развивать наступление они не стали, потери существенные.

Я радостно откинулся назад. Именно этого и требовалось добиться – сорвать темп, заставить врага остановиться, перегруппироваться и дать нашим ещё немного времени.

Мотоцикл свернул, и над крышами справа показалась более плотная полоса дыма. Я вспомнил взрыв, который услышал ещё до появления немецких танков.

– Товарищ лейтенант! – снова окликнул я Смирнова. – А что рвануло со стороны Клёнников?

– Там сапёры дорогу успели заминировать! – ответил лейтенант. – Когда немцы пошли, подорвали!

Я вспомнил, что именно там находился старшина Рябов.

– А что с самими сапёрами? – спросил я, наклоняясь вперёд.

Смирнов не ответил сразу. Мотоцикл проходил поворот, и ему пришлось полностью сосредоточиться на дороге. Когда машина выровнялась, лейтенант повернул голову.

– Не знаем! – громко произнёс он. – Связи с ними пока нет!

Больше спрашивать было нечего. Несмотря на мощный взрыв, немецкая мобильная группа всё же пробилась дальше, а что стало с бойцами, которые встретили её на дороге, пока никто не представлял. Я попытался не додумывать. В нынешнем состоянии воображение и без того работало слишком охотно.

Через некоторое время Смирнов сбросил скорость. Я поднял взгляд и увидел госпиталь. Во дворе снова было тесно. Ещё с улицы бросалось в глаза большое количество людей, и когда мотоцикл въехал внутрь и остановился, стало понятно, что раненых здесь не меньше трёх десятков. Часть лежала на носилках, несколько бойцов сидели у стены. Между ними двигались санитары и медсёстры. В воздухе смешались запахи пота, крови и пыли, и от этого желудок снова неприятно сжался.

Смирнов заглушил двигатель. После рёва окружающие звуки показались необычно отчётливыми. Голоса раненых, шаги, скрип носилок, команды медиков. Я попытался самостоятельно выбраться из коляски, поставил ногу на землю и сразу почувствовал, как поверхность под ней качнулась.

– Не торопись, – предупредил Смирнов, подходя сбоку.

– Я сам, товарищ лейтенант, – упрямо произнёс я.

– Это я уже слышал.

Он взял меня за локоть. Я всё–таки поднялся и почти сразу перенёс часть веса на коляску. В этот момент из здания вышла Елизавета Игоревна. Она заметила нас и направилась прямо к мотоциклу.

Сначала на её лице появилось удивление. Потом удивление сменилось таким выражением, что я заранее понял: разговор будет неприятным.

– Ну, здравствуй, красавчик, – произнесла Елизавета Игоревна, остановившись передо мной и оглядывая с головы до ног. – Как ты умудрился довести себя до такого состояния?

Я попытался улыбнуться.

– Работа нервная, Елизавета Игоревна, – пробормотал я.

– Это я вижу, – нахмурилась она. – Ты вообще сам стоишь или только с лейтенантом?

– Иногда сам стою, – ответил я.

Елизавета Игоревна подошла ближе.

– Сознание терял? – спросила она.

– Примерно на минуту, – ответил я.

Она бесцеремонно приподняла мне верхнее веко, посмотрела в один глаз, следом во второй. Движения у неё были быстрыми и уверенными.

– Свет раздражает? – уточнила Елизавета Игоревна.

– Да.

– Перед глазами двоится?

– Если смотрю далеко, сильнее.

– Сейчас двоится? – настойчиво переспросила она.

Я посмотрел на её лицо. Оно было в одном экземпляре. Перевёл взгляд на окно за плечом, и рама сразу распалась на две.

– Вы не двоитесь, а окно – да, – признался я.

– Голова кружится? – продолжила Елизавета Игоревна.

– Только при движении.

– В ушах звенит?

– Постоянно.

– Тошнило?

– Да.

Она тяжело вздохнула и поднесла к моему лицу палец.

– За пальцем следи, голову не поворачивай, – распорядилась Елизавета Игоревна.

Я проследил глазами вправо, следом влево. Когда палец ушёл дальше к краю поля зрения, изображение снова начало раздваиваться. Елизавета Игоревна внимательно наблюдала за глазами, затем опять проверила зрачки.

– Теперь встань ровно и убери руку от лейтенанта, – потребовала она.

– Я и так ровно стою.

– Нет, красавчик, ты сейчас на нём висишь.

Я убрал руку.

Секунды три всё было нормально.

На четвёртой тело начало уходить в сторону.

Смирнов снова подхватил меня за локоть.

Елизавета Игоревна сразу кивнула, словно получила последнее недостающее подтверждение.

– Достаточно, – решительно произнесла она. – Сильная контузия. Тебе нужен покой и наблюдение.

– Елизавета Игоревна, мне просто надо пару часиков поспать, – вяло возразил я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

– Красавчик, и давно ты научился диагнозы ставить? – ехидно поинтересовалась Елизавета Игоревна.

Я перевёл взгляд на Смирнова, надеясь хотя бы на минимальную поддержку.

Лейтенант усмехнулся.

– Не смотри на меня, – сказал он. – Я тебя сюда привёз и обратно не повезу.

Елизавета Игоревна повернулась к зданию.

– Катя! – позвала.

Через несколько секунд к ней подошла Соболева. Девушка выглядела уставшей. Увидев меня рядом с мотоциклом, она удивлённо подняла брови и сразу направилась к нам.

– Володя, ты? – произнесла Катя, подходя ближе.

– Рад, что меня здесь помнят, – усмехнулся я.

Елизавета Игоревна указала на меня.

– Катя, проводи этого красавчика в палату, – распорядилась она. – К тому сержанту, который тоже уверен, что здоров.

Катя подошла ближе и взяла меня под локоть. Я посмотрел на «ППД», лежавший в коляске.

– Товарищ лейтенант, присмотрите за автоматом, – попросил я.

– Присмотрю, – кивнул Смирнов. – Ты только не вздумай из палаты убежать.

После этих слов он вернулся к мотоциклу и завел двигатель, а Катя повела меня к зданию. Первые несколько шагов я ещё пытался идти почти самостоятельно, только слегка опираясь на её руку. Возле входа пол снова поплыл, и Соболева сразу сильнее сжала локоть.

– Катя, я сам дойду, – недовольно пробормотал я.

– Я уже вижу, как ты сам ходишь, – усмехнулась она, не отпуская.

В коридоре было прохладнее, чем во дворе. Запах карболки здесь чувствовался гораздо сильнее, к нему примешивались запахи крови и пота. Где–то рядом разговаривали раненые, из операционной доносились голоса Рябинина и Астахова, но я почти не различал отдельных слов. Звон в ушах усиливался и ослабевал волнами, а шаги по коридору отдавались в голове так, словно мы шли по деревянному мосту.

Катя подстраивалась под мой темп, не торопила и держала достаточно крепко, чтобы я не упал, но при этом делала вид, будто просто идёт рядом. Это раздражало значительно меньше, чем когда меня тащили Гаврилюк со Смирновым.

– Много сегодня раненых привезли? – поинтересовался я, стараясь смотреть только вперёд.

– Хватает, – устало произнесла Соболева. – С утра почти без передышки.

– С западного участка?

– С разных направлений, – ответила Катя. – Работы всем хватает.

Она повернула голову и внимательно посмотрела на меня.

– А тебя–то кто так приложил? – спросила Соболева.

– Да так… попал в ДТП, – пояснил я.

Катя чуть не остановилась.

– ДТП? – удивлённо переспросила она.

– Дорожно–транспортное происшествие. Не справился с управлением машиной, опрокинулся. И, видимо ударился головой.

Соболева покачала головой.

– Володя, нормальные люди на тему здоровья не шутят, – неодобрительно заметила она.

– Катя, далеко ещё? – спросил я, стараясь не показывать, насколько сильно уже навалился на её руку.

Через несколько шагов она остановилась возле двери и открыла её. Я вошёл в палату, сперва увидел несколько коек, белые простыни, узкий проход между ними, а затем знакомое лицо.

Зимин лежал на койке у окна и при нашем появлении сразу приподнялся на локте. Он всё ещё был бледен, но глаза оставались ясными. Увидев меня, сержант мгновенно нахмурился.

– Вовка, тебя тоже поранило? – встревоженно произнёс Зимин, внимательно разглядывая меня. – Что происходит в городе? Немцев отбили?

Катя подвела меня к свободной койке. Я сел и почувствовал, что дальше сопротивляться уже просто нечем. Всё тело стало тяжёлым, мышцы расслаблялись сами, веки опускались. Я лёг, повернул голову к Зимину и с трудом удержал глаза открытыми ещё несколько секунд.

– Мы отбились, Зима… – выдохнул я.

Сознание провалилось в сон почти сразу.

Глава 23

Проснулся я от ощущения, будто кто–то положил мне на голову тяжёлый мешок с песком и вдобавок набил его изнутри ватой. Несколько секунд лежал, не открывая глаз, прислушивался к себе и пытался понять, где нахожусь. В ушах по–прежнему стоял высокий, раздражающий звон, хотя уже не такой оглушительный, как сразу после взрыва, а где–то за ним едва различимо звучали чужие голоса. Они доносились справа, из глубины палаты, перемежались редким скрипом кровати и негромким шорохом ткани. Я открыл глаза и некоторое время смотрел в потолок, ожидая, когда длинная трещина на штукатурке начнёт раздваиваться.

Не начала.

Это сразу обнадёжило.

Лежавший на соседней койке Зимин, уловив моё движение, повернулся ко мне, несколько секунд внимательно изучал лицо, словно проверяя, действительно ли я проснулся, и только после этого усмехнулся.

– Ну, наконец–то, Вовка, – облегчённо произнёс Зимин. – Я уже начал думать, что ты до утра решил проспать. Как голова?

Я осторожно приподнялся на локте. Почти сразу появилось неприятное ощущение, будто койка начала медленно наклоняться влево, поэтому пришлось замереть, дождаться, пока комната снова займёт положенное место, и лишь затем подтянуть подушку выше.

– Голова на месте, только тяжёлая, – недовольно признался я. – Звенит в ушах, но уже терпимо. Сколько я спал, Зима, минут сорок?

Зимин даже рассмеялся, но сразу поморщился, прижав ладонь к повязке на руке.

– Какие сорок минут, Вовка? Десятый час вечера уже, – сообщил он. – Ты как лёг, так и не шевелился. Катя несколько раз заходила, на тебя смотрела, Елизавета Игоревна приходила, а ты дрыхнешь, только свист стоит.

Я несколько секунд просто смотрел на него, пытаясь совместить сказанное с собственными ощущениями. За окном было темно. Не ночь, но дневного света уже не осталось, небо за стеклом стало густым серо–синим, и на его фоне едва различались ветви дерева, растущего во дворе. Казалось совершенно невозможным, что между той минутой, когда Катя подвела меня к койке, и этим сумраком прошло почти восемь часов. Мне ничего не приснилось, да и самого ощущение прошедшего времени не было. Просто закрыл глаза, почти сразу открыл, а картинка поменялась.

– Десятый час вечера? – переспросил я, медленно садясь выше и сразу упираясь ладонью в матрас, потому что тело вновь чуть повело в сторону. – Выходит, я почти весь день проспал.

– Длинный был денёк, – вздохнул Зимин, приподнимаясь на локте. – Ребята там воюют, а я здесь… отдыхаю. Особенно тяжко стало, когда начали раненых привозить.

– Много привезли? – сразу насторожился я.

– Хватало, – ответил сержант. – Я всего не знаю, Володь. Как с утра начали, так и везли до самого вечера. Только когда темнеть начало поток иссяк. Кто с западного участка, кто ещё откуда–то. Одни говорили, что немцы полезли сразу в нескольких местах, другие уверяли, что наши их здорово встретили.

Я опустил ноги с койки. Ступни коснулись пола, и мир опять слегка покачнулся, но уже без прежнего резкого вращения. Если сидеть и не делать быстрых движений, всё выглядело почти нормально. Стоило резко повернуть голову, как изображение чуть запаздывало, а по краям зрения появлялось неприятное мерцание.

Зимин наблюдал за мной с явным интересом.

– Ты куда собрался? – обеспокоенно спросил он.

– Для начала хочу понять, что произошло, пока я валялся, – пояснил я, нащупывая сапоги под койкой. – А там видно будет.

Сержант нахмурился.

– Я бы на твоём месте насчёт «там видно будет» не торопился, – заметил Зимин. – Тебя сюда привезли такого, что я сначала решил, будто ты под машину попал. Морда красная, идёшь как пьяный. Катя тебя практически на себе втащила.

Я потянулся за сапогом, но перед глазами на секунду снова поплыл край кровати, поэтому пришлось остановиться и дать голове успокоиться. Зимин заметил это, однако комментировать не стал. Несколько секунд он смотрел в окно, а затем повернулся ко мне.

– Ты лучше расскажи, что там вообще произошло, – попросил сержант. – Здесь такие истории гуляют, что я уже не понимаю, где правда, а где вымысел. Один ефрейтор уверял, будто кто–то из наших с грузовика реактивными снарядами по танкам стрелял. Я сначала решил, что его самого хорошо приложило, а Катя сказала, что в этом бреду есть доля истины. Ты случайно не знаешь, кто у нас додумался до такой идеи?

Я невольно усмехнулся.

– Случайно знаю. Это я придумал, – признался я. – В мастерских собрали установку под «эрэсы». Два желоба из водосточной трубы, рама из металлолома, электрический запуск. Поставили эту штуку в «полуторку».

Зимин некоторое время недоверчиво смотрел на меня.

– Вовка, я тебя серьёзно спрашиваю, – настойчиво произнёс он. – Ты хочешь сказать, что эта история про тебя?

– К сожалению, про меня, – подтвердил я. – Немцы прорвались со стороны Клёнников. Коваленко примчался, сообщил, что танки приближаются к городу. Испытывать установку уже было некогда, поэтому поехали прямо туда. Увидели две «четвёрки» и грузовики с мотопехотой. Я успел дать три залпа.

Зимин присвистнул от удивления.

– Три залпа? – поражённо переспросил он. – Попал в кого–нибудь?

– С первого раза попал в танк, – с ноткой гордости сказал я. – Под башню. Но ему ни хрена не сделалось! Так… ствол пулемета на лобовой броне погнуло. Второй залп впустую прошел – обе ракеты мимо. С третьего раза поджег грузовик.

– И чем всё закончилось? – заинтересованно спросил Зимин.

– Немцы продырявили «полуторку» в десятке мест. А потом едва из пушки не попали. Машину опрокинуло, установка всмятку, – признался я.

Сержант несколько секунд рассматривал меня с выражением человека, который никак не может решить, восхищаться услышанным или ругаться.

– А в госпиталь ты как попал? – наконец спросил Зимин.

– Так я в этой «полуторке» и сидел – усмехнулся я. – Ударной волной меня здорово приложило, еле вылез.

Зимин покачал головой.

– Вот умеешь ты меня удивить, Вовка! – восхищенно произнёс он. – Надо же – на грузовике против танков. Если бы кто другой рассказал, я бы не поверил.

– Я тоже сейчас слушаю себя и понимаю, что звучит фантастично, – признался я. – Но в тот момент вариантов было немного.

– А установка? – продолжил расспрашивать Зимин. – Она совсем разбилась?

– Практически восстановлению не подлежит – там не только направляющие оторвало, но и раму погнуло. Что с ней сейчас, не знаю.

Сержант кивнул, устраиваясь удобнее.

– Здесь про неё весь день шептались, – сообщил он. – Один утверждал, что немцы из–за ваших ракет вообще из города побежали.

– Нет, мы их только слегка придержали. А побежали они потому, что моряки ударили во фланг, – уточнил я.

Зимин усмехнулся.

– Скромность украшает воина, – сказал он. – Повредить танк, сжечь грузовик, остановить колонну, получить снаряд под бок и уцелеть – тянет на небольшой подвиг.

Я не стал отвечать и принялся натягивать сапог. Для этого потребовалось наклониться, и голова сразу напомнила о себе тупым давлением в висках. Пришлось выпрямиться и несколько раз глубоко вдохнуть.

– И откуда ты узнал, как такие штуки работают? – задумчиво произнёс сержант.

– Помнишь, я тебе рассказывал, что вроде как будущее видел? Вот там картинки с такими боевыми машинами и мелькали, – я не стал выдумывать чепуху про мой технический гений. – В них, в общем, ничего особо сложного нет. Скоро такие в большом количестве появятся.

Я нагнулся за вторым сапогом и как раз в этот момент дверь палаты открылась. Елизавета Игоревна вошла уверенно, окинула взглядом койки, сразу заметила мои ноги на полу и остановилась. Выражение её лица изменилось настолько предсказуемо, что я заранее понял: попытка тихо выбраться из палаты провалилась.

– Красавчик, а ты это куда собрался? – недовольно поинтересовалась Елизавета Игоревна, подходя ближе и скрещивая руки на груди.

– Проверить, как там город, – совершенно серьёзно пояснил я, не выпуская сапога из рук.

Она посмотрела на меня, затем на Зимина, словно ожидала от него объяснений.

– Город без тебя весь день простоял. И еще столько же простоит, – язвительно заметила Елизавета Игоревна. – А вот ты пока не доказал, что способен дойти хотя бы до двери.

– Я уже значительно лучше себя чувствую, – возразил я. – В глазах почти не двоится, не тошнит, голова только тяжёлая.

– Отлично, – невозмутимо произнесла она. – Сейчас и проверим, насколько твоё «значительно лучше» совпадает с действительностью. Сапог пока оставь в покое и сядь ровно.

Я подчинился. Спорить с этой грозной женщиной было бессмысленно. Елизавета Игоревна подошла вплотную, взяла меня за подбородок и повернула лицо к свету.

– На меня смотри, красавчик, – потребовала она. – Звон в ушах остался?

– Остался, но стал слабее, – пояснил я.

– Тошнота сейчас есть? – продолжила расспрашивать Елизавета Игоревна.

– Сейчас нет. После того как проснулся, не тошнило.

Она поочерёдно приподняла веки, внимательно осмотрела зрачки, подвела палец ближе и заставила меня следить за ним.

– Не верти головой, только глазами, – предупредила Елизавета Игоревна. – Если изображение начнёт расходиться, сразу говори, а не пытайся показать мне свою железную волю.

Я следил за пальцем справа налево. Перед самым краем поля зрения изображение чуть раздвоилось, но значительно слабее, чем несколько часов назад.

– Вправо нормально, ближе к краю начинает двоиться, – признался я.

– Влево наблюдается то же самое? – уточнила она, меняя направление.

– Слева немного меньше, – ответил я.

Елизавета Игоревна кивнула, продолжая наблюдать за глазами.

– Уже лучше, – признала она. – Теперь встань, красавчик. Только не рывком.

Я медленно поднялся. Первые секунды стоял уверенно. Пол не наклонялся, стены не двигались, окно оставалось одним. Я уже хотел победно посмотреть на неё, когда появилось знакомое ощущение, будто тело начинает чуть уходить вправо. Пришлось слегка расставить ноги шире.

– Голова кружится? – сразу заметила Елизавета Игоревна.

– Не кружится, скорее ведёт немного в сторону, – уточнил я.

– Это не повод радоваться, – сухо заметила она. – Сделай два шага до меня, остановись и повернись.

Я выполнил. Шаги получились осторожными, но нормальными. После поворота комната на секунду поплыла, и пришлось задержаться, прежде чем сделать обратное движение.

– Вот это я и имела в виду, – удовлетворённо констатировала Елизавета Игоревна. – Улучшение есть, спорить не буду. Но до состояния человека, которого можно отправить обратно воевать, тебе далеко.

– Я и не собирался сразу воевать, – попытался схитрить я. – Мне нужно хотя бы понять, что происходит.

– Понимать можешь сколько угодно, – разрешила она. – По госпиталю ходить осторожно тоже можешь. Во двор выйти разрешу. Только никаких поездок, беготни и попыток вернуться на позиции. Если снова начнёт тошнить, усилится двоение или закружится голова, возвращаешься на койку без обсуждений.

– Договорились, – обрадованно произнёс я.

Елизавета Игоревна прищурилась.

– Красавчик, я слишком хорошо вижу, как ты радуешься, – предупредила она. – Если решишь, что слово «двор» означает «весь Пинск», я тебя лично привяжу к койке.

Зимин рассмеялся.

– Елизавета Игоревна, я прослежу, чтобы он смысл слов не перепутал, – весело пообещал сержант.