Текст книги "Июль 1941 года. Книга 4 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

– Притормози, – попросил Дубинец.

Я плавно нажал педаль, и «полуторка» остановилась рядом с патрулём. Пыль из–под колёс поднялась и лениво поползла к забору. Мужчины насторожились, подняли винтовки, но, узнав Дубинца, сразу опустили стволы.

– Антоха, здорово! – к кабине шагнул широкоскулый. – Ты чего здесь?

– Стёпа! Нужна ваша помощь! – сказал Дубинец. – Собери всех электриков. Всех, кого найдёшь. Поищите старика Корбута. Скажи, что это нужно для обороны города. Пусть ждут нас в мастерских.

Стёпа не стал переспрашивать, зачем понадобились электрики. Лицо у него сразу стало деловым, как у человека, которому дали понятное задание.

– Сделаю, Антоха, – отозвался он и повернулся к остальным. – Я во вторую роту. Вы стойте здесь.

Добровольцы по очереди степенно кивнули. Стёпа рванул вдоль забора быстрым шагом, почти переходя на бег, но винтовку с плеча не снимал. Дубинец проводил его взглядом, хлопнул ладонью по дверце кабины.

– Поехали, Володя. Вон там направо, – подсказал он, тыкая пальцем. – Эта улица прямо к станции ведет.

Я свернул. Переднее колесо перескочило через обломок карниза, «полуторка» качнулась, в кузове что–то глухо стукнуло, Гаврилюк недовольно ругнулся. Дубинец оглянулся через плечо, убедился, что бойцы на месте, и наклонился ко мне.

– Если Корбута отыщут, дело пойдёт быстрее, – сказал он громко, перекрикивая мотор. – Он старик вредный, но в проводах разбирается лучше, чем все остальные электрики, вместе взятые.

Я лишь пожал плечами. Для меня «старик Корбут» был всего лишь очередной чужой фамилией в чужом городе, а не живым человеком с неприятным характером.

Чем ближе мы подъезжали к станции, тем больше виднелось разрушений. Взрыв прошелся по району, как паровой каток, снося всё на своем пути. К выбитым окнам добавились сорванные крыши. Некоторые одноэтажные дома просто сложились вбок, как картонные коробки. Поваленные заборы тянулись вдоль проезжей части чередой торчащих столбов. Битое стекло блестело на солнце. На обочинах попадались обломки мебели, вырванные оконные рамы, расщепленные доски. Людей здесь не было видно вообще.

– Вот она, станция! – сказал Дубинец, грустно улыбнувшись, словно увидел родного, но тяжело больного человека.

Впереди появились красные кирпичные стены пакгаузов без крыш, за ними виднелась свалка металлолома, как мне сначала показалось. Но это были искореженные железнодорожные пути – выгнутые дугой рельсы, расщепленные шпалы, многотонные вагонные тележки, разбросанные то тут, то там, как забытые детские игрушки.

На месте взорванных эшелонов со снарядами зияли цепочки огромных воронок, вокруг которых земля, щебень и битый кирпич смешались в одно пестрое месиво. Обгорелые обломки досок лежали почти сплошным ковром, скрипели под колёсами.

Я поймал себя на диком, совершенно чуждом этому времени сравнении – местность выглядела так, словно здесь рванула атомная бомба.

В моей прежней жизни я видел в интернете картинки из игр про постапокалипсис: покрытые пылью разрушенные города, выжженные пустоши, вывернутая взрывами броня танков, багровое небо над торчащими, словно сломанные пальцы, домами. Всё это было придумано и нарисовано в расчете на то, что игроку станет тревожно, но одновременно он восхитится этой жуткой завораживающей «красотой».

Здесь не было красиво. Здесь пахло гарью, пылью, и смертью. А «ядерный гриб» над этим местом все–таки поднимался четыре дня назад – я помнил это страшное зрелище.

– Правее держи, – напряжённо произнёс Дубинец. – Видишь вон там, с краю, у самой стены пакгауза, несколько вагонов? Нам туда.

Я повёл машину, лавируя между крупными обломками. «Полуторка» двигалась медленно, осторожно, передние колёса то и дело перескакивали через доски и куски кирпича. Несколько раз мне приходилось выворачивать руль почти до упора, объезжая рваные куски кровельного железа, которые могли распороть шины. Гаврилюк и Климчук молчали, но я чувствовал их напряжение спиной, хотя не видел лиц.

Уцелевшие вагоны стояли далеко в стороне от эпицентра и целыми не выглядели. У первого была обгоревшая крыша: на неё, видимо, падали горящие обломки. У второго обуглились стенки, но внутрь огонь не проник. Третий и четвертый были украшены многочисленными мелкими проломами.

Возле вагонов стоял Коваленко.

Николай вскинул автомат, но при нашем приближении опустил ствол. Вид у него был бодрый, хотя глаза покраснели от бессонницы и пыли.

– Здорово, парни! Живые? – сказал Коваленко, глядя на нас с явным облегчением. – А то нам лейтенант сказал, что вас в разведку отправили. Когда меня сменят?

– Потерпи еще немного, Коля, – отозвался я, выбираясь из кабины. – Вот как закончим с одним важным делом, товарищ Дубинец сюда парочку добровольцев пришлет. Верно, говорю, Антон?

Дубинец понятливо кивнул.

– Утешил, – проворчал Коваленко.

– Показывай, Коля, что тут где лежит! – сказал я, осматриваясь – двери всех вагонов были открыты, в двух виднелись ящики, в «дырявых» было пусто.

– Снаряды здесь! – Коваленко махнул рукой. – Ракеты рядом. В тех двух патроны были, но их полностью вытащили.

Я залез в первый вагон. Внутри пахло гарью и оружейной смазкой. Массивные деревянные ящики стояли ровными аккуратными штабелями, и эта аккуратность выглядела почти вызывающе среди окружающего хаоса. На крышках виднелись трафаретные надписи «152–мм. ОФ». Ниже шла строка с номером партии, годом изготовления, кодом завода, и ещё какие–то служебные отметки.

– Неужели всё уцелело? – спросил Гаврилюк, залезая вслед за мной.

– Похоже на то, – произнёс я. – Сейчас проверим.

Крышка откинулась с сухим треском. Внутри, в деревянных вкладышах, лежала здоровенная стальная чушка, слегка тронутая ржавчиной. Рядом, в отдельном гнезде, находился заряд в латунной гильзе.

– Один ящик – один снаряд. Около семидесяти кило вместе с тарой, – прикинул я. – Берём вдвоем. Загрузим шесть штук.

Гаврилюк посмотрел на штабеля.

– Шесть? – уточнил он. – Не маловато? Здесь вон сколько!

– Шесть, – подтвердил я. – Больше просто не успеем поставить.

Началась тяжелая монотонная работа. Мы с Гаврилюком вынимали ящик из штабеля и передавали вниз. Климчук и Коваленко принимали, и относили к «полуторке». Там Дубинец волоком оттаскивал груз к переднему борту.

Управились минут за десять.

– Для начала хватит, – сказал я. – Теперь ракеты посмотрим.

Второй вагон стоял рядом. Его дверь слегка перекосило от удара взрывной волной. Внутри тоже лежали ящики, но другой формы, и с иной маркировкой. На крышках виднелась крупная надпись «РС–132», рядом трафаретные строки с номером партии, годом, заводом, количеством реактивных снарядов. Один ящик был вскрыт, и я увидел в нем тупоносые ракеты со стабилизаторами, выглядящие неестественно мирно, как изделия «Кружка юных космонавтов» из районного Дворца пионеров.

Я смотрел на них дольше, чем собирался. Очень хотелось схватить хоть одну, но я заставил себя отвернуться.

Без самой примитивной установки, без ровных направляющих – они бесполезны. И времени на работу с ними сейчас не было. Недвигин был прав: если доживём до полудня, можно будет вернуться к этой мысли.

– Эти брать будем? – спросил Пётр, глядя на ящики с явным интересом.

– Нет, – отрезал я. – Сейчас не до них. Сначала фугасы.

– А жалко, – признался Климчук. – Вид у них занимательный.

Мы вернулись к «полуторке». Коваленко посмотрел на нас с тоской – мы уезжали по важным делам, а он оставался охранять вагоны среди развалин.

– Николай, стой здесь до смены, – напомнил я.

Коваленко скривил губы.

– Ну, что поделать. Постою тут. Как памятник…

Дубинец снова сел в кабину рядом со мной.

– Мастерские вот там, за разрушенными складами, – показал Дубинец. – Вон там, левее, есть проход.

– Они уцелели? – уточнил я, заводя мотор.

– Крыша пострадала, но стены устояли, – с какой–то особой гордостью ответил Дубинец. – Их еще при царе построили, на века.

Ехать пришлось ещё осторожнее, чем раньше: груз в кузове был тяжёлым, и не любил резких рывков, а вокруг по–прежнему лежали перекрученные рельсы, битое стекло, рваное железо, обгорелые доски и кирпичная крошка. Машина ползла через разрушенную станцию, поскрипывая рессорами, и каждый удар колеса о невидимый под пылью обломок отдавался в кузове глухим деревянным стуком.

Дубинец оказался прав – железнодорожные мастерские выглядели сильно побитыми, но уцелели. Низкое длинное здание из красного кирпича с арочными окнами не сложилось, не развалилось, не превратилось в груду щебня. Оно стояло посреди общего хаоса с выбитыми стеклами и дырами в крыше, как древняя непокоренная крепость.

У входа нас ждали четверо мужчин. Все были среднего возраста, с винтовками и красными повязками. Обычные работяги, которых война выдернула с привычного места у верстака.

Дубинец вышел из кабины и оглядел их.

– Корбут где? – спросил он без приветствия.

Седоватый доброволец развёл руками.

– Пока не нашли, Антон. Стёпа прибежал, поднял нас, как пожарных, сюда послал. А Петровича дома не было. Послали ещё двоих искать.

Дубинец нахмурился.

– Нужен он нам, – произнёс он. – Очень нужен.

– Значит, найдём, – отозвался доброволец. – Ты лучше скажи, что делать.

Я шагнул вперёд.

– Нужно собрать электрическую цепь, – начал я, обводя мужиков взглядом. – Не буду темнить и играть в секретность – цепь нужна для подрыва фугасов в полевых условиях.

– Какой длины понадобятся провода? – буднично уточнил седоватый, словно речь шла об устройстве праздничной иллюминации.

Глава 14

Когда вдалеке прогрохотал первый выстрел, работа, если говорить честно, ещё не началась – два электрика вытаскивали из кладовок бухты разнокалиберных проводов и какую–то мелочевку, вроде клемм и зажимов, еще двое ушли на поиски подходящей батареи, а Дубинец самолично отправился за Корбутом.

Внутри мастерской пахло пылью, ржавым железом, старой смазкой, угольной крошкой и битым кирпичом. На полу лежали осколки стекла, и сброшенный с полок разнообразный мусор – какие–то старые ремни, медные обрезки, мотки проволоки, засаленные тряпки и почерневшие от времени фарфоровые изоляторы. Над головой, в дырах от сорванных взрывной волной кровельных листов, синело небо.

Шесть ящиков со 152–мм снарядами так и лежали в кузове «полуторки» мертвым грузом. Без провода, аккумулятора и средств инициации это было не оружие, а просто деревянные гробы с тронутыми ржавчиной стальными чушками, неспособные ни остановить, ни хотя бы напугать немцев. Я смотрел то на бухты кабелей, наваленных на верстаки, то на яркий солнечный свет, льющийся через выбитые рамы, и чувствовал, как где–то под рёбрами поднимается злое, вязкое, совершенно бесполезное раздражение. Всё было правильно придумано. Всё можно было сделать. Только война, как всегда, не стала ждать, пока мы закончим приготовления.

– Не успеваем, – проворчал Климчук, стоявший чуть в стороне.

Я успел только обернуться к нему, чтобы что–то сказать, когда с западной стороны донёсся звук выстрела из легкой полковой пушки. Через несколько секунд прозвучал второй выстрел, чуть смещённый по направлению.

Электрики подняли головы.

Гаврилюк резко повернулся к выбитым окнам.

Климчук замер с пучком проводов в руках.

– Началось! – выдохнул я.

То, чего мы так ждали и боялись – 1–й батальон 130–го пехотного полка 45–й немецкой дивизии начал штурм города.

Я вышел наружу, в пыльный двор между мастерской и грудами искореженных рельсов. Воздух над станцией уже прогрелся, но в нём ещё чувствовалась утренняя свежесть.

С запада снова ударили пушки. Раз. Второй. С небольшими паузами, во время которых расчёты поправляли прицел, подносили снаряды, заряжали и дергали спусковой рычаг. Работали обе наших «полковушки» – пока еще спокойно, четко и размеренно.

– Похоже, что Чернов встретил немцев, – произнёс я, не отрывая взгляда от западной стороны, хотя увидеть что–то за рядами покалеченных домов не мог.

Потом послышались звуки пулемётных очередей. Резкие, словно кто–то рвал плотную ткань.

– О, пулеметы в ход пошли, – сказал Гаврилюк, чуть повернув голову, ухом к звуку. – Судя по скорострельности – немецкие.

– Наши тоже отвечают, – уточнил я, прислушиваясь к треску. – Слышишь, как строчат?

– Ага, наши «ту–ту–ту», а немецкие «тррр–тррр», – образно описал услышанное Гаврилюк. – Понеслась, стало быть, душа в рай. Атака началась, а мы тут… колупаемся.

Он усмехнулся без веселья. Звуки боя становились плотнее – в дуэль вступали всё новые и новые пулеметы. И скоро там долбило не менее полусотни стволов, как наших, так и немецких. Между очередями бухали полковые пушки, и по слегка сбившемуся, ставшему чуть более нервным, ритму я догадался: что–то произошло. И тут к пулемётам добавились винтовки.

Сначала отдельные выстрелы, почти теряющиеся в общем треске. Затем их стало больше. Много больше. Одиночные хлопки начали сливаться в один мощный звук, в котором чувствовалась работа десятков, а может уже и сотен бойцов с обеих сторон.

– Похоже, немцы вперед рванули, раз винтовки в ход пошли, – проговорил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более спокойно, хотя в душе бушевала настоящая буря.

Гаврилюк медленно выдохнул сквозь зубы.

– Да, кажись, сцепились. А мы? – Гриша повернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло то, что я сам старался не выпускать наружу. – Мы здесь стоим.

– Мы здесь не просто так стоим, мы ждём, пока эти шесть ящиков перестанут быть дровами с железяками внутри – возразил я, хотя в тот миг это прозвучало почти смешно.

– Ждём, – хмуро повторил Гриша. – Хорошее слово, когда там сейчас немцы к окопам подходят.

Я не нашёлся, что ему ответить. Мне самому жутко хотелось немедленно рвануть туда, на западную окраину, к Чернову, к понятному делу: залечь, целиться, стрелять, менять позицию, снова стрелять. Это было опасно, но просто и ясно. Однако сейчас мое место было здесь, у недоделанных фугасов – их изготовление было важнее парочки лишних стволов на передовой.

Новые звуки в общей какофонии я вычленил не сразу.

В ровном гуле разгоревшегося боя, в котором переплелись треск очередей, буханье пушек и резкий перестук винтовок, послышались звонкие хлопки.

– Миномёты, – произнёс я, чувствуя, как по спине неприятно проходит холодок, совсем не связанный с утренним ветерком. – Немцы подтащили минометы. Давят на оборону всеми имеющимися средствами.

– Не проломили еще, стало быть? – уточнил Гаврилюк, не отрывая взгляда от западной стороны.

– Вряд ли. Если бы прорвались, звуки были бы другими, – отозвался я. – Пулеметы бы уже захлебывались, лупили длинными очередями, а пушки либо смолкли бы, либо били бы почти без пауз.

Я резко развернулся и вошёл в мастерскую.

Двое электриков стояли и смотрели на меня. Не испуганно, а вопросительно, как смотрят работяги, которым надо решить, стоит ли возиться дальше с устройством, если в нем уже нет особой нужды. И не пора ли хватать винтовку и бежать на передовую.

– Чего встали? – резко окликнул я их. – Продолжайте работу!

Седоватый электрик вздрогнул, словно его ударило током, и сразу продолжил зачищать изоляцию на проводе.

Климчук, закинув автомат на спину, возился с какими–то клеммами, не обращая внимание на выстрелы за окном. Пётр не нуждался в отдельном приказе. Он просто встал рядом с электриками, и начал делать то, что требовалось.

– Петя, – обратился я к нему. – Проследи за мужиками, чтобы не филонили. Если мы опоздали на первую серию, то вполне можем успеть ко второй.

Климчук бросил на меня быстрый взгляд. Кажется, он не понял аналогии, но на всякий случай утвердительно кивнул.

Я снова вышел наружу, и звуки боя будто бы сразу стали ближе, отчётливее, резче. Солнце поднималось выше, освещая разбитые здания станции, исковерканные рельсы, почерневшие доски, вагонные колёса, валяющиеся в пыли, как пустые катушки от ниток.

Гриша стоял у переднего крыла «полуторки» и напряженно вслушивался. На его лбу проступили капли пота, хотя утро ещё не было жарким.

– Меня так и тянет туда броситься, – сказал Гаврилюк, даже не пытаясь прятать злость. – Слышишь и стоишь. Как привязанный.

– Слышу, – отозвался я и жестко добавил: – И стою.

– Поехали бы туда, – хмуро бросил он. – Два дополнительных автомата – неплохая подмога.

– Там сейчас и без нас есть кому стрелять, – возразил я, глядя на западную сторону. – Два автомата в таком бою ничего не изменят. А если мы бросим мастерскую, шесть снарядов так и не превратятся в фугасы.

Он скривился, но спорить не стал. Просто сильнее прижал «МП–40» к груди, будто автомат был не оружием, а якорем, удерживающим его возле мастерской. Я понимал его слишком хорошо. Мои пальцы тоже периодически сами собой соскакивалис предохранительной скобы на спусковой крючок, но я повторял себе одно и то же: не дёргайся, стой на месте, не беги туда, где твоё появление ничего не решит, держись за единственное дело, которое имеет смысл.

И тут затрещало на северо–западе.

Гораздо тише, чем у садов. Без пушек и минометов. Сначала оттуда донеслись звуки пулемётных очередей, менее плотные, чем на западной окраине, но отчётливые. Затем посыпались винтовочные выстрелы.

Гаврилюк повернул голову.

– Теперь и там началось, – произнёс он, и в голосе его не было удивления, только усталая злоба.

– Вспомогательный удар немцев по позициям Ракитина, – подтвердил я.

– Хитро, гады, – проворчал Гриша. – С двух сторон прут.

– Это для них, увы, нормально. Это их обычная тактика, – заметил я. – Они всегда проверяют, где тоньше, а потом лезут в пролом всеми силами.

Гаврилюк помрачнел ещё сильнее.

– Ненавижу тварей, – выдохнул он. – Готов голыми руками их рвать.

Едва Гриша успел договорить, как за нашими спинами, со стороны прохода между мастерской и соседним кирпичным корпусом, послышались быстрые шаги. Я обернулся. Антон Дубинец возвращался не один. Рядом с ним шёл седой старик в тёмном пиджаке и кепке, невысокий, сухой, с чисто выбритым загорелым лицом, на котором морщины лежали не мягкими возрастными складками, а резкими бороздами – как у человека, привыкшего щуриться от солнца, жара, искр, дыма, ветра и чужой дурости. Он двигался вроде бы неторопливо, но Антон едва поспевал за ним. На выстрелы старик, кажется, вообще не обращал внимания, словно в городе с утра каждое утро работали пушки, пулемёты, винтовки и миномёты, а его вызвали не на войну, а к испорченному распределительному щиту.

Антон выглядел злым и довольным одновременно.

– Нашёл, – выдохнул Дубинец и с ноткой гордости в голосе представил своего спутника. – Максим Петрович Корбут.

Старик посмотрел на меня ясными, светлыми, очень внимательными глазами. В этом взгляде не было ни испуга, ни почтительности, ни желания понравиться командиру. Он оценивал задачу ещё до того, как услышал её, и, кажется, уже заранее сердился на всех, кто успел что–то испортить.

– Что нужно сделать? – спросил Корбут, не тратя слов на приветствия.

– Аналог электродетонатора, – ответил я так же прямо. – Штатных нет. Надо подорвать несколько 152–мм снарядов.

Корбут не стал переспрашивать и уточнять. Он посмотрел на ящики в кузове «полуторки», на выбитые окна мастерской, откуда доносился голос Климчука и звяканье металла, затем взглянул на запад, где гремел бой, потом уставился на меня.

– Можно попробовать, – наконец произнёс старый мастер.

– Поздно попробовать, Максим Петрович, – жёстко уточнил я. – Нужно сделать – время поджимает.

– Спешка важна только при ловле блох, – парировал Корбут, и угол его рта дрогнул в легкой саркастической улыбке. – Тут дело такое – сделаешь тяп–ляп – и отправишься к святому Петру на небеса раньше срока.

Он развернулся и решительно вошёл в мастерскую. Изнутри тут же донёсся зычный, удивительно молодой для старика голос:

– Ну, что застыли, бездельники? Папочка вернулся!

В мастерской кто–то нервно рассмеялся, кто–то начал что–то бубнить. Дубинец проводил старика взглядом и повернулся ко мне.

– Пойду–ка я пока найду смену вашему бойцу у вагонов, раз обещал, – проговорил он, поправляя ремень висящей на плече винтовки.

– Давай, Антон, – согласился я. – Только ищи проверенных людей. Сам понимаешь – пост у боеприпасов ответственный.

– Понимаю, – кивнул Дубинец. – Возьму самых стойких.

Он ушёл тем же проходом, откуда привёл старика, быстро, почти бегом. Судя по доносящимся из мастерской отдельным словам, Корбут командовал электриками в привычном русско–матерном стиле. Однако общий смысл был ясен: кто–то должен был не стоять над душой, кто–то – держать провод ровнее, кто–то – перестать умничать и делать, как он его учил двадцать лет назад, если к тому времени у него уже были руки и голова.

Бой на западе не слабел. Полковые пушки теперь били реже, но зато пулемёты и винтовки работали без пауз. На северо–западе стрельба не разрасталась. По звуку получалось, что немцы связали Ракитина боем, а основной кулак всё равно давил Чернова.

– Держат, – произнёс Гаврилюк.

– Пока держат, – подтвердил я. – Звуки выстрелов не смещаются. Но, судя по усилившейся перестрелке, Недвигин ввел в бой резерв. Думаю, что наши выдюжат.

– Хотел бы я, чтобы ты не ошибся, – буркнул Гриша.

– Я тоже, – со вздохом произнес я. – Очень хотел бы.

И тут с юга, со стороны реки, ударило тяжёлое орудие.

Звук был совсем другим, не похожим на мягкое «бум» «полковушки». Тяжёлый, низкий, перекрывающий всю какофонию грохот донесся с того направления, где ничего стреляющего быть не могло. И мне сначала показалось, что это слуховая галлюцинация, какой–то странный морок. Но через несколько мгновений ударило второе тяжёлое орудие, и я почувствовал, как внутри всё стало холодным и пустым.

Гаврилюк вскинул голову.

– Это ещё что такое? – выдохнул он.

– Если немцы прорвались к реке, нам конец, – проговорил я, напряженно прислушиваясь.

Некоторое время с юга не доносилось ничего. Только на западной окраине продолжало греметь, да на северо–западе трещали короткие пулеметные очереди и хлопали винтовки. Я уже начал думать, что это могли быть одиночные выстрелы какой–то случайно уцелевшей пушки, неизвестно кем наведённой и неизвестно по кому ударившей, когда с юга снова донесся грохот. Затем ещё. Потом орудия начали молотить с ровными паузами.

– Нет, – медленно произнёс я. – Это не прорыв.

– А что? – спросил Гаврилюк, уже не скрывая раздражения от неизвестности.

– Это батарея работает, – проговорил я. – Гаубичная. Слышишь? Выстрел, второй, пауза. Перезарядка. Опять «дуплет».

– Наша? – Гриша посмотрел на юг, словно мог увидеть сквозь стены пакгаузов и складов силуэты орудий.

– Не знаю, – признал я. – Если наша – то откуда она взялась? Если немецкая – почему с юга и почему так спокойно работает? Немцы бы сначала по городу огненной метлой прошлись, а не батарею у нас под боком разворачивали.

– И что нам с этим делать?

– Ничего, – отозвался я, и это слово далось тяжелее, чем хотелось. – Стоять здесь. Слушать. Ждать готовности фугасов.

Гаврилюк не стал спорить. Он передвинул «МП–40» на грудь и проверил предохранитель, пощупав рукоятку взведения затвора в пазу ствольной коробки.

Орудия у реки продолжали грохотать с равными промежутками. Каждый их выстрел перекрывал остальные звуки боя, и словно забивал в уши вату, заставляя постепенно глохнуть.

Внутри мастерской Корбут снова повысил голос.

– Не путай полярность, дурья башка! – прогремел он так отчётливо, что даже Гаврилюк покосился на дверь. – Глазами смотри, а не жопой! Митька, мать твою так–перетак, держи ровнее, ты же не хером перед девкой машешь!

Гаврилюк усмехнулся краем губ.

– Папочка в деле.

– Хорошо, что в деле, – заметил я. – Без него мы бы до вечера гадали, как из кучи мусора сделать взрыватели.

– До вечера нам никто гадать не даст, – мрачно отозвался Гриша.

Я не стал отвечать, потому что в этот момент из–за угла дальнего корпуса появились два электрика, которых мы послали за батареями. Они шли тяжело, медленно, слегка сгибаясь, таща вдвоем огромный аккумулятор. Размером он был примерно шестьдесят на тридцать сантиметров, с крупными свинцовыми клеммами, с черными запылёнными боками, на которых виднелись отпечатки ладоней.

Мы с Гаврилюком шагнули навстречу, но электрики, отмахнувшись от помощи, сами дотащили аккумулятор до порога и поставили его на землю с тяжёлым стуком.

– Вот, – выдохнул электрик. – Шесть вольт, сто двадцать восемь ампер. Дать ток на подрыв годится. Тяжеловат, но других не нашли.

– Сухозаряженный, – добавил второй электрик. – Его надо кислотой залить. Она у нас есть, в кладовке несколько бутылок стоит. Сейчас принесём и займёмся.

Я посмотрел на аккумулятор внимательнее. Эта штука предназначалась для машины куда серьёзнее «полуторки», для проворачивания мощного двигателя

– Он же танковый! – невольно вырвалось у меня.

Электрик уже наклонялся, чтобы снова взяться за груз, но на миг поднял глаза.

– Нам теперь какая разница, от чего он, – бросил он. – Лишь бы работал.

– Где вы его нарыли? – спросил я, но электрики уже не слушали.

Они подхватили батарею, и поволокли внутрь, откуда сразу загремел голос Корбута:

– Осторожнее, черти полосатые! Не мешок с картошкой тащите! На верстак не ставьте. Кислоту несите аккуратно, а не как в прошлый раз, когда Митьке штаны прожгли!

– Танковый, говоришь? – уточнил Гаврилюк, глядя им вслед.

– По виду – да, – пожал я плечами. – Такие на «тридцатьчетверку» по четыре штуки ставят, соединяя параллельно–последовательно для получения напряжения в двадцать четыре вольта.

Внутри мастерской началась возня: электрики притащили бутылки с кислотой, и начали заливать «банки», под резкие окрики Корбута, который командовал ими так, словно они были его непутёвыми внуками, каким–то дьявольским попущением приставленными к электрическому хозяйству. Это меня странным образом успокаивало. Пока внутри ругались и работали, шанс на успех не умер.

Тяжелые орудия сделали около полусотни выстрелов и смолкли.

– Отбой? – произнёс Гаврилюк.

– Не спеши, – сказал я, ожидая нового залпа, почему–то непроизвольно напрягшись всем телом. Но его все не было.

Звуки боя на окраинах, заглушенные работой батареи, снова стали доступны слуху. Однако их характер изменился. На западе больше не было прежней плотной стрельбы. Не трещали пулеметные очереди, не бумкали полковые пушки. Доносились лишь редкие винтовочные хлопки. На северо–западе тоже стихло. Город после работы тяжелых орудий словно разом осел, и это было гораздо хуже грохота – такая внезапная тишина всегда несла слишком много вариантов, и каждый был хуже другого.

– Отбились? – напряженно спросил Гаврилюк.

Я слушал ещё несколько минут, старательно поворачиваясь то одним ухом, то вторым. Но вскоре замолчали и винтовки.

– Может, отбились, – осторожно произнёс я. – А может немцы захватили первую линию и ждут подкрепления.

– Не нравится мне это, – проворчал Гриша.

– Мне тоже, – признался я. – Когда бой гремит, хотя бы ясно, что позиция еще держится. Когда всё сразу стихает, остаётся гадать почему.

Гаврилюк посмотрел на мастерскую, где Корбут снова гаркнул на кого–то.

– А здесь ещё ничего не готово, – выдохнул Гриша.

Он отвернулся, и я увидел, как на щеке у него дёрнулась мышца. Гаврилюк был из тех людей, которым легче ползти под пулемётным огнем, чем ждать возле двери. И я был в этом отношении с ним солидарен. Просто на мне сейчас лежала ответственность не только за себя.

Из мастерской донёсся голос Климчука:

– Максим Петрович, проверим цепь на малом участке?

– Сначала головой проверять будем! – рявкнул Корбут. – А потом ток пускать! И будет нам всем счастье на старости лет!

– Я до старости не доживу, – огрызнулся Климчук.

Гаврилюк всё же усмехнулся, но сразу снова повернулся к стихшему городу.

– Слышишь? – насторожился он.

Я прислушался. Где-то неподалеку, на территории станции ревел мотор. Судя по характерному высокому тону – мотоциклетный. Звук быстро приближался.

Гаврилюк вскинул «МП–40», я тоже перекинул автомат со спины в руки и снял с предохранителя.

– К нам? – напряжённо спросил Гриша.

– А вот сейчас и узнаем, – проговорил я, не сводя взгляда с прохода между корпусами.