Текст книги "Июль 1941 года. Книга 4 (СИ)"

Автор книги: Алексей Махров

Соавторы: Валерий Гуров
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

– Ты сначала сам до двери научись доходить без помощи, контролёр, – парировала она, повернувшись к Зимину. – А за этим красавчиком я ещё зайду.

Осмотр закончился. Я натянул второй сапог, поднялся уже значительно осторожнее и несколько секунд постоял возле койки, привыкая к вертикальному положению. Голова оставалась тяжёлой, звон никуда не исчез, но после дневного состояния нынешнее самочувствие казалось почти роскошью. Главное, я снова мог двигаться без чужого плеча.

Из палаты вышел медленно. В коридоре горело несколько керосиновых ламп. Из–за их света переход к вечернему полумраку двора оказался особенно заметным. Я, придерживаясь ладонью за стену, прошёл несколько шагов до выхода, открыл тяжелую дверь и встал на пороге, давая глазам привыкнуть к сумеркам.

Во дворе было совсем иначе, чем днём. Жара ушла. От земли тянуло прохладой, в воздухе чувствовалась влажность, смешанная с привычным больничным запахом карболки, который проникал даже сюда через открытые окна. Небо над крышами ещё сохраняло серый оттенок, но уже наливалось густым, глубоким мраком, и редкие облака на западе различались только по более светлым краям. Из нескольких окон госпиталя падали жёлтые прямоугольники, ложились на землю, пересекали стволы деревьев и терялись среди длинных теней. В одном открытом окне негромко разговаривали раненые, но слов я не разбирал.

Я отошел на несколько метров в сторону от двери, опёрся спиной на стену и замер. Впервые за последние часы мне не нужно было никуда спешить. Можно было просто стоять и слушать.

Город не был тихим. Где–то далеко, за домами, изредка хлопали одиночные выстрелы. Иногда неподалеку слышался гул двигателя, исчезал между зданиями, снова появлялся и затихал. Из госпиталя доносились приглушённые голоса, редкий кашель, шорох шагов. Но дневного напряжения уже не было. Бой закончился, по крайней мере на несколько часов. Война при этом никуда не делась, она просто отодвинулась к окраинам и затаилась там до следующего утра.

Я поднял глаза к темнеющему небу и попытался вспомнить сегодняшнюю дату.

Получалось, что сегодня второе июля.

Всего лишь второе июля.

Десять дней.

После переноса моего сознания я воевал всего десять дней. Десять дней прошло с момента, когда прежняя жизнь закончилась и началась новая.

А казалось, что прошло не меньше месяца, а то и двух.

В памяти сразу всплыла куча воспоминаний, но я сознательно не стал перебирать события одно за другим. От одного их количества становилось тошно – слишком много смертей я успел увидеть.

Я всё ещё смотрел на двор, когда услышал далёкий треск мотоциклетного двигателя. Звук постепенно приближался, стал отчётливее, прошёл вдоль соседней улицы и повернул к госпиталю. Через несколько секунд в воротах появился знакомый мотоцикл.

За рулём сидел Гаврилюк. В коляске устроился Климчук.

На коленях у Петра лежал довольно объёмный свёрток, перехваченный бечевкой. «Цюндапп» въехал во двор, Гриша сбросил скорость и только тогда заметил меня возле входа. Даже в сумерках было видно, как он удивлённо вытаращил глаза.

Климчук вылез первым, придерживая свёрток, Гаврилюк заглушил двигатель и направился ко мне.

– Володя, ты какого чёрта здесь стоишь? – возмущённо спросил Гаврилюк, подходя ближе и внимательно рассматривая меня. – Я думал, ты до утра не поднимешься.

– Главврач разрешила ограниченно передвигаться, – с достоинством сообщил я. – Обрати внимание на слово «разрешила», чтобы не начинать читать мне лекцию.

Климчук усмехнулся.

– Раз разрешила, значит, действительно получше стало, – заметил Пётр. – А то Гриша всю дорогу говорил, что ты лежишь пластом.

– Я не говорил «пластом», – недовольно возразил Гаврилюк. – Я говорил, что этот ненормальный наверняка уже пытается сбежать из госпиталя.

– Видишь, не сбежал. Пока дошёл только сюда, – указал я на двор.

Гриша оглядел меня ещё раз и, видимо, решил, что я действительно выгляжу лучше, потому что выражение его лица немного смягчилось.

– Ладно, – согласился он. – Раз стоишь, значит, жить будешь.

Климчук поднял свёрток.

– Мы тебе гостинцы привезли, – пояснил он. – И Зимину тоже.

– Что там? – заинтересованно спросил я.

Гаврилюк развязал верёвку и показал аккуратно сложенные вещи.

– Смирнов распорядился взять два комплекта формы из гарнизонных запасов. Для тебя и Зимина, – объяснил Гриша. – На каждого бельё, гимнастёрка, шаровары и портянки. Твоя старая форма, насколько я помню, после сегодняшнего, уже больше для огорода годится – ворон вместо пугала отгонять.

– А сам Смирнов где? – спросил я.

– В штабе сидит, – ответил Гаврилюк. – У него там дел невпроворот. Он сейчас при комдиве вместо начальника штаба.

– Что в городе? – спросил я. – Все атаки отбили?

Гаврилюк и Климчук переглянулись.

– Отбили, – удовлетворённо подтвердил Гриша. – Все.

– Рассказывайте подробно, – потребовал я. – Я восемь часов проспал и ничего не знаю.

– Капитан Чернов свои позиции удержал, – начал Гаврилюк. – Фугасы сработали отлично. Марков сказал, что немцы даже и не поняли, что снаряды были закопаны. Решили, что это артобстрел.

– Жив, значит, сержант, – порадовался я.

– Жив, – кивнул Климчук. – И даже цел. Вернулся ближе к вечеру. Говорит, что у немцев большие потери – почти полсотни солдат и два грузовика с пушками. Они не ожидали взрывов. Колонна встала, пехота залегла, машины начали дёргаться взад–вперед. Пока они там разбирались, парни Маркова обстреляли их и ушли в глубину сада. Так что первый рывок врагу сорвали начисто.

– А что на северо–западе, у Ракитина? – продолжил расспрашивать я.

– Там примерно такая же история, – подключился Климчук. – Фугасы тоже рванули удачно. Немцы снова решили, что работают наши орудия. Их, похоже, неслабо ошеломило, что из города, который они считали почти пустым, вдруг будто бы начала стрелять тяжёлая артиллерия.

Я невольно усмехнулся.

– Значит, снаряды свою роль сыграли, – удовлетворённо произнёс я.

Несколько секунд я смотрел во двор и переваривал услышанное. Западное и северо–западное направления отбились. Значит, замысел с фугасами оправдал себя намного лучше, чем можно было надеяться. Но оставалось направление, из–за которого я вообще оказался в госпитале.

– А что стало с немецкой мобильной группой, прорвавшейся со стороны Клёнников? – спросил я, поворачиваясь к Гаврилюку.

Гриша сразу посерьёзнел.

– После удара морской пехоты они отошли обратно к деревне, – ответил он. – Сейчас стоят примерно на прежнем месте, в рощице у подножия холма. Моряки близко не совались. Так сказать, проводили «до дома» и вернулись.

– Сильно их побили? – уточнил я.

Климчук покачал головой.

– Нет, – ответил Пётр. – Всего десятка два. И один танк. Но его они потеряли ещё до того, как в город прорвались.

Я выпрямился.

– Где потеряли? – спросил я, уже догадываясь.

– На минном заграждении. Помнишь на той дороге саперы стояли? Под командованием старшины Рябова, – объяснил Гаврилюк. – Они успели заминировать дорогу. Когда немецкая группа пошла на прорыв, рвануло так, что слышно было далеко. Один танк там остался.

Я вспомнил мощный взрыв, который слышал до появления «четвёрок».

– Значит, это их работа, я правильно предположил, – задумчиво произнёс я. – А что с ними стало, с сапёрами? Выжили?

Лицо Гаврилюка сразу изменилось.

– Ничего не известно, Володя, – мрачно признался он. – Моряки сказали, что там так все разворочено, что хрен чего найдешь.

– Никого не нашли? Ни живых, ни мертвых? – настойчиво спросил я.

– Никого, – ответил Гриша. – Ни Рябова, ни остальных. Что там произошло после подрыва, никто из наших не знает.

Климчук нахмурился.

– Они свою работу сделали, – негромко добавил Пётр. – Немцев подловили, один танк остановили. Но мотогруппа все–таки прорвалась.

Несколько секунд мы молчали, словно уже поминая героических парней. Из открытого окна донёсся слабый кашель, следом чей–то приглушённый голос, где–то в глубине здания хлопнула дверь. Над крышами небо стало ещё темнее, и только западная сторона сохраняла мутную полоску уходящего света.

Мы отбились.

Эта мысль впервые прозвучала в голове без всяких оговорок.

Мы действительно отбились.

Все немецкие атаки за день остановлены. Чернов удержал запад. Ракитин северо–запад. Со стороны Клёнников мобильную группу отбросили обратно к деревне. Немцы потеряли людей, получили повреждения техники, оставили танк на сапёрном заграждении и горящий грузовик на нашей улице.

Только слово «отбились» вовсе не означало «победили».

Сегодня они снова пытались захватить Пинск с ходу. Сразу, одним сильным ударом, рассчитывая, видимо, что оборона развалится при первом серьёзном нажиме. Не получилось. Значит, завтра они уже не станут рассчитывать на лёгкую прогулку.

Завтра они устроят настоящий штурм.

Глава 24

Да, завтра немцы наверняка устроят настоящий штурм – они уже пару раз крепко получили по наглой арийской роже и больше размениваться на мелочи не будут – навалятся всей массой. Проблема была в том, что у них были необходимые резервы, а у нас – нет.

Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Это значит, что нам нужно снова напрячься и удивить врага.

Я посмотрел на Гаврилюка.

– Гриша, а что с нашей боевой «полуторкой»? – спросил я.

Гаврилюк почесал затылок.

– Корбут сказал, что восстанавливать ее нет смысла, – задумчиво произнёс он. – Мы ее конечно с улицы убрали – собрали людей, навалились, поставили на колёса, откатили в переулок, где ты между залпами прятался. Буксировать её нечем, поэтому она там и стоит.

– Ну, вы хотя бы ракеты из кузова забрали? – сразу уточнил я. – Там же еще целый ящик был.

Климчук кивнул.

– Ящик вынесли, – сообщил Пётр. – Оставлять его в машине никто не собирался.

– А что делала днем наша «электрическая бригада»? – спросил я.

– Электрики собрали еще несколько цепей для фугасов. А Корбут лазил по всем мастерским на станции, искал подходящие материалы для создания новой установки, – ответил Гаврилюк. – Говорит, за пару дней можно собрать. Только не с желобами, а с нормальными направляющими, под штатные штифты на ракетах.

Я кивнул. Этого пока хватало. Корбут знает, что делать с железом.

Но был и более важный вопрос: фугасы. Сегодня они хорошо показали свою мощь. Но это было одноразовое оружие.

Я посмотрел на Гаврилюка, затем на Климчука.

– Ребята, надо обязательно восстановить минные заграждения, – произнёс я. – Причём не только на западе и северо–западе, но и со стороны Клёнников. Кроме вас это сделать некому. Хорошо, что электрики сделали несколько новых цепей – вам осталось самое простое: закопать снаряды! – я усмехнулся, показывая, что последние слова – шутка – установить фугасы в нужном месте было как бы не самым сложным из всех действий.

Гаврилюк нахмурился.

– Если нам дадут еще десяток людей, то на рассвете мы успеем установить парочку заграждений, – рассудил он. – Ночью смысла нет возиться – и работать будет сложнее, и замаскировать нормально не сможем. Да и машины у нас больше нет.

– Идите к Смирнову! Скажите, что я послал, – велел я. – Пусть даст сразу три грузовика и два десятка добровольцев. Разбейтесь на группы. Минируйте все направления одновременно. Иначе до утра не успеете.

Гаврилюк подозрительно посмотрел на меня.

– Володя, ты только сам на это дело не кидайся! – попросил он. – Ты там реально только мешать будешь.

– Никуда я не пойду. Действительно еле хожу, – признал я. – Надо отлежаться.

Гаврилюк тихо рассмеялся.

– Разумное решение, Володь, – одобрил он. – Ты нам здоровый нужен – так что – лечись!

– Но как закончите – приезжайте и заберите меня. Не хочу тут весь день, как на иголках сидеть, – сказал я. – Если ставить фугасы я не могу, то уж посмотреть, как они срабатывают – вполне.

– Ладно, завтра разберемся, – усмехнулся Гаврилюк. – Всё, мы поехали.

Климчук поднял свёрток с формой и протянул мне.

Они сели на мотоцикл, завели двигатель, и выехали за ворота. Звук ещё некоторое время гулял между домами, постепенно становясь слабее и, наконец, растворился.

Я прижал к себе сверток и побрел в палату. После разговора тяжесть в голове снова усилилась, ноги казались ватными, хотя равновесие пока сохранялось. Пришлось признать, что Елизавета Игоревна была права: нормально передвигаться я не мог.

Зимин встретил меня вопросительным взглядом.

– Где пропадал? – поинтересовался он. – Я уже решил, что врачиха зря тебе свободу дала.

– Во дворе свежим воздухом дышал, – ответил я. – Гаврилюк с Климчуком приезжали.

Зимин сразу приподнялся.

– Что сказали? – спросил он.

– Что на всех позициях наши отбились, нанеся врагу большие потери.

– А это что? – Зимин кивнул на сверток.

– Смирнов распорядился выдать нам форму из гарнизонных запасов, – объяснил я, вручая сержанту комплект обмундирования. – Это тебе.

Зимин провёл ладонью по чистой ткани.

– Вот это подарок, – удовлетворённо произнёс он. – А то на моей дырок больше, чем целых кусков.

– Мне тоже надо переодеться, – согласился я. – Да и помыться не мешает. Зима, тут есть душ?

– Есть, – ответил сержант. – На этом же этаже. Из палаты – налево и до конца коридора. Только горячей воды там нет. И будь осторожнее – пол скользкий, не навернись.

Душевая оказалась довольно большой – с раздевалкой и собственно душевой, аж на двадцать рожков – не с вытяжными шлангами, к которым я привык, а с вмурованными в стену трубами. На полу кафельная плитка, действительно довольно скользкая. Возле перегородки, на старой облезшей от сырости тумбочке – пустая консервная банка, а в ней несколько крохотных обмылков. Судя по запаху – мыло «Земляничное».

Я не спеша разделся. На старой гимнастёрке действительно живого места почти не осталось. Пыль, пот, следы копоти, небольшие порезы, пятна крови. На штанах обнаружились дыры, прожженные электролитом. На руках, шее и груди засохла грязь, кое–где виднелись неглубокие царапины. Рана на предплечье, к счастью, не воспалилась.

Я открыл воду и сразу отшатнулся – она была ледяной. Примерно как в том лесном ручье, где я мылся последний раз.

Первые капли, попавшие на плечи, заставили мышцы мгновенно напрячься. Я постоял несколько секунд, привыкая, затем сунул под струю руки, лицо и наконец шагнул целиком. Холод обжёг кожу, дыхание перехватило, зато голова на удивление прояснилась. Тяжесть никуда не исчезла, но сонливость и остаточная дурнота отступили.

Сладковатый запах мыла казался воспоминанием из какой–то другой жизни, где не было войны, пороха и крови. Я тщательно намылился несколько раз, жалея об отсутствии мочалки. Вода стекала по спине, по ногам, исчезала в сливе мутными ручейками, и с каждой минутой становилось легче.

Потом я просто стоял под холодной струёй до тех пор, пока пальцы не начали мёрзнуть, перекрыл воду и несколько секунд просто дышал. В ушах всё ещё звенело, но здесь, среди влажных стен и стука капель, этот звук воспринимался спокойнее.

Вытираться было нечем, поэтому я сразу начал одеваться. Чистое бельё показалось невероятно приятным. Новая гимнастёрка была чуть жестковата, шаровары сидели непривычно, свежие портянки пришлось перемотать дважды, потому что с первого раза одна легла складкой. Всё это были мелочи. Через несколько минут я стоял в чистой форме и впервые за день чувствовал себя человеком, а не мешком, который несколько раз протащили по улице за грузовиком.

Затем я переложил в карман штанов свой трофейный «Вальтер» и запасной магазин. Влажные волосы пригладил просто пальцами, ввиду отсутствия расчески.

В палату вернулся гораздо медленнее. Холодный душ придал бодрости, но силы не восстановил. К середине коридора ноги снова стали тяжёлыми, и я несколько раз касался стены ладонью, чтобы удерживать равновесие.

Зимин при моём появлении присвистнул.

– Смотри–ка, на человека стал похож, – одобрительно заметил он.

Я сложил старую форму возле койки и сел. Почти сразу в палате появилась Катя. В руках она несла котелок и кружку. Даже с расстояния я почувствовал запах гречневой каши с тушёнкой, и желудок, несколько часов назад опустошенный почти до донышка, напомнил о себе громким бурчанием.

– Вот, Володя, твой обед, – устало произнесла Катя. – Вернее, то, что от обеда осталось. Всё уже остыло, но другой еды сейчас не будет.

Я взял котелок и удивился его весу.

– Здесь на троих хватит, – заметил я, заглядывая внутрь. – Зима, будешь?

Сержант отрицательно покачал головой.

– Не надо, Вовка, – отказался он. – Я уже ел, пока ты спал. Мне принесли раньше. Так что этот котелок твой целиком.

– Уверен? – уточнил я.

– Абсолютно, – заверил Зимин. – Ешь, набирайся сил.

Катя поставила на тумбочку кружку с холодным чаем и улыбнулась.

– Вот хотя бы один разумный человек в палате нашелся, – заметила она. – Слушай своего командира!

– Сегодня все сговорились мной командовать, – проворчал я.

Катя внезапно шагнула вперед, потрепала меня по свежеотмытым волосам и, сразу смутившись от этого жеста, выбежала из палаты. А я приступил к «приёму пищи».

Каша действительно была холодной, тушёнка успела застыть небольшими жирными кусочками, чай тоже давно потерял тепло, но сейчас это казалось совершенно несущественным. Первый глоток сделал осторожно. Я ещё помнил дневную тошноту и не хотел слишком резко загружать пустой желудок. Но ничего плохого не произошло.

После нескольких ложек проснулся настоящий аппетит.

Я ел медленно, но с удовольствием. Зимин некоторое время наблюдал, затем отвернулся к окну. Снаружи уже полностью стемнело. Свет из палаты отражался в стекле, поэтому улицу было трудно различать, только отдельные ветви и часть неба оставались видны.

К середине котелка я почувствовал себя значительно лучше. Не здоровым, конечно. Голова всё ещё была тяжёлой, звон сохранялся, а стоило слишком быстро перевести взгляд, как предметы начинали слегка расплываться. Но после сна, холодной воды, чистой одежды и еды организм хотя бы перестал напоминать развалившийся механизм.

Я допил холодный чай, поставил пустую кружку рядом и отодвинул котелок. Полностью съесть огромную порцию не смог, однако большая часть исчезла.

Зимин повернул голову.

– Полегчало? – поинтересовался он.

– Намного, – признался я. – Теперь хотя бы можно думать не только о том, как не упасть.

Я снял сапоги, осторожно лёг на койку и вытянул ноги. После нескольких часов сна казалось странным снова ложиться, но тело приняло горизонтальное положение с явным облегчением. Тяжесть в голове немного уменьшилась.

Теперь, когда вокруг не стреляли, и не требовалось срочно куда–то бежать, наконец появилось время подумать о том, что произошло за день.

И чем дольше я восстанавливал события, тем меньше мне нравилась их общая картина.

Немцы атаковали сразу на нескольких направлениях. Причем почти одновременно.

Само по себе это ещё можно было объяснить обычным желанием нащупать слабое место или попыткой войти в город с разных сторон, растянуть наши и без того небольшие силы, заставить Недвигина перебрасывать людей между участками. Для немецкого командования такое решение выглядело вполне естественным.

Но существовала одна деталь, которая мешала принять самое простое объяснение.

Атака со стороны Клёнников.

Мобильный немецкий отряд находился там уже довольно давно.

Несколько дней они практически стояли на месте.

Танки, мотопехота, гаубицы, сапёры.

Всё необходимое, чтобы двигаться дальше, у них было. Если задача заключалась в захвате Пинска, почему они ждали? Что изменилось именно сегодня, второго июля, заставив эту группу внезапно подняться и двинуться к городу?

Я прикрыл глаза, снова прокручивая услышанное от Гаврилюка и Климчука. Чернов принял удар на западе. Ракитин на северо–западе. На обоих участках фугасы сработали почти в начале немецких атак, причём противник решил, будто попал под артиллерийский огонь. В то же время со стороны Клёнников атаковала мобильная группа, простоявшая там несколько дней. И, насколько я помнил, эта группа относилась к другой дивизии – 3–й танковой, которая наступала совсем в другом направлении

Если это была атака с решительными целями, то почему немцы до сих пор не делали ничего похожего? А если решили снова проверить оборону, зачем вводить в бой танки? Если хотели взять Пинск с ходу, почему ждали несколько дней возле Клёнников, имея возможность попробовать раньше?

Ответов на эти вопросы пока не было. Я надеялся, что генерал Недвигин, с его громадным опытом командования крупными соединениями, сможет понять замысел противника.

Под эти «тяжкие думы» я незаметно заснул. И этот сон был приятным, легким, дающим отдых, а не просто выключающим сознание. Мне снова приснились дочки, только уже не маленькими, а в текущем возрасте – Лизе двадцать семь, Кате двадцать два. Они вроде бы приехали поздравить меня с днем рождения, юбилейным, пятидесятым, но при этом я выглядел, как молодой красноармеец. И не успели мои девочки вручить мне подарки, как раздался какой–то грохот.

Разбудил меня тяжёлый глухой удар, донёсшийся откуда–то издалека и заставивший дрогнуть стекло в окне. Я открыл глаза, несколько секунд смотрел перед собой, не понимая, что именно вырвало меня из сна, и уже решил, что звук мне приснился, когда за первым последовал второй, чуть тише, следом третий, а спустя несколько мгновений со стороны окраины прокатился растянутый низкий гул разрыва.

В палате было светло, хотя солнце ещё не поднялось. Сквозь окна проникал теплый оранжевый свет, в котором стены, койки и лица спящих раненых казались насыщенными яркими красками. За стеклом отчетливо виднелись ветви деревьев, госпитальная ограда и крыша соседнего здания.

Я лежал неподвижно, прислушиваясь.

Голова после спокойного ночного сна стала заметно легче. Тупая тяжесть осталась где–то глубоко под черепом, словно там лежал плохо закреплённый груз, который при резком движении мог снова сдвинуться и напомнить о себе, однако прежнего ощущения, будто комната вращается вокруг койки, не было. В ушах по–прежнему звенело, особенно в левом, но теперь этот тонкий звон уже не перекрывал другие звуки. Я несколько раз перевёл взгляд с окна на потолок и обратно. Края рамы не расплылись, потолочная трещина осталась в одном экземпляре. Только при слишком быстром движении глазами появилось лёгкое неприятное запаздывание изображения.

Снаружи снова грохнуло.

Между звуком выстрела и далёким разрывом прошло несколько секунд. Следующий удар пришёл почти сразу, ещё один чуть позднее. Стреляло не одно орудие. По крайней мере два, возможно больше, причём работали они без суеты, с довольно ровными промежутками, словно расчёты получили конкретную задачу и теперь методично отправляли снаряд за снарядом по одной цели.

На соседней койке зашевелился Зимин.

Сержант приподнял голову, прислушался, нахмурился и повернулся ко мне.

– Вовка, ты тоже это слышишь? – настороженно спросил он, приподнимаясь на койке.

Очередной выстрел заставил нас обоих замереть.

– Если у нас одновременно начались одинаковые слуховые галлюцинации, значит, контузило не только меня, – пробормотал я и осторожно сел.

Голова качнулась вслед за телом, но на этот раз я удержался без помощи рук. Несколько секунд посидел, проверяя ощущения. В сторону не повело. Тошноты не было. Мир оставался на месте.

За окном тяжело бухнуло ещё несколько раз. Теперь я слышал звуки отчётливее. Это были не резкие сухие хлопки полковых пушек и не тяжёлый, давящий удар главного калибра монитора. В нём чувствовалась характерная глухая полнота гаубичного выстрела, когда сначала до слуха докатывается сам удар, следом гул расползается над землёй, а через некоторое время где–то далеко отвечает разрыв.

– Не наши, – задумчиво произнёс Зимин. – Наши бы откуда столько снарядов взяли?

– У нас вообще артиллерии для такой музыки маловато, – согласился я, спуская ноги на пол. – А вот немцам никто не мешает.

Я нащупал сапоги, натянул их и поднялся. Первые мгновения постоял возле койки, ожидая привычного головокружения. Оно пришло, но совсем слабое, лишь слегка качнуло пол под ногами и почти сразу исчезло. Уже значительно лучше. Если вчера вечером путь до душевой казался небольшой военной операцией, сегодня я чувствовал себя человеком, которого, пожалуй, можно выпустить хотя бы из здания без сопровождения санитаров.

Зимин тоже начал подниматься.

Я посмотрел на него.

– Ты куда собрался? – спросил я.

– Туда же, куда и ты, – невозмутимо пояснил сержант, натягивая сапог. – Или думаешь, я здесь буду лежать и по потолку определять, кто стреляет?

– Елизавета Игоревна нас за такое решение не похвалит, – усмехнулся я.

– Тебя особенно, – хмыкнул Зимин. – Ты у неё любимчик.

Я быстро опоясал новенькую гимнастёрку старым ремнем, проверил карман, где лежал «Вальтер», и дождался Зимина. Из палаты вышли вместе. Никто из нас не пытался изображать полностью здорового человека, но вчерашней беспомощности уже не было, и это само по себе поднимало настроение.

Госпиталь уже просыпался. За дверями палат слышались встревоженные голоса, шуршание постельного белья, скрип кроватей. Однако мы не задерживались, двигаясь к выходу и прислушиваясь к доносившейся снаружи канонаде.

Когда мы вышли во двор, нас встретила прохлада.

Ночь почти закончилась. Небо над Пинском стало светлым, чистым, с тонкой серо–голубой полосой над крышами, но солнце ещё скрывалось за горизонтом, поэтому город выглядел непривычно плоским, без резких теней. Деревья во дворе стояли неподвижно, их влажная от росы листва казалась тёмной на фоне светлеющего неба. Земля за ночь остыла, и от неё поднимался слабый сырой запах, смешиваясь с въевшейся в стены госпиталя карболкой. На улице за оградой никого не было видно. Дома вокруг ещё не ожили, и на этом фоне артиллерийские выстрелы ощущались особенно отчётливо.

Зимин нахмурился и поднес ладонь к уху, словно это могло помочь лучше расслышать.

– Слушай, Вовка, они будто не очень далеко стоят, – задумчиво произнёс он. – Или воздух утром лучше звук проводит?

– И воздух тоже, – согласился я. – До восхода прохладнее, ветер слабый, слышно хорошо. Но они реально не так далеко от города.

Мы снова прислушались.

Выстрел.

Небольшая пауза.

Ещё выстрел.

Я невольно начал считать интервалы. Орудия работали достаточно размеренно, без бешеной скорострельности. Никакой беспорядочной пальбы. Несколько стволов последовательно отправляли снаряды в сторону города или его окраин. Далёкие разрывы накладывались друг на друга и постепенно сливались в низкий перекатывающийся гул.

– На лёгкие немецкие гаубицы похоже, – задумчиво произнёс Зимин, прищурившись, словно надеялся увидеть орудия сквозь дома. – Я их в первые дни войны наслушался, когда они наши позиции под Малоритой утюжили.

– Я тоже так думаю, – согласился я. – Скорее всего, это та самая батарея, которая в Клённиках стояла.

Зимин повернулся ко мне.

– Значит, началось? – настороженно спросил он.

Я не ответил сразу.

Артиллерийский огонь сам по себе ещё ничего не говорил. Немцы могли вести беспокоящий огонь, но могли и пристреливаться, готовя новую атаку. Однако думать, что после вчерашнего они решили пострелять ради развлечения, было слишком наивно.

Я ощутил неприятный холодок между лопатками, никак не связанный с утренней прохладой.

– Очень на то похоже, Зима, – мрачно произнёс я. – Вчера получили по зубам, а сегодня решили начать разговор с гаубиц.

Зимин повёл плечами и посмотрел на светлеющее небо.

– Солнце ещё даже не вылезло, а они уже долбить начали, – недовольно проворчал он.

– Увы, но они всё правильно делают, – тяжело вздохнул я. – Профессионалы, мать их…

– Странно слышать от тебя похвалу немецким артиллеристам, – усмехнулся Зимин.

– Я их не хвалю, – пояснил я. – Просто констатирую факт.

В этот момент со стороны улицы донёсся знакомый рокот мотоциклетного двигателя.

Мы оба повернулись к воротам.

Звук быстро приближался. Мотоцикл явно гнал на максимальной скорости, и уже через несколько секунд во двор въехал Гаврилюк на «Цюндаппе». Увидел нас возле входа, остановился рядом, не глуша мотор, и не слезая с седла, озабоченно произнёс:

– О, вы оба уже здесь! Поехали, вас Смирнов вызывает. Немцы начали новую атаку.

От автора:

Я перехватил посох Грозного и спас царевича. Теперь я в теле опричника. Никаких роялей. Только ветеринария и кулаки, дабы переписать историю! /reader/559426/5296313