Текст книги "Путь Строителя 19 (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковтунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– У тебя их и без того половины нет, – хмыкнул кто-то.

– Потому и знаю, о чем говорю! – щербатый погрозил обидчику пальцем.

– Спина главнее, – уперся первый. – На ней всё держится.

– Вот и кобыле моей то же самое, – вставил возница.

– Голову беречь надо, – подала голос баба с узлами. – Остальное к ней приложится.

– Голову всякий и так бережет, – поморщился щербатый. – Ее, в отличие от зубов, по штуке не теряют.

– Честь, говорят, смолоду беречь положено, – донеслось с мешков, где до этого вроде бы спал молодой парень.

Над этим задумались всерьез, и какое-то время слышно было только, как скрипят колеса.

– Честь у тебя одна, а колен две, – постановил наконец щербатый. – Вот и считай.

Спорили до самого привала и вспоминали родню, которая чего-то там не уберегла, но в итоге все-таки победила дружба. Сошлись на том, что надо просто беречься, и всё тут.

Пушок в это дело не лез, а сверток из рук так и не выпустил, его выбор и так понятен.

На ночлег остановились на опушке у ручья, телеги сдвинули в ряд, а распряженные лошади разбрелись по жухлой траве.

Земля сверху уже схвачена морозцем, мужики потыкали ее каблуками и пошли собирать камни под очаг, а дед молча снял с плеча лопату. Дерн он срезал ровными пластами и аккуратно сложил стопкой у ручья, а потом в два взмаха вынул яму под костер, и корка под железом даже не хрустнула.

Мужики вернулись с камнями и, увидев, что копать больше нечего, только обложили ими края, а дед уже сидел поодаль и счищал с лопаты налипшие комья клочком мха.

Тетка с задней телеги пристроила над огнем котел и принялась варить кашу, а потом раздавать всем желающим, и в очередь выстроился весь обоз. Она же, кстати, еще в первый день и прозвала парня Пушком, за пух на подбородке, который на щетину пока не тянет. Вышло это у нее по-доброму, так что без обид, да и остальные подхватили, а ему так и удобнее, представляться не надо, все его теперь знают под этим именем.

– Ты всё, что ли? – удивилась тетка, поняв, что тарелка у Пушка уже пуста. – А ну, возьми еще, тощий вон какой, – она навалила ему добавки с горкой, и отказываться парню даже в голову не пришло.

Каша больно хороша, никогда такую не ел, и пусть выглядит она так себе, сплошные серые комки, главное ведь вкус!

Новую порцию Пушок наворачивал уже не торопясь и заодно разглядывал деревянную ложку в руках.

– Резьба понравилась? Это муженек мой постарался, чтоб не тырили, а если стырят, можно найти и узнать. И половником по башке стукнуть! – расхохоталась тетка.

Пушок и не заметил, что ложка вся в узорах, пока ему не указали. По черенку вьются мелкие ровные листики, а на самом кончике вырезана крохотная птичка с хохолком, и такую же, надо думать, найдешь на каждой ложке в обозе.

– Красивая, – восхитился Пушок.

Ее сухонький молчаливый муженек сидел тут же у огня и строгал что-то новое, а на похвалу только кивнул, не поднимая головы.

Пушок повертел ложку и так и эдак, в подобных вещах он кое-что понимает, и работа тут тонкая, за такую на ярмарке не грех и серебряк выложить, а то и два. Платить ему, увы, нечем, так что он просто доел кашу и вернул хозяйке ее добро, вылизав напоследок до блеска.

Кто-то из баб улегся наверху, на мешках под рогожами, а Пушок, как и все прошлые ночи, забрался под телегу, там хоть и жестко, зато не дует. Дед устроился рядом, привалившись спиной к колесу, и положил лопату под руку, а мужики у костров спать не торопились, и разговоры там шли всё больше о том, что творится в стране.

– Слыхали, Совет теперь за окна подать берет? – лысый мужик подкинул в огонь сук и проследил, как тот занялся.

– Еще как, – щербатый не задумался ни на миг. – Сколько окон в избе, столько и плати.

– У меня окна нет.

– Значит, за дверь возьмут.

– У меня и ее, считай, нет, рогожка висит, – растерялся лысый.

– Тогда за тряпку, – развел руками щербатый. – Совет найдет, за что.

– А еще, слышь, за бороды брать начнут, – поделился возница. – У кого гуще, с того и больше.

Пушок украдкой провел ладонью по подбородку, пуха там пока немного, но кто их, этих сборщиков, знает.

– У нас по дворам ходили, мужиков переписывали, – вступил молодой парень, главный в обозе знаток насчет чести. – Войску люди нужны. Кто ростом выше плетня, того, говорят, и забирают.

– А тебя чего не забрали? – лысый задрал голову, вымахал этот детина будь здоров.

– Так я присел, – невозмутимо пояснил тот, и у костра заржали, а сверху, с мешков, на них сердито шикнули бабы.

Пушок тоже прыснул в рукав, а дед рядом не шелохнулся, то ли спит, то ли делает вид.

– А с королем-то что? – тетка поворошила палкой угли, и искры полетели в темноту.

– Сбежал король, – со знанием дела объявил лысый.

– Куда?

– Знали бы, так это был бы не побег, а прогулка, – рассудил щербатый, и все уважительно покивали. – Но слышал, его силы на западе страны видели, отряд золотой гвардии точно, а значит и он с ними.

– Я вот слыхал, никуда он не сбежал, – вклинился возница, который весь вечер шептался о чем-то с кобылой. – Совет его в подвал посадил и пряниками кормит, чтоб не шумел.

Пушок сглотнул, после двух тарелок каши, конечно, грех жаловаться, но от такой тюрьмы он бы, если честно, и сам не отказался.

– Да кто ж его, дите малое, в подвал посадит, – возразила тетка. – Ему ж лет десять, не больше, люди врать не станут. Сидит у себя да ракушки цветные перебирает, ему их со всего королевства везут.

Под телегой кто-то возмущенно засопел, и Пушок далеко не сразу понял, что это он сам, а сообразив, натянул ворот куртки до самых ушей.

– Но всё равно жалко мальчонку, – вздохнула тетка и покачала головой. – Отец-то рано помер, научить некому было, вот и наворотили вокруг него невесть чего.

Мужики на это примолкли, и Пушок у себя внизу тоже затих, ворочаться перестал.

– Жалко ей, – проворчали из темноты. – А нам из-за этого мальчонки по дорогам трястись.

– Тебе из-за него? – тетка аж развернулась на голос. – Ты из-за тещи трясешься, весь обоз знает!

Хохотали над этим долго, и громче всех, кажется, сам обиженный, деваться-то ему всё равно некуда.

– В столице, говорят, колокола сами звонили, три ночи подряд, – понизил голос рябой мужичок, который до того больше слушал. – Без звонаря.

– Запил он, вот и всё, – фыркнул лысый.

– Три ночи?

– А что, повод есть, – ухмыльнулся тот, и все опять развеселились, только Пушку почему-то стало не до смеха.

– У соседа нашего петух яйцо снес, – щербатый привстал, чтобы до всех дошло. – Перед самой смутой.

– Тоже мне диво, – возница пожал плечами. – У меня вон позапрошлым летом нес, и ничего.

– У тебя, поди, курица была, ты ж их не различаешь.

– Это я-то в птице не разбираюсь⁈ – оскорбился возница и ушел жаловаться кобыле, а та, судя по всему, его полностью поддержала.

– Впереди переправа, – рябой протянул руки к огню. – Моста там давно нет, лодкой возят.

– А берут-то сколько?

– Каждый раз по-разному, – он задумчиво пожевал губами. – На лицо смотрят.

– А если хорошее? – встревожилась тетка.

– Тогда дороже.

– Мы на север, а там, говорят, Пустота идет, – тоскливо протянул кто-то.

– Так в Пороге стены, – встрепенулся рябой. – И кормят.

– Это как? – оживился парень, который присел.

– Каждого, кто с дороги, сразу к котлу ведут и не выпытывают, кто такой и откуда, – рябой даже приосанился. – А потом в барак, с печкой.

– Задаром?

– А то как же.

– Сказки, – не поверил лысый, но подсел поближе.

– Еще по стене у них телеги ездят без лошадей, – рябого уже несло. – А на них луки такие, что бревнами стреляют, и вертятся, куда велят.

– Пчелы там в каменной башне живут, каждая с собаку, – подхватил щербатый, чтобы не отставать.

– Ох ты ж! – ахнула тетка. – Это ж сколько меду?

– Ведрами черпают, – авторитетно заверил тот.

– Бабы там моются пеной какой-то, – мечтательно закатила глаза тетка, – и кожа потом скрипит.

– Это зачем? – не понял возница, который уже снова сидел у огня.

– Чтоб слышно было, что чистая, – отрезала она.

– А знаете, что самое забавное? – рябой хлопнул себя по колену. – Там пацан всем этим руководит! Ну, вон, как наш Пушок, может, даже помладше!

– Да ну? – лысый недоверчиво скривился. – Нет, я слышал, но всё равно не верю.

– Так я тебе чего и говорю! Он говорит, что делать, а его даже старики слушают и не спорят!

– Я бы точно поспорил, – возмутился лысый. – Где это видано, чтобы чем-то управлял пацан? Тут возраст нужен, авторитет. Пацан управлять не может, на то он и пацан. Вот ты, Пушок, когда-нибудь управлял людьми? Приказы отдавал?

– Ну… – Пушок приподнялся на локте и стукнулся макушкой о днище.

– Куда ему, – перебил его дед, не открывая глаз. – Ему спать пора.

– Вот то-то же, – важно поднял палец докладчик, и разговор свернул в другое русло.

Ответ у Пушка, вообще-то, имеется, только для костра он вышел бы длинноват, так что дед, наверное, прав.

Заговорили о том, из чего в Пороге строят, и тут уж единого мнения так и не сложилось. Рябой стоял на том, что из камня, который туда льют жидким, будто кашу, а он потом сам застывает, лысый же смеялся и уверял, что из обожженных в печи глиняных кусков. Щербатый слышал про какое-то дерево, об которое тупятся топоры, а возница заявил, что из костей лесных тварей, после чего с ним спорить перестали, себе дороже.

Ну а Пушок так и лежал под телегой, слушал, о чем там болтают, и разглядывал звездное небо сквозь щели между досками, но продержался недолго, тело давно просит отдыха.

Проснулся он от холода, нос замерз так, что искать его пришлось на ощупь, а снаружи уже гремела котлом тетка, разбивая половником ледок на воде.

Перед отъездом дед засыпал кострище и вернул дерн на место, притоптав на совесть, так что о стоянке напоминали разве что колеи.

Сверток Пушок все-таки отдал деду, руки со вчерашнего гудят, и тот понес его, прижав локтем к боку, а лопату, как водится, на плече.

Мужики на телегах переговаривались, перекидывались байками, и дорога от этого шла куда веселее.

– Вот у нас как-то сборщик податей приехал, – щербатый развалился на мешках. – Важный, со списком, где кто сколько должен. Слез с коня, положил бумагу на плетень, а у кума бык…

– Боднул? – догадалась тетка.

– Вместе с плетнем, прямо в пруд, – подтвердил рассказчик. – Так мы всей деревней до лета и не платили, пока новый писали.

– А бык что?

– Быка кум потом в старосты звал, да тот отказался.

– Зубы-то где растерял, знаток? – поддел его лысый.

– В споре, – сокрушенно признался щербатый. – Как раз про то, что смолоду беречь.

Возница тут же вспомнил, как его кобылка однажды лягнула волка так, что тот, наверное, до сих пор летит, и рассказывал это уже раз десятый, так что концовку остальные подсказывали хором. Пушок хохотал до слез, и дед пару раз оглянулся на него через плечо, но промолчал.

– Стоять! – впереди показался пост, и бравые молодцы с кортиками на поясах перегородили обозу дорогу.

Жердь на двух рогатинах лежит поперек колеи, а за ней блестит широкая река, и через нее когда-то шел мост. Теперь от него остались только почерневшие сваи да пролет, который одним краем ушел на дно, а обломки прибило к отмели, и на них кто-то развесил сушиться портянки.

У берега покачивается здоровенная плоская лодка-паром с бортами по колено, а через реку натянут канат толщиной в руку. Пушка он заинтересовал сразу, это что же, всю эту махину по нему тянут, перебирая руками? Вот бы посмотреть, как на такую закатывают телегу и не переворачивают.

Там же, на берегу, стоят драные пестрые шатры, и народу возле них человек двадцать, а то и больше. Рожи у всех сытые и красные, причем, судя по запаху, не только от ветра, а кортики висят одинаковые, с одной и той же рукоятью, и такие поштучно в лавке не покупают, их выдают.

Один щеголяет в бархатном кафтане с чужого плеча, рукава свисают ниже пальцев, а другой обут в сапоги разного цвета. Третий и вовсе чистит ногти кончиком клинка и головы не поворачивает, а четвертый спит прямо под открытым небом на чьей-то пуховой перине, раскинув руки, и храп его слышно с дороги. У костра на вертеле жарится гусь, и откуда он тут взялся, лучше не выяснять.

Навстречу вразвалку вышел плечистый старший с серьгой в ухе и встал перед возницей, заложив большие пальцы за пояс.

– Сколько за переправу? – уточнил возница.

– А это уже как решим, – оскалился тот, и зубов во рту у него нашлось меньше, чем положено. – А ну слезай, показывай, чего везешь.

– Да ничего такого, поклажа вон просто, ничего ценного. Так почем хоть?

– А сколько есть?

– Почти нисколько… – сник возница.

– Слазь бегом, – старший мотнул головой своим, и от шатров неторопливо потянулись остальные.

Всех выстроили вдоль телег, и молодцы взялись за поклажу, барахло вываливали прямо в грязь, а узлы потрошили, и тряпки летели во все стороны. Кто-то под общий гогот примерил бабий цветастый платок, но кинул его обратно, не по размеру. Тот, что в бархатном кафтане, выудил из теткиного узла ложку и, повертев, сунул себе за голенище, а тетка проследила за ним таким взглядом, что будь он поумнее, сам бы вернул.

– О! А говоришь, нет ничего! – хозяин разноцветных сапог выволок из-под тряпья увесистый мешок крупы.

– Так это ж на кашу, на весь обоз! – запричитала тетка.

– Вот и нам кормиться надо. Не слыхала, что ли? Новая власть в стране, смута, надо помогать государству в такие трудные моменты, – наставительно сообщил тот, закинул мешок на плечо и унес к шатрам.

От этих слов Пушок стиснул зубы до ноющих скул, но промолчал, а тетка только охнула.

Досмотр продолжился, и очередь вскоре дошла до деда, а рыжий мужик с бородой клочьями, хмыкнув на лопату, дернул за сверток, который как раз был у старика в руках.

– А ну дай!

Тот потянул сильнее, но дед не разжал пальцев. Стоял и смотрел на бедолагу, даже не моргая. Да и не напрягался особо, хотя рыжий уже упирается со всей силы, сапоги у него ползут по грязи, а лицо наливается красным.

От шатров начали оборачиваться, кто-то хохотнул, а кто-то, наоборот, перестал смеяться и двинулся ближе, положив ладонь на рукоять.

Пушок замер в двух шагах, глядя, как к ним стягиваются остальные, а внутри у него всё сжалось в комок. Чем такое заканчивается, он знает не понаслышке, и снова через это проходить не хочет…

– Ну ладно, не хочешь, не отдавай, – ко всеобщему удивлению рыжий сдался почти сразу и отпустил сверток, а потом поморгал и обернулся к своим. – И крупу верни, людям и правда есть надо. Как они доедут?

– Да, лучше вернуть, у нас и своего хватает, – согласились остальные, и мешок лег обратно на телегу, никто и ахнуть не успел.

Тетка под шумок вытянула у бархатного из-за голенища свою ложку, и тот даже ногу подставил поудобнее. Дед этой возни будто не заметил, он смотрел только на Пушка, и ничего хорошего этот взгляд не обещал.

А потом их погрузили на лодки и переправили на тот берег, причем бесплатно. Телеги закатили на паром, и рыжий с остальными сами налегли на канат, а старший лично придержал кобылу под уздцы, пока та сводила воз по сходням. Как всё это устроено, Пушок толком не разглядел, не до того стало.

– Идите, и на дорогах аккуратнее, – напутствовал старший на прощание.

– Б-благодарю, – проблеял возница, и некоторое время обоз шел молча.

Каждый, похоже, пытался понять, что сейчас было, а тетка то и дело оборачивалась на мешок с крупой, проверяла, на месте ли.

У Пушка ноги сделались ватными еще на пароме, а теперь и земля начала уплывать куда-то вбок, так что пришлось ухватиться за борт.

– Сядь на телегу, – дед подхватил Пушка под мышки и закинул на мешки, рядом со свертком. – Пока не доедем, не слезай. И не надо так больше, всё было под контролем.

Глава 8

Разбудил меня плеск, а следом что-то гулко булькнуло под полом, и в бараке снова стало тихо. Спросонья я никак не мог понять, кому понадобилось шуметь в такую рань, и сначала проморгался, а потом на всякий случай ущипнул себя за руку. Снится мне порой такой бред, что потом полдня соображаешь, какие из вчерашних событий случились на самом деле.

Сквозь щели у двери уже сереет, а волосян под потолком светит как-то совсем сонно. Спал я, по ощущениям, целую вечность, после суток на ногах организм отыгрался за всё и, похоже, на пару дней вперед.

Только приподнялся на локте, как шторка в мокром углу отъехала, и оттуда неторопливо вышла свинья. Даже не взглянув в мою сторону, она прошлепала к печке и устроилась на своем коврике. Вздохнула она с таким облегчением, будто со смены вернулась или скинула тяжкий груз с души.

Второй раз я ущипнул себя уже посильнее прямо за пузо, но свинота и не думает исчезать и сопит в обе ноздри. Тогда я решил проверить иначе, ведь если окликнуть ее и она отзовется человеческим голосом, значит, я точно сплю.

– Тележка? – осторожно позвал я.

Свинья буркнула что-то не открывая глаз, а такое, как ни крути, на разговор не тянет.

Раз я не сплю, то и плеск мне не почудился. Так у меня шумит только унитаз, а за шторку, кроме меня, до сих пор заглядывал лишь один любопытный пятак. Выходит, эта морда вернулась затемно и первым делом посетила трон, а смыла за собой на совесть, судя по звуку, воды не пожалела. В вечер установки она так пристально следила за моей возней, что я опасался ценных указаний, а ей оказывается было не до подсказок, она осваивала.

В итоге я все-таки не выдержал и, выбравшись из постели на холодный пол, склонился над ней глянуть, всё ли в порядке. Бока у нее на месте, ноги тоже, разве что щетина по самое брюхо в засохшей грязи, а там, где шла упряжь, примята полосами. За ухом застрял бурый лист, и пахнет от путешественницы почему-то не лесом, а чем-то сладким. Будить ее пришлось долго, и только на третьем тычке в бок она разлепила один глаз и смерила меня таким взглядом, что я тут же почувствовал себя виноватым, хотя непонятно в чем.

– Ну и где тебя носило? – поинтересовался я, хотя ответ знаю и сам. – Хоть бы предупредила, я полночи по деревне бегал, Кейна с постели поднял.

Тележка шумно выдохнула мне в лицо, обдав тем же сладким духом, и отвернулась к печке, давая понять, что будить ее ради подобной ерунды ниже ее достоинства.

Ладно, вернулась и хорошо, а вот одну вещь выяснить все-таки стоит.

– А прицеп-то у пчел, что ли, оставила? – вспомнил я про телегу.

В ответ она коротко хрюкнула сквозь сон и дернула ухом, разговор, по ее мнению, окончен. Ну и пусть, главное, сама цела, а та старая телега и раньше еле ехала, на любой кочке скрипела каждой доской, и новый прицеп от Ольда против нее куда солиднее, хоть и стоит он сейчас в яме под супом.

Досыпать смысла уже нет, поэтому я натянул штаны и пошел умываться. По дороге взгляд наткнулся на бочку в углу у двери. Вечером ее тут, по-моему, не было, хотя пришел я в таком состоянии, что не заметил бы и Больда, вздумай он усесться посреди барака. Бочка приличная, под крышкой, и по тому, как она вдавилась в глиняный пол, налита до краев. Ну тут и думать нечего, судя по всему это мне запас воды оставили. Наслушались, видать, как часто я плещусь, и решили, что иначе я к колодцу скоро канаву протопчу.

Сняв ковш с гвоздя, я откинул крышку, и не глядя зачерпнул поглубже, а когда поднес его к лицу, со дна на меня уставился волосян.

– Кве, – недовольно сообщил он, и с перепонок у него закапало обратно в бочку.

– Извините, – пробормотал я и вскинул руки, позабыв про ковш, отчего жильца прокатило по дну.

Опускал я его бережно, над самой бочкой, и пленник, напоследок оскорбленно квекнув, соскользнул в воду, а я наконец заглянул туда, куда следовало посмотреть с самого начала.

Почти всё нутро занимает болотная волосянка, присосками она держится за стенки. Длинная борода колышется в темной воде, и отдельные пряди уже доползли до верха. Выуженный мной жених вскарабкался ей на спину и светится еле-еле, видно, обиделся всерьез.

Я с досады шлепнул себя по лбу, и Тележка от хлопка приоткрыла глаз, но мной не заинтересовалась, нос у нее дернулся, учуяв под потолком мясо, и она уставилась на волосяна, а тот замер и, кажется, даже притух. Подумав, свинья решила, что разборки подождут, и уткнулась пятаком обратно в коврик.

А виноват в этом, если уж разобраться, я сам, на болоте здоровяк предложил посадить добычу в бочку, а я согласился, да и мысль поселить ее дома, чтобы очистки переваривала, у меня тогда мелькала, только вслух я ее не произносил. Они же сделали всё в точности и доставили ее прямиком к заказчику, мол, получай свой измельчитель, а объедки мы потом подвезем, наслаждайся. По уму ей нужен теплый крытый пруд, только до него руки у меня дойдут еще не скоро.

Пока я раздумывал, один ус перебрался через край и, свесившись до пола, деловито ощупал ножку стола, проверяя, нельзя ли за нее уцепиться. Крышку я вернул на место, оставив щель для воздуха, и нахал нехотя втянулся обратно.

– Да уж, – вздохнул я и передвинул стол подальше от угла, мало ли, вдруг ночью ей станет любопытно, что у меня в тарелке.

– А ты как, не против соседства? – кивнул я волосяну, который сидит у потолка над своим горшком и следит за мной, пожевывая полоску вяленого мяса.

В ответ он лишь развел лапами, мол, пока в проводке есть Основа, делай что хочешь, его это не касается. Где он раздобыл угощение, вопрос отдельный, хотя крышка у сундука с припасами прикрыта неплотно, а проверять ее носом все эти дни было некому.

Стоит отметить, что болотного жильца мой волосян разглядывает без всякой симпатии, и пока я вешал ковш на место, эти двое успели помериться светом сквозь оставленную щель. Хозяин разгорелся вдвое ярче, а гость и пытаться не стал, сил на такие соревнования у него явно нет.

На столе, кстати, уже ждал горшок с теплой кашей, а значит, кто-то наведался сюда спозаранку и умудрился ни разу не скрипнуть дверью.

Завтрак я проглотил стоя, приглядывая за соседкой, а потом с ведрами сбегал к колодцу, вода-то в доме вроде бы имеется, но эта, оказывается, занята. Котелок на печке не торопился закипать, и я успел сходить туда еще разок. Под душем меня ждал целый концерт, жених на каждый плеск возмущенно квакал из бочки, а свинья на коврике вторила ему храпом, так что барак мой, похоже, окончательно превращается в зверинец.

Грязную одежду я с вечера оставил на пороге, как наказывал Корш, и ее действительно унесли, а взамен висит чистая, та, в которой я на днях извозился, и штаны отстирали до неузнаваемости.

Снаружи меня ждала старая телега, на которой свинья уезжала к пчелам, но стоит она теперь у самой двери и завалена с горкой желтыми восковыми кубиками. Рядом топчутся двое стражников с копьями, и по инею на их шапках понятно, что стерегут они это добро с ночи. Пока я хлопал глазами, пара пацанов подкралась к телеге сзади и потянулась к ближнему кубику. Караульный, даже не повернув головы, опустил между ними и бортом древко, и оба сделали вид, что шли мимо.

– Корш велел пересчитать и никого не подпускать, – доложил он мне вместо приветствия. – А они с рассвета лезут, мед ищут.

– Нету там меда, – уныло добавил второй. – Мы бы знали.

Он всё это время шевелил губами и загибал пальцы, пересчитывая груз, но на третьем десятке сбился и, тяжело выдохнув, начал заново.

Ковылявшая мимо бабка с корзинкой придирчиво оглядела телегу и попросила продать ей хоть кусочек на свечку. Получив отказ, она ушла, ворча, что раньше и пчелы были добрее.

Кубик, который я снял с верхушки, оказался подозрительно легким. Восковые стенки у него ровные, достаточно толстые и слеплены добротно, а вот внутри пусто, и сбоку чернеет аккуратная дырочка, вокруг которой вмят круглый след, будто в кубик вмяли розетку. Ошибиться тут трудно, такая печать в деревне одна. Следующие два были точно такими же, и копаться в остальных незачем, картина и без того ясна.

– Тележка-а! – протянул я, приоткрыв дверь.

Из барака донеслось сонное сопение, и в щель было видно, как свинья перевернулась на другой бок, спиной ко входу.

– Нет уж, ты проснись, пожалуйста, – я вернулся внутрь, прихватив кубик с собой. – Хочу кое-что уточнить.

Присел я у коврика на корточки и повертел пустышку у самого ее носа, дырочкой вперед, чтобы рассмотрела получше.

– А ты уверена, что кроме воска пчелы нам ничего не передавали?

Тележка приподняла пятак и посмотрела на меня как на идиота, после чего снова уснула.

Так я и сидел возле нее, глядя на выпитый кубик, и злиться почему-то не получалось. Воск нам, конечно, нужнее, из него и изоляция на кабель, и прочее хозяйство, а без сладкого еще как-то можно обойтись, главное чтоб Эдвину на медовуху хватало.

Да и услуги доставки оплачивать надо, тащить телегу через лес два дня туда да столько же обратно радость небольшая, Кейн вон за чужой мед Вельту баню топит, а тут целая перевозка. Сколько ей там перепало, лучше не прикидывать, и как всё это в нее влезло, тоже, а то начну завидовать.

Но в одном я уверен точно, совесть эту хрюшку не мучает ни капли. Наоборот, вся эта история ей только в радость, а мой квартирант под потолком, пока мы разбирались, даже жевать перестал, чтобы ничего не пропустить.

– Ладно, отдыхай, – я вытащил у нее из-за уха засохший лист и, махнув рукой на эту бессовестную морду, пошел смотреть, как там поживает мой участок.

Вниз по улице мимо меня прокатили тачку с камышбетонными блоками, кто-то, должно быть, торопится доделать хлев, пока не ударили настоящие морозы.

Со стороны многоэтажки донесся рев Хорга, и вороны с ближней крыши снялись всей толпой, хотя ругали явно не их.

Стражник в туннеле всё так же обкалывает лед в пазах, но теперь подстелил под колени мешок и обосновался, видать, надолго.

– Сегодня толще вчерашнего, – пожаловался он, не поднимая головы. – К обеду продолблю, а к утру опять зарастет.

Я сочувственно покивал и поспешил дальше, пока разговор не свернул к тому, когда же оно наконец перестанет мерзнуть.

На участке у распахнутых ворот ангара клубится теплый пар, и вокруг, как водится, крутятся желающие погреться, причем каждый уверяет, что зашел по делу. Как раз в это время изнутри выкатывали ольдовоз с очередной плитой, и шагавший сбоку бригадир, держа ладонь на рычаге тормоза, разогнал зевак одним взглядом. Груз этот возят уже на юго-запад, и я увязался следом, хотелось своими глазами глянуть, докуда за эти дни доползла стена.

Продвинулась она порядочно, с гребня вала видно, как серые плиты встают одна к другой и тянутся вдоль рва до самого поворота, а за ним их сменяют пустые ямы с кучами щебня, возле которых ждет тренога с полиспастом. Приставленные к ней мужики грели руки над костерком и, завидев нас, полезли осматривать петли. Разрыв отсюда кажется небольшим, но плиты возят по одной, и каждая ложится на место с таким трудом, что счет идет минимум на дни.

Ольдовоз катился по гребню гладко, толкатели переговаривались про обед, и в какой-то момент на стыке под передней парой колес с сухим треском лопнуло бревно рельса. Нос махины клюнул в пролом, а мужики сзади по инерции поднажали еще. Тяжелую раму повело к внутреннему склону вала, где она накренилась и медленно легла на бок. Плита съехала с перекладин и, ударившись углом о землю, с хрустом переломилась поперек, а куски ее так и остались болтаться на прутьях железного дерева.

Народ брызнул в стороны еще на крене, и никого, к счастью, не придавило, разве что один кувырком скатился с вала до самого низа и сидит там в грязи, ощупывая себе ребра. Первым делом все оглянулись на деревню, не слышал ли Хорг, и только убедившись, что рева оттуда не доносится, дали волю языкам.

Ругались мужики долго и с душой, бригадир помянул и рельсу, и бревно, из которого ее тесали, а голос снизу прошелся по тому кто ставил чурбаки, причем так подробно, что ему позавидовал бы любой возница.

– Опять, – простонал кто-то из толкателей над обломками. – Да что ж такое-то!

– Плиту жалко, – сокрушался его сосед. – Сколько с ней возились, а угробили в один миг.

Пока они горевали, скатившийся выбрался наверх с грязью по самые уши и с ходу осведомился у бригадира, не накинут ли ему за такой кувырок лишний человекодень.

– У нас платят не за то, как падают, а за то, как поднимают, – отрезал тот и кивнул на перевернутую раму.

Возражать пострадавший не решился и полез к ней вместе со всеми.

У треноги быстро сообразили, что к чему, и тамошние мужики, переглянувшись, вразвалочку потянулись назад к костерку, их плита сегодня задерживается.

Запасные бревна, к слову, нашлись поблизости, у подножия вала наготове лежат несколько ошкуренных стесанных стволов. Лопнувший кусок выдрали из колеи, и под ним обнаружилась причина, чурбак просел, и опоры там не осталось никакой, а сверху вкатилась тонна с лишним. Но будь там нормальная рельса, скорее всего она бы выдержала… Шпалу пришлось бы менять, конечно, но и это падение можно было избежать.

А ведь я еще в прошлый раз прикидывал, что свежая насыпь осядет, но рассчитывал на весну, а зима, выходит, решила не дожидаться.

Помочь мне хотелось хоть как-то, подлить клея, например, или добавить пару рун, чтобы держалась намертво. Но мужики управлялись слаженно, не мешая друг другу, и лезть к ним с советами было бы глупо.

Дело пошло быстро, чурбак заменили новым и утрамбовали под ним щебень, а свежее бревно уложили на место и подтесали топором вровень с соседними, чтобы на стыке не осталось ступеньки. Потом перенесли треногу от ям и полиспастом вернули ольдовоз на рельсы. Бригадир обстучал обухом колеса и, убедившись что все оси целы сразу повеселел, а обломки тем временем уже оттащили в сторону. Прутья железного дерева из них потом выберут, а остальное пойдет в полы, добру здесь пропасть не дадут.

Не прошло и часа, как пустой ольдовоз покатили обратно за следующей плитой, а толкатели как ни в чем не бывало вернулись к спору про обед.

Бригадир, проходя мимо, задержался возле меня и постучал сапогом по свежей заплатке в колее.

– Мастер, а покрепче их никак нельзя сделать? – прогудел он. – Сколько ж можно-то.

«Можно, только не сегодня», едва не брякнул я, но вовремя вспомнил стражника в туннеле и лишь пообещал подумать, а бригадиру хватило и этого.

Рельсы эти и так изнашиваются быстро, а тут еще и такие тяжести возить, колеса выбивают в бревнах борозды, а на стыках древесину лохматит. Задумка под новые у меня давно готова, дело стоит только за тем, чем склеивать слои.

Возвращался я мимо горна, а тот спокойно гудит себе, у ската дежурный разгребает граблями свежую партию. Огонь в нем мы теперь не гасим вовсе, работает он круглые сутки на одном жару, и дело тут не только в спешке. Каждое остывание и новый нагрев для шамота означают износ, кладка то сжимается, то расширяется, и в швах копятся трещины, которые восстановители пока исправно стягивают. А испытывать их на прочность незачем, возможности у рун не бесконечные, и однажды их может попросту не хватить.