Текст книги "Путь Строителя 19 (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковтунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

А главное, сам он вдруг перестал что-либо весить, и это после целой жизни, когда под ним трещат половицы и разваливаются лавки. Больд привстал на носки, и его бережно подбросило вверх и не спеша опустило обратно, а там, где ступня коснулась травы, брызнуло розовым.

Тогда он оттолкнулся смелее и поплыл над землей длинными скачками, едва задевая ее кончиками пальцев и покачивая на лету раскинутыми руками. Даже пух одуванчика, наверное, летает тяжелее, а Больд при этом еще и сияет. Пузо, которое вечно тянет его вниз, теперь ничуть не мешает и даже, кажется, помогает лететь.

Звуков здесь почти нет, ни ругани, ни гогота, только шуршит под ногами да где-то лениво плещет река.

Посреди поляны Больд плавно закружился на одном носке, и вокруг него поднялся розовый вихрь, а когда он остановился, тот еще долго вился сам по себе и опадал хлопьями.

У воды лежит ворох лепестков, и сложен он длинной плоской лодочкой с низкими бортиками. Больд на цыпочках подобрался к ней и, примерившись, легонько тронул край пальчиком, и пуфф, она взорвалась целым снопом и, взметнувшись до самого неба, осыпалась обратно розовым дождем.

Над водой еще вилась метель, а Больд уже порхал дальше и нарочно скакал повыше, чтобы посмотреть, как из-под ног взлетают хлопья. С дерева у него во дворе цветы сами ни за что не облетают, их рвать надо поштучно, а тут сыплются от одного касания, только успевай любоваться.

У самой реки он задержался и заглянул вниз, а оттуда на него смотрит стройный розовый Больд безо всякого брюха. Он подмигнул отражению, и то в долгу не осталось.

Клубки он обошел по кругу, похлопывая каждый ладонью, и они один за другим распустились огромными цветами и отцвели.

Разок он подпрыгнул так высоко, что разглядел сверху всю реку до самого поворота, а опускался не торопясь и всю дорогу глазел по сторонам.

Тут уж Больд не удержался и плюхнулся спиной в самую гущу, раскинув руки, и вокруг взметнулся фонтан, а потом лениво ложился ему на бороду и на пузо, щекоча и тая.

Из воды у берега торчат рядком какие-то стебельки, и Больд, пролетая мимо, повыдергивал их по очереди, просто так, из интереса, но внутри у них ничего не нашлось, одна пыльца, да и ту сдуло.

Чуть поодаль кудрявится пушистая рощица, и Больд пробежался сквозь нее, касаясь каждого деревца, а та облетела до последней веточки и окутала его душистой метелью.

Он набрал полные пригоршни этой красоты и дунул на ладони, а лепестки взвились роем и на лету вспыхивали золотом.

Некоторые кучки, правда, сбиваются поплотнее и удирают прочь мелкими шажками, и Больд даже удивился, зачем, ведь тут так хорошо. Одну он догнал в два прыжка и коснулся пальчиком, а та взмыла в воздух и, распавшись, полетела над рекой, чуть покачиваясь. Где-то вдалеке тоненько пищит, но он и внимания не обратил, мало ли, комар какой.

Над обрывом он лихо притопнул, и земля под ним послушно прогнулась и съехала набок, а розовая вода окатила его пышной пеной.

Щеки у Больда уже ноют от улыбки, а на душе спокойно, и так хорошо ему, пожалуй, еще не было никогда. Так бы и летал до самой весны.

Вот только сквозь тишину пробился звон. Больд обернулся, а внизу, среди розового, лежит что-то серое, мешочек лопнул, и по земле раскатились тусклые холодные монетки.

Откуда тут серебро и зачем оно, Больд сразу не сообразил и в задумчивости тронул пробегавший мимо лепесток, а тот улетел куда-то за реку.

Точно, платье же… Да, для Дагны, она же ждет! На этом имени розовое схлынуло в один миг, и мир вокруг опять посерел и навалился на Больда всем его весом.

Под ногами у него грязь пополам со щепой, а дальше, сколько хватает глаз, глубокие ямы с оплывшими краями, и в них уже сочится мутная вода. Берег перекосило, он целым пластом осел вниз, и край его теперь нависает над рекой, того и гляди обвалится.

Тут и там валяются вывороченные из дна черные сваи в иле и тине, а от баржи остался один обрывок каната, который полощется у самой воды. На месте лагеря одни рытвины, и даже кудрявый лесок рядом был, Больд точно помнит, а теперь нет, голая земля с торчащими корнями.

Сверху кружит серый пух из чьей-то распоротой перины и липнет к мокрому песку. Мужиков нигде не видать, разбежались, наверное, обиделись.

Больд почесал затылок и вздохнул, у него вечно так, оно само как-то выходит.

Монетки нашлись у самых ног, и Больд присел на корточки и принялся по одной собирать их двумя пальцами, а они все норовили выскользнуть и зарыться в грязь. Собранное он ссыпал в остатки мешочка и затянул их узлом покрепче. Один серебряк, подумав, положил на большой камень у воды, на видное место, перевезли ведь его по-людски, а за работу надо платить, вон и Рей так делает.

– Мужики, вы это, – Больд выпрямился и прокашлялся. – Не серчайте. Но правда, не надо же лишнего говорить.

Никто не отозвался, только с нависшего края в реку шлепнулся еще один ком, и Больд махнул на прощание перевороченному берегу и припустил дальше, все так же напрямую, к Северану. Платье надо добыть поскорее, а то Дагна же волноваться будет, не предупредил ведь.

Глава 9

– К вечеру, говорю, на месте будем, – в который раз заверил рябой, выскребая миску. Собрались довольно споро и кашу ели прямо из котла, чтобы не тратить время на мытье посуды потом. – Там и печки, и кормят.

– Ты и про переправу говорил, что там на лицо смотрят, – недоверчиво хмыкнул лысый.

– Ну так посмотрели же, – ничуть не смутился рябой. – И перевезли задаром, вот какие у нас лица.

– Это какие? – прищурился лысый.

Рябой задумался, да так и ушел запрягать, а победитель остался донельзя довольным собой, хотя чего он тут выиграл похоже и сам не понял.

Возница снял с себя тулуп и укутал им кобылу, мол, у нее жира на боках нет, а ему и так тепло. Сам он устроился на передке в одной рубахе и стучал зубами на всю округу, но раздевать свою любимицу не торопился, а та принимала такую заботу безо всякого удивления и, судя по морде, считала, что после истории с овсом ей все кругом должны.

Ложки теткин муженек с утра натер маслом и развесил сушиться на бечевке у задка телеги, к ним прибавилась еще одна, которую он доделал накануне у костра, и теперь вся связка постукивает на каждой кочке.

Сверток дед вернул Пушку без единого слова, только задержал на нем взгляд, проверяя, твердо ли тот стоит на ногах после вчерашнего, и остался доволен.

Тронулись, едва рассвело, и парень постоянно отставал от обоза то и дело засматриваясь по сторонам. Лес здесь совсем не такой как в центре, ели стоят темные до черноты и подступают к самой колее, а березы между ними облетели догола, лишь кое-где на макушках треплется бурый лист.

Трава на обочинах побелела за ночь, а лужи промерзли до дна, и к полудню тут, похоже, уже ничего не раскиснет. На рябине у поворота расселись толстые важные пичуги с красной грудкой и не подумали вспорхнуть, когда обоз проскрипел мимо, а Пушок таких прежде видел только на картинках и всё оглядывался на них, пока птах не заслонил ельник.

Холоднее тут ощутимо, даже по сравнению с Севераном, а уж про столицу и вспоминать смешно. Там сейчас, поди, еще не все яблоки с веток обобрали… Здесь же нос пощипывает с самого рассвета, а пальцы Пушок прячет в рукава куртки и всё равно их почти не чувствует. Зато и дышится иначе, воздух такой, что его хочется откусывать, и Основой он пронизан насквозь.

Щербатый как раз взялся рассказывать про свата, который однажды выудил из пруда сома с усами длиннее хозяйской бороды, когда откуда-то издалека донесся грохот. Поначалу его почти никто и не заметил, за скрипом телег и не такое пропустишь, да и сом занимает всех куда больше.

– Гром, что ли? – лысый запрокинул голову, но небо над елками чистое, без единой тучи. – В такой-то холод?

Грохот между тем не стихал, наоборот, рос во всю, и теперь в нем можно разобрать треск и приглушенные удары, а следом под ногами мелко затряслась земля. Сперва от этой дрожи только чаще застучали ложки, а когда в колее лопнул лед, кобыла встала посреди дороги и прижала уши, так что обоз остановился сам собой.

Люди сбились у телег и растерянно переглядывались, а тетка зачем-то выхватила из котла черпак и стиснула его в кулаке.

– А я слыхал, на юге бывает такое, когда земля хоба, и трястись аж начинает, – щербатый понизил голос, будто боялся, что она подслушает. – Там аж дома рушатся, представляете?

– Так мы ж на севере, – напомнил лысый.

– Вот то-то всё так, да, – с жаром закивал щербатый. – Но север-то чем хуже? Может, и тут трясоземье бывает, кто ж знает-то? Надо у местных спросить.

– А на юге оно тоже вот так приближается? – тихонько уточнила баба с узлами.

Возница на это промолчал, медленно сполз с передка и забрался под телегу.

Все дружно повернулись на шум, и Пушок вместе с ними. Шагах в двухстах от дороги лесок редеет прямо на глазах, там одна за другой качаются и уходят вниз кроны, и каждая следующая валится чуть ближе к обозу, а треск стоит такой, что закладывает уши. В небе над деревьями кружит потревоженное воронье и орет во всё горло, но за этим грохотом его почти не слышно.

Пушок прижал к груди сверток и отступил на шаг, сам не заметив, как оказался у деда за спиной, а тот даже не потянулся к лопате, только на всякий случай повернулся к опасности лицом. В королевском кабинете когда-то скалилось из угла чучело зубастой северной зверюги, и разглядывать его было занятно, а сейчас парню впервые пришло в голову, что такие где-то бегают живьем и, судя по шуму, вымахивают куда крупнее.

Детина не стал дожидаться остальных, сиганул через канаву на другую сторону дороги и скрылся в кустах, подальше и от леса, и от всего обоза.

Бабы с визгом полезли под телеги, одна умудрилась затащить туда же все свои узлы, и только тетка не сдвинулась с места и с черпаком наготове хмурилась на чащу так, что той, по-хорошему, следовало бы бежать прочь. Муженек тихонько пристроился у нее в тылу, рассудив, видимо, что надежнее укрытия во всем обозе не сыскать.

– Медведь, что ли? – просипел кто-то из-под телеги.

– Медведи деревья не валят! – огрызнулся щербатый, который, оказывается, тоже успел туда забиться.

– Значит, большой медведь, – рассудил голос, и спорить с ним никто не стал.

Шум тем временем поравнялся с ними, в чаще ложились уже целые ряды стволов, и земля вздрагивала от каждого падения, а самого виновника за деревьями не разглядеть. Пушок вытягивал шею изо всех сил, но отсюда видно только, как ходят ходуном макушки да летят во все стороны ветки.

Но треск двинулся мимо, туда, откуда обоз пришел, и с каждым ударом становился всё глуше, пока не превратился в еле слышное ворчание, а следом стихло и оно.

Дед какое-то время смотрел вслед, затем развернулся, заглянул под телегу и поднял бровь.

– Что это за чудище-то было? – донеслось оттуда.

– Это север, – вздохнул дед. – Нормально всё, идем дальше.

Бабы повылезали из-под телег, отряхивая подолы от соломы и ледяной крошки, а возница выбрался последним и первым делом поправил на кобыле тулуп.

Детина объявился из кустов не сразу, зато вышел с таким гордым видом, что впору было поискать у него в руках трофей.

– Да я по делу в кустики отходил просто, – с ходу заявил он, хотя оправдываться его никто не просил. – Не сражаться же с полными кишками. А что, думали, перепугался? Тю, какой там.

– Ты штаны-то хоть снять успел, пока по делу ходил? – хохотнул возница.

– Ой, да сам-то под телегу забился! – нашелся детина.

– А я ось смотрел, – с достоинством возразил тот и в доказательство похлопал колесо по ободу. – А то скрипеть надоела. Подумал, может, смазать надо.

Ось, к слову, так и не замолчала, а возница поглядывал на нее с обидой, будто это она его выдала.

Вскоре дорога спустилась к мелкой речушке, через которую перекинут мост, и, едва взглянув на него, лысый присвистнул. Всё-таки выглядит он и правда не особо надежно, по такому даже ходить страшно, не то, что ехать на телеге.

Но деваться некуда, другой дороги все равно нет, так что телеги пускали по одной, ведя лошадей под уздцы, а люди шли следом и жались поближе к краю, где бревна еще держат. Под первой мост застонал так жалобно, что кобыла замерла на середине и оглянулась на хозяина, но тот только махнул рукой, мол, сам слышу, иди давай. Под второй хрустнула доска, и колесо ухнуло в дыру, пришлось выталкивать всем обозом, а Пушок перебирался в самом хвосте, перед дедом, и не дышал, пока не ступил на твердое, хотя сам весит меньше любого мешка.

За речкой дорога свернула, а за поворотом стала совсем другой. Вместо раскисшей грязи под колесами и копытами застучал утрамбованный кирпичный бой вперемешку с серыми камнями, и кобыла подняла голову и прибавила шагу безо всякой ругани. Телегу больше не мотало из ямы в яму, так что возница поначалу даже свесился с передка проверить, не отвалилось ли чего.

Дорогу тут расширили, двое возов разъедутся и бортами не чиркнут, а в стороны то и дело уходят ответвления, и утоптаны они не хуже основной. По одному из них как раз не спеша выкатывалась груженая белым камнем телега, тянула ее мохнатая низкорослая лошаденка, а рядом вышагивал плешивый мужик, у которого даже брови поседели от пыли.

Завидев обоз, тот просиял и развернул свою упряжку поперек дороги, так что передним пришлось встать.

– О, еще приехали! – подбоченился он. – А говорили, больше не будут!

– Ты чего? Опять поборы? – возница первой телеги привстал на передке и, стуча зубами, погрозил ему кулаком. – Сразу скажу, с нами лучше не шутить, мы огого, между прочим!

Прозвучало это до того внушительно, что Пушок едва сдержал смешок, а лысый поспешно отвернулся.

– Да какие там поборы, – замахал руками мужик. – Вы ж продавать везете? У меня вон пара серебряков есть. Давайте, пока не доехали и не распродали всё, я у вас что-нибудь куплю, а? – взгляд его упал на связку у теткиной телеги. – Вон, ложки! Почем ложки?

– Не продаются! – гаркнула тетка.

– А по пять медяков? – мужик и не подумал освобождать дорогу. – Знаю я вас, тут не продаются, а как на площади встанете, так сразу всё раздавать начинаете. А я на работе, я отлучиться не могу, мне еще два человекодня сегодня отпахать надо!

Что это за дни такие и как их пашут, Пушок не знает, но мудреное словечко запомнил, вдруг пригодится.

– Да не торговцы мы, успокойся, – рябой мотнул головой назад, на телеги. – Переселенцы, вон, кто откуда приехали, про деревню эту вашу наслушались и решили посмотреть.

– Может, и не торговцы, но по шесть медяков за ложку-то можете сторговаться, а? – не сдавался мужик.

Лысый уже набрал воздуху, чтобы растолковать торгашу, куда ему ехать вместе с лошаденкой и медяками, и тетка, похоже, это почуяла, ведь тогда случай подзаработать уплыл бы у нее из-под носа.

– Семь, и ни одним меньше! – топнула она ногой.

– Совсем другое дело! – обрадовался мужик. – По семь? А не дороговато ли, за обычную ложку-то?

– Обычную? – тетка надулась так, что платок у нее съехал набок. – Да ты сдурел, плешивый? Резные ложки, вон как красиво! Муж мой, золотые руки, сам делал, а не то что ты, бестолочь!

– Ну, семь так семь, – сдался мужик и полез за пазуху.

Деньги он отсчитывал целую вечность, а выбирал и того дольше, вертел каждую ложку на свету и разглядывал птичек на кончиках, пока не набрал три. Потом вернулся к своей телеге и повел лошаденку к деревне, а обоз потянулся следом. Тетка еще долго пересчитывала в ладони медяки, хотя было их всего двадцать один, а ее молчаливый спутник шагал рядом и до сих пор розовел ушами после такой похвалы.

Наконец лес кончился, впереди раскинулось голое поле, а за ним тянется стена, и Пушок так и замер с разинутым ртом. Уходит она в обе стороны и теряется вдали, да к тому же немного клонится наружу, а сложена не из булыжников, как положено, а из огромных гладких плит. И тесать такие никто бы в здравом уме не взялся, а значит, их отливают целиком. А перед ней еще и ров, в который и заглядывать-то боязно.

В столице стены тоже есть, но складывали их поколениями, по камешку, и каждый король что-нибудь пристраивал от себя или латал за предшественником. А эту, видно, подняли совсем недавно, да еще где, на самом краю в нескольких днях пути от ближайшего города. Из докладов, что подавали ему во дворце, про здешние места он помнит разве что жалобы на размытые дороги, а тут, оказывается, вон что выросло.

А удивительнее всего то, что большая часть слухов, которые у костров звучали полной чепухой, обернулась чистой правдой. Взять те же телеги без лошадей, они и впрямь катаются поверху, по самому гребню недостроенной стены. Про то, что вместо них впрягаются люди, рассказчики, правда, умолчали, но зрелище от этого ничуть не проиграло, особенно когда показалась громадина со здоровенным плоским камнем, а катит ее к недоделанному краю целая толпа мужиков.

Рябой шагал рядом задрав нос, и на каждую новую диковину многозначительно кивал.

– А из костей тогда что? – возница завертел головой, высматривая хоть что-нибудь подходящее.

– Да нет тут никаких костей, – фыркнул лысый.

– Это пока не видно, – уперся тот. – Вот поглядим еще.

Вдоль рва телеги дотащились до проема, где между двумя поставленными стоймя плитами распахнуты створки из новеньких досок. У проезда вместо колокола подвешен котел кверху дном, рядом на веревке колотушка, и тетка с тоской покосилась на это хозяйство, в таком бы кашу на всю деревню варить, а по нему лупят почем зря.

Стражники у створок глянули на обоз без особого интереса и отправили его дальше, к частоколу, разбираться будут там.

За стеной народу оказалось столько, что у Пушка зарябило в глазах. От вала до старого частокола всё изрыто вдоль и поперек и завалено бревнами, тут копают, там таскают носилки с землей.

Сотни людей, и все заняты одним делом, никто не прячется за чужие спины и не бродит без толку, а ведь чтобы согнать в одно место столько рук, даже королю понадобился бы указ с печатью, да и то к обеду половина разбежалась бы по кабакам. Над полем поминутно разносится басовитый рев какого-то начальника, и Пушок всякий раз втягивал голову в плечи, хотя орали явно не на него, а работяги вокруг и ухом не вели, разве что лопатами махали быстрее.

– Ровнее сыпь, баран! – донеслось откуда-то от вала. – Тебе тут горка нужна или дорога⁈

– О, гляди, чего я говорил! – встрепенулся щербатый и ткнул пальцем в башенку под темной черепицей, что стоит неподалеку от ворот частокола. – Пчелы там живут, точно вам говорю! А вы не верили!

– Так ты говорил, они размером с собаку, – подметил лысый.

– Ну так и есть! – не растерялся щербатый. – Слышишь, как жужжат там внутри?

Гудит оттуда и правда солидно, да так низко, что в груди отдается.

– Может, их там просто много… – неуверенно предположила баба с узлами.

Пчел отсюда не разглядеть, и Пушку до зуда в пальцах захотелось подойти поближе, а то и вовсе забраться в эту башенку и всё там потрогать и рассмотреть как следует. Но если они там и правда с собаку, то щупать, скорее всего, будут уже его, так что рисковать он все-таки не стал.

– Всё, что я говорил, правда, видите? – ликовал рябой и едва не приплясывал на ходу.

– Ага, только пока не всё сбылось, – охладил его лысый. – Ты говорил, кормить будут бесплатно.

– Да, и что вопросов задавать не будут, сразу к котлам поведут, – поддакнула тетка.

– А то как же, – приосанился рябой.

У ворот обоз встретили стражники, а с ними щуплый мужичок с залысиной и аккуратной бородкой. Дощечку он держал под мышкой, уголек в пальцах, и первым делом, не говоря ни слова, обошел телеги и пересчитал всех до последнего человека.

Стражники тем временем взялись за поклажу, только не так, как вчера на переправе, ничего в грязь не вываливали, а лишь заглядывали под рогожи да в мешки и бережно укладывали всё обратно. Рябой, на которого теперь косился весь обоз, краснел всё гуще.

Пушок от нечего делать оглядел частокол, где на рельсах стоят тележки с огромными луками, а над воротами, у самого края, заметил немолодую женщину в теплом платке. Ничего особенного в ней нет, только смотрит она на него в упор и не мигает.

Основу ее Пушок почувствовал раньше, чем успел что-нибудь подумать, и от этого ему стало не по себе. Женщина без всякого разрешения заглянула ему прямо внутрь и вовсю перебирает там всё, что найдет. Длилось это не дольше мгновения, но ей, видимо, хватило, и она, развернувшись, скрылась за гребнем стены, а парень так и остался стоять и еще долго гадал, что она такого у него разглядела.

Опрашивал каждого по очереди стражник с разлинованной дощечкой, а щуплый пристроился чуть в стороне и что-то помечал у себя не поднимая глаз.

– Лошадь тоже записывать будете? – оживился возница.

– Лошадей не пишем, – отрезал служивый.

– А зря, – обиделся возница и похлопал кобылу по шее. – Она у меня, может, поумнее иных будет.

Животина дохнула служивому паром прямо в лицо, а щуплый, помедлив, черкнул что-то на краю дощечки.

– Ростом ты, гляжу, удался, – стражник оглядел детину снизу вверх. – На стене такие нужны.

Верзила мигом как-то осел и вроде бы подогнул колени, а на удивленный взгляд пожаловался на спину, мол, беречь ее надо смолоду. Щербатый у него за плечом зажал рот ладонью, а Пушок закашлялся в кулак.

– Кашеварю я, – тетка выставила вперед черпак, который до сих пор не выпустила из рук. – А муж мой ложки режет.

– Кашевары нам всегда нужны, – стражник даже улыбнулся.

– А говорили, расспрашивать не станут, – буркнул рябой, когда настал его черед.

– Кто говорил? – стражник занес уголек.

– Да… люди, – замялся тот.

– Записать, кто именно, – не поднимая глаз, обронил щуплый, и рябой поскорее назвал свое ремесло.

Пушок всё надеялся, что о нем забудут, но очередь дошла и до него.

– Чем промышляешь? – стражник смерил его взглядом. – Делать что умеешь?

Парень уже открыл рот, хотя что собирался ответить, и сам толком не знал, но дед его опередил.

– Подмастерье он мой.

– Понятненько… – протянул он и записал. – А ты, стало быть, мастер? И по какому делу?

– Земля, – коротко уронил дед.

Стражник покосился на лопату и, подумав, кивнул.

– Такое у нас тут уважают, хорошо, – одобрил он, а потом повернулся к товарищу и понизил голос. – Не знал, что на копке земли мастером стать можно.

– Ага, а ты видел, как Урдах копает? – так же шепотом отозвался тот. – Вот, видать, такой же, только помельче.

Дед и бровью не повел, а Пушок срочно заинтересовался собственными сапогами, хотя кто такой этот Урдах, понятия не имеет.

Лишь после этого их впустили, да не просто так, а сразу кормить, так что рябой приободрился и снова задрал нос. Правда, к котлам повели только спутников, а Пушка с дедом стражник придержал.

– А вас двоих староста к себе зовет почему-то, – развел он руками. – Давайте провожу, что ль.

У Пушка похолодело в животе, хотя на улице и без того было не жарко. Зачем бы старосте понадобились какой-то подмастерье с дедом, если только… Он невольно глянул на стену, но женщины в платке там уже не было.

– Пушок, ты заходи потом! – крикнула тетка, обернувшись на ходу, и помахала ему черпаком. – Я тебе каши оставлю!

Парень серьезно пообещал не забыть, хотя где тут эти котлы, не представляет.

– Ну, проводи, – медленно кивнул дед и в тот же миг замер.

Пушок проследил за его взглядом, а тот упирается в старика, который стоит неподалеку у чьего-то плетня и подкидывает что-то на ладони. Сперва показалось, что это камень, но больно уж он мягкий, всякий раз слегка сплющивается при падении, комок какой-то.

Старик и сам по себе примечательный, космы торчат из-под шапки кто куда, а бороду гребень не видел, наверное, с прошлой зимы. Смотрит он на деда так, что слизняков на грядке, пожалуй, разглядывают ласковее.

Так они и стояли, дед с лопатой на плече и старик с комком в руке, и молчали, а пауза затянулась настолько неприлично, что даже стражник перестал топтаться на месте и тоже притих.

Чем дольше Пушок их разглядывал, тем сильнее казалось, что есть между ними какое-то сходство, хотя на первый взгляд они чуть ли не противоположности. Если бы не седина да морщины, Ортвина, а для обоза просто деда, никто бы за старика и не принял, а горбится он лишь потому, что основательно вжился в роль.

Этот же одет так, что огородные пугала рядом с ним сошли бы за щеголей. А вот держатся они одинаково, оба вросли в землю всей ступней, и прищур у них один на двоих.

– Не сдох, значит, – процедил сквозь зубы Ортвин.

– Да лучше б сдох, чем твою рожу тухлую опять увидеть! – взвился старик. – Знал бы, с утра бы вздернулся, вон хоть на той ветке!

Он замахнулся и метнул комок в их сторону. Пушок и ахнуть не успел, а дед уже поймал снаряд лопатой и, крутанув ее в руке, коротким движением вогнал штык в грунт, похоронив гостинец без следа.

– Навоз должен быть в земле, – пробасил он. – Нечего добру пропадать зря.

Лишь теперь Пушок сообразил, чем это старик забавлялся, и отодвинулся от лопаты подальше.

– Ты чего, псина дряблая, добро переводишь? – возмутился полоумный и притопнул. – Я этот комок, может, специально самый пахучий подбирал! Для Василия, между прочим!

Кто бы ни был этот Василий, Пушку его заочно стало жаль, такие подарки бедняге, видать, достаются не впервые.

– Опять какой-нибудь одуван, поди, – отмахнулся Ортвин. – Пустая трата сил и ресурсов. Кормить надо полезные культуры, а не всякую дикорастущую дрянь.

Выходит, Василий вовсе не человек, а цветок, и угощают его навозом, причем отборным.

– Вот же ж, как был тупорезом, так им и остался! – старик махнул на всех рукой и зашагал прочь, ворча на ходу. – Всё, чтоб до весны не тревожили! А то приходят тут, видите ли…

Дед проводил его взглядом, выдернул лопату и, стряхнув налипшее, снова закинул ее на плечо, а в лице у него не дрогнула ни одна черточка.

В общем, Пушок ничего не понял, кроме одного, этого полоумного Ортвин знает, и давно, других объяснений тут нет. Расспрашивать он все же не стал, а стражник, который всё это время старательно изучал облака, откашлялся и повел их вглубь улицы.

Шли через деревню, и Пушок снова не знал, куда смотреть. Крыши тут кое-где залиты тем же серым камнем, что и стена, а на перекрестках вкопаны столбы с дощечками-указателями, и для неграмотных на каждой нарисована картинка.

Прохожие, кажется, вовсе не ходят шагом, все или бегут, или тащат что-нибудь тяжелое, а чаще и то и другое разом. Над крышами торчит обнесенный лесами дом в несколько ярусов, по ним вереницей ползут наверх ведра, а внизу скрипит деревянный журавль, каких парень отродясь не видывал.

Пушок загляделся на очередной указатель и шагнул прямиком в канаву, с которой только что сняли плиту. Дед поймал его за шиворот в последний миг, и парень повис над ямой, болтая ногой в воздухе.

Внизу по щиколотку в воде стоит мужик и самозабвенно бранится с жабой, а та сидит перед ним на толстом шнуре, который тянется по стенке, и светится так, что видно даже днем.

– Вылазь, кому говорю! – мужик ткнул в нее пальцем. – Мне тут работать надо, а ты расселся!

– Кве, – веско отозвалась жаба, не сдвинувшись ни на волос.

Расположилась она с удобством, раздув горло и выпятив грудь, и всем своим видом показывает, кто в этой канаве хозяин, а кто пришел без спросу. Мужик на это выдал такое, что Пушок постарался запомнить дословно, а дед молча поставил своего подмастерья на ноги и подтолкнул вперед.

Дом у старосты ничем особенным не выделялся, и Пушок, если честно, ждал чего-нибудь повнушительнее. Стражник постучал и пропустил их внутрь, а сам остался на крыльце.

Дед вошел следом за Пушком, пригнувшись чтобы не зацепить лопатой притолоку, и встал у двери.

Людей тут нашлось немного, во главе стола сидит мужчина, да так прямо и неподвижно, что Пушок не сразу понял, дышит ли он, пока тот не моргнул. Староста, надо думать, раз уж звал.

У печи хлопочет женщина, и ее Пушок узнал мгновенно, это она смотрела на него со стены. Сейчас, правда, взгляд у нее самый обыкновенный, даже ласковый, и внутри от него ничего не шевелится, а она кивнула гостю и поставила на край стола кружку с чем-то горячим. Он отхлебнул и обжегся, зато по животу растеклось тепло, а пальцы понемногу начали слушаться.

А у окна над разложенными дощечками сидит щуплый, что встречал обоз у ворот, и как он умудрился добраться сюда раньше них, для Пушка загадка.

Он поднялся, одернул рубаху и, пригладив бородку, вышел на середину комнаты, а король от этого почему-то подобрался и выпрямил спину.

– Его величество Леонар Второй из рода Ауренгольд, прозванных Золотогривыми, – начал он размеренно, ни разу не сбившись. – Правитель королевства…

Всё строго по букве устава, ни одного лишнего слова, именно так его объявляют в тронном зале перед всей знатью, а не в деревенском доме на краю света, и встретить такое Пушок ожидал меньше всего. Столько дней он спал под телегой и ел кашу из общего котла, а здесь дворец догнал его в два шага и встал прямо перед носом.

– Можно просто Пушок, – чуть скривился король. – Я тут инкогнито, сам понимаешь…

– Так точно, – с готовностью согласился щуплый, а женщина у печи отвернулась к горшкам, и плечи у нее подозрительно вздрогнули. – Позвольте уточнить, подписали ли вы мое прошение об увольнении?

До Пушка только сейчас дошло, кто перед ним, Коршеван, значит, особый дознаватель, из-за чьего письма у него за один день перевернулась вся жизнь. А выглядит совсем не грозно, обычный мужичок с угольком, мимо такого пройдешь и не заметишь.

– Не-а, – ухмыльнулся король.

Письмо ведь до сих пор при нем, за пазухой, и расстаться с ним Пушок так и не смог, сколько ни собирался. А вот подписать забыл, да и не до того ему было в последнее время.

У дознавателя дрогнуло веко, и он что-то черкнул угольком.

– Ваше величество, мы рады визиту, но вы выбрали не лучшее время, – негромко заговорил староста. – Здесь может быть слишком опасно…

Договорить король ему не дал и поднял руку.

– Мне сейчас везде опасно. И так будет и дальше, если ничего не предпринять.

– Мы с радостью поможем, но… – староста помедлил. – Не лучше ли дождаться возвращения лорда Рагдара? У него и возможностей побольше.

– Отнюдь, – возразил Пушок. – Мне нужен человек, который сделал вот это.

Он достал из-под куртки сложенный лист и развернул его на столе, показав на значки по уголкам.

– Ни один придворный рунолог не смог разгадать спрятанную в этом письме Основу. Мне надо поговорить с мастером, и как можно скорее!

Вышло громче, чем он хотел, и Пушок осекся. Вспомнились почему-то слова отца, будь проще, мол, так он однажды выразился, когда Леонар был совсем мал, и из всего разговора в памяти только это и осталось. Король вздохнул и продолжил уже тише.

– Отведите, пожалуйста. Я уверен, он сможет помочь. От этого без малого зависит судьба королевства.