Текст книги "Путь Строителя 19 (СИ)"

Автор книги: Алексей Ковтунов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц)

Зато керамзита прибывает, под навесом уже набралась приличная гора, хотя львиная доля уходит на блоки, и свежие штабеля у форм растут на глазах. У пресса пацаны ссыпают с противней бурую муку, а значит, волосяны в ангаре свое уже отшлепали, и по Коршевой техкарте новая партия почти готова. Еще немного, и керамзита хватит на засыпку пчелиной башни, кубов там нужно всего три, а принцесса ждет не первую неделю и, подозреваю, считает дни.

Высыпав у топки полную тачку, угольщик постоял, глядя, как его добыча пропадает в пекле, и покатил за следующей с таким лицом, что расспрашивать его о планах на зиму я не рискнул.

Обсудить всё это стоило с Коршем, и искать его долго не пришлось, заметил я его издалека. Он топчется на частоколе над самым туннелем, то свешивается вниз и что-то изучает у входа, то подолгу смотрит на запад, туда, где обрываются плиты внешнего вала. Вид у него задумчивый, и я, пока лез к нему по лестнице, всерьез сомневался, стоит ли мешать.

– Ну что, начальник, – окликнул я его, выбравшись на настил. – Списки твои не поменялись? Может, пора их перетасовать, а то за последние дни столько всего свалилось.

– Как раз об этом и думаю, – отозвался Корш, так и не отведя взгляда от вала.

Молчание затянулось, я успел и отдышаться, и пересчитать плиты до поворота, пока он не заговорил, будто по писаному.

– Армию Совета сейчас ждать не стоит. Вряд ли они настолько глупы, у них и в центральном регионе проблем хватает. А чтобы дойти до нас, им сперва надо пройти Северан, и там их встретит Кральд.

– Так кого тогда опасаться? – уточнил я. – Пустых и так опасаемся, этого тоже достаточно.

– Лазутчиков и похитителей, причем в ближайшее время, – Корш наконец повернулся ко мне. – Помнишь, у возов рассказывали про женихов, которых Кральд ночью по крышам гонял?

– Которые речными оказались, – вставил я, и разговор этот мне уже не понравился.

– Женихи толпой по ночам не ходят, – Корш покрутил в пальцах уголек. – Это была тихая охота за парой нужных людей. Так поступают, когда город штурмовать долго и дорого, а требуется из него всего один человек.

– И кто же у нас такой ценный? – прищурился я, хотя догадаться нетрудно.

Корш промолчал, зато глянул на меня исподлобья, и слов уже не понадобилось. Ну да, про кражу Больда еще на ярмарке говорили, понимаю. Было бы обидно, если его кто-то умыкнет посреди ночи.

Но если уж начистоту, то раз уж за королевским запретом теперь следить некому, мешок для моей головы может найтись у кого угодно, и от этой мысли мне стало зябко, хотя ветра здесь, на стене, почти нет.

– Против таких нужен свет по ночам и замкнутый периметр, – продолжил Корш. – А еще ворота, которые закрываются быстро. Ночью волосянов у нас снимают с шестов, и за частоколом хоть глаз выколи. В кольце дыры, сам видишь. А туннель… – он показал подбородком вниз. – Я тут проверял, сколько нужно, чтобы опустить бревна. Без льда выходит, пока досчитаешь до двадцати, и это если не спешить и опускать бревна по одному. А сейчас с утра до обеда…

– А чтобы периметр замкнулся быстрее, нужны рельсы, – заметил я. – Только что видел, как ольдовоз на бок лег вместе с плитой.

– Есть такое, – Корш даже в дощечку заглядывать не стал, такие происшествия он, видимо, и так помнит наперечет. – То с полозьев сойдет колесо, то вот как сегодня, с хрустом. А по свету есть идеи?

– Как минимум одна, – усмехнулся я. – Вопрос, чем заняться в первую очередь. И на рельсах, и на свете без меня никак.

– Да везде никак, – Корш устало потер переносицу. – И это плохо. С этим надо что-то делать, незаменимых быть не должно.

И ведь не поспоришь, залатать колею мужики могут и сами, а вот новую за меня никто не придумает, в этом вся беда.

– Ну извини, – виновато пожал я плечами и только потом сообразил, что прошу прощения сегодня уже второй раз, – Давай тогда с рельсами разберемся, а замкнутого периметра у нас все равно еще нет, так что и освещать пока нечего.

– Принял, – Корш сделал на дощечке короткую пометку. – Что нужно, чтобы начать?

– Смола, лук, волосянка… – принялся перечислять я, но тут же отмахнулся. – Да сам на склад схожу, сначала все равно эксперименты.

Там я надолго не задержался, а то начну перебирать свои сокровища и выйду оттуда к ужину. Бочонок смолы улегся на дно тачки, а рядом я пристроил пару подсушенных корешков волосянки помельче. Всякого разного для опытов я тоже нагреб, от горшков до тряпок, хотя что из этого пригодится, пока не знаю и сам. Бутылек готового клея я сунул в щель у борта и вбил пробку поплотнее, с этой штукой шутки плохи. Рулон шпона в тачку уже не влез, пришлось кинуть его поверх всего, и на первой же кочке он съехал мне под ноги.

Встречный мужик помог пристроить его обратно и спросил, давно ли мастер возит ковры, а то у него к зиме пол в доме голый.

Катил я всё это добро дальше и насвистывал что-то из прошлой жизни, по радио это крутили так часто, что слова выветрились еще тогда, а мотив въелся и отпускать не собирается. Погода нынче прохладная, а для работы лучше и не придумаешь, тачку можно толкать хоть до вечера, рубаха все равно останется сухой и совсем не будет пахнуть. Летом с таким грузом я бы взмок на полпути, а сейчас только щеки пощипывает, и за одно это зиму, пожалуй, стоит потерпеть.

У каркаса моего дома меня ждало целое собрание, мужики по очереди вертели дощечку с чертежом и дружно скребли в затылках. Признал я их не сразу, зато потом обрадовался, это же старая бригада, они мне все эти столбы и залили, причем буквально за пару дней, и ступеньки крыльца, на которых они сейчас толпятся, тоже их рук дело.

Работящие мужики, особенно когда человекодень идет по повышенному тарифу. Жадность в таком виде, если подумать, даже красит, хотя вроде бы и считается не самым хорошим качеством. Просто она у них другая, честная что ли, чужого они не тронут, а за свой медяк вгрызаются в дело, не угонишься.

План мы с Коршем начертили уже хрен знамо когда, а очередь до него дошла только сейчас.

– Ну так что, строим не строим, Рей? – окликнул меня их бригадир, заметив тачку. – Руки чешутся уже.

– И это, а человекодень как в прошлый раз, да? – встрял его сосед, и остальные притихли.

– Конечно, но только если будете успевать каждый по два человекодня выдавать, – я опустил тачку на ножки и прищурился на солнце.

В целом до обеда еще далеко, и я успею и со смолой побаловаться, и тут начать. Блоков у дома навезли с запасом, и грех такому товару томиться без дела, его место в моих стенах.

– Ладно, тащите корыта, сечку волосяночную, песок, – распорядился я. – Пробовать будем!

Все оживились, а бригадир, прежде чем кого-то куда-то посылать, для порядка уточнил, пошли ли уже человекодни. Ответ был утвердительный, и народ просиял окончательно, и у крыльца через пару секунд не осталось ни души.

Вернулись они с двумя корытами и несколькими ведрами песка, а следом потянулось и такое, чего я вовсе не просил. Двое приволокли лестницу и прислонили ее к столбу, хотя класть мы будем у самой земли, а на мой вопросительный взгляд пояснили, что стены растут вверх, так что пусть будет заранее под рукой. Возразить на это нечего, и она осталась где поставили, а второй этаж рядом с ней кажется уже делом решенным.

Песок и правда мелкий, просеянный, зерно ровное, без камешков, значит Корш распорядиться успел еще вчера. Сечку тоже кто-то нарубил, только принесли ее целый мешок, хотя на пробу мне хватит горсти.

Пока я копался в песке, за спиной затрещал костерок, и возле него сам собой образовался чурбак, застеленный чьим-то ватником, чтобы мастеру было где погреться. Я вообще-то только что радовался, что нынче можно не потеть, но отказаться от такой заботы язык не повернулся, тем более что хозяин подстилки уже поеживается в одной рубахе и виду не подает. Меня это обхождение даже слегка насторожило, обычно за ним следует разговор о прибавке, но в этот раз, на удивление, обошлось.

Доску мы бросили у самого штабеля, а на нее плашмя легли первые подопытные, два блока которые мне почему-то не понравились, видимо смотрели косо.

Начал я с корешков, раз уж их нарубили, только мерили, ясное дело, на глаз, и щепки в мешке попадаются то в пыль, то с ноготь. Горсть я высыпал на край доски и прошелся по ней топориком, который нашелся у бригадира за поясом, а потом и второй раз, пока сечка не измельчала совсем до трухи. Раствор развел в корыте на извести с кирпичной мукой, всё по-старому, кроме песка, а корешки сыпанул на глазок погуще, чтобы волокна было видно, и перемешал мастерком до самого дна.

Размазать его удалось тонко, насколько позволила сечка, а второй блок, когда я опустил его сверху и захотел подогнать вровень, уже не шелохнулся.

Выждав для верности, я наступил лаптем на подопытного и рванул верхний за бока. Шов поддался, правда лопнул он как попало. Кое-где раствор так и не подсох и мажется под пальцем, а в других местах схватился крепче самого бетона и выдрал из обоих блоков куски вместе с шариками. Проклеилось пятнами, и разглядеть это нетрудно, где сечка легла кучкой, там держит намертво, а между ними обычная известка, которой до твердости еще далеко.

– Отвалилось, – сочувственно протянули у меня над ухом.

– Так мастер же сам рвал, – заступился бригадир. – Такое не считается.

А вариант-то рабочий, вода в растворе вытягивает из каждой щепки то же, что я обычно томлю на огне, только понемногу и вокруг себя, так что если мешать дольше, возьмется ровнее. Подвело другое, когда я прижимал верхний блок, он качнулся на чем-то твердом, и на изломе нашлась причина, кусочек корня раза в три крупнее остальных.

Одна такая щепка, и шов уже не ляжет тонко, а топориком за всеми не уследишь, где-нибудь да проскочит. А что будет, если намолоть корни на жерновах? По идее, должно сработать, и попробовать как минимум стоит.

А может, и вовсе обойтись без ухищрений, раз с ними столько мороки? Во втором корыте я замешал всё точно так же, но уже без корешков, и, мазнув как можно ровнее, сложил еще два блока сохнуть рядом с первыми. Верхний на таком слое ездит как хочет, и отдаленно это напоминает клей для газобетона из моей прошлой жизни, его тоже клали миллиметра в два-три и елозили, пока не встанет на место. Правда сохнет известка как-то совсем уж долго, крепнет она, пока дышит воздухом, а в тонкий шов он пробирается лишь с краев, так что держать такая стенка начнет к вечеру, а то и к весне.

– Гуляет, – разочарованно заметил кто-то, ткнув блок пальцем.

– Зато ровно ляжет, – возразил ему сосед, и оба посмотрели на меня, ожидая, кого я поддержу.

Встревать в их спор я не стал, сидеть на мастерском чурбаке мне, понятное дело, некогда, и пока эта пара стояла, в голове завертелась новая мысль. Ну а что, клей у нас водорастворимый, раствор тоже на воде, почему нет?

Отскоблив первое корыто от сечки, я замешал в углу совсем немного, мастерка на два, и щедро плюхнул туда прямо из бутылька. Вышло знатно, я намазал слой и едва коснулся его краешком блока, как раствор уже встал. Потянул я обратно, а угол отломился и остался торчать в шве, и приложить заново было уже некуда, замес окаменел прямо под мастерком.

– Во хватка, – восхищенно выдохнул кто-то из мужиков, разглядывая обломок.

– Таким бы Мульбу рот заклеить, – мечтательно поддержал его сосед. – Хоть на денек.

Бутылек от такой щедрости полегчал на добрую четверть, а покалеченный керамзитовый красавец тоже не даром достался.

Ага, понял, не дурак, дурак бы не понял, работает эта штука и в замесе, только мерить ее надо каплями, а не плюхать от души. В корыте клей разбавлен водой и ведет себя тихо, но как только слой ложится на сухой блок, тот вытягивает влагу из шва, остаток густеет, и в какой-то миг он хватается. Значит, чем меньше его в замесе, тем дольше он ждет, и дело за малым, подобрать дозу, чтобы успевать с подгонкой.

Если раствор на два мастерка с такой порцией встал мгновенно, то на ведро, прикинул я, должно хватить и капли. Ее я сперва размешал в воде, а уж потом засыпал песок с известью, чтобы не вышло как с сечкой, где густо, а где пусто.

Слой вышел тонкий, а верхний блок я приложил и подвигал, выравнивая по краю, потом легонько обстучал рукоятью мастерка, и… всё!

Прилип он намертво, и как я его ни дергал, а потом ни лупил сбоку, отлетел только кусок от него самого, а то, что держалось за шов, так и осталось на нижнем монолитом, на изломе даже не разобрать, где кончается один и начинается другой. Ломается блок, а не стык, и большего от такой кладки требовать грех.

Пустой раствор за это время так и не схватился, я тронул пальцем верхний из второй пары, и он послушно поехал.

– Это что ж, теперь насовсем? – ахнул кто-то за спиной.

– Навсегда, – подтвердил я.

– А если криво положишь? – забеспокоился старший.

– Значит, криво на века, – утешил я его, и мужики крепко задумались.

[Путь Созидания IV: 63% → 65%]

За каплю в ведре целых два процента, курс выходит отличный, а за что платят догадаться нетрудно, тонкий шов на клею это ж тоже технология. Или вселенной просто понравилось, как отлетел угол. Хотя за такое обычно Разрушение отсыпают…

А если добавка хватается не дожидаясь, пока известка надышится, то и мороз ей, глядишь, не помеха, и класть можно будет хоть зимой. Только проверять это придется, когда ударит по-настоящему.

– Ну вот и всё, – усмехнулся я и подозвал мужиков поближе. – Смотрите, показываю с самого начала.

Отдельное ведро чистой воды я пометил крестом, угольком из их же костерка, а потом отсчитал туда клея десять капель, каждую на будущий замес.

– Это не пить, – предупредил я. – Кто с устатку хлебнет, того потом всей бригадой от кружки отдирать будем и жопа слипнется. На ведро замеса берете отсюда ковш, остальную воду доливаете простую, а песок только сеянный, крупное зерно в шов не пускать.

– А дальше как? – бригадир подался вперед, ловя каждое слово.

– По ведру за раз, и новое не начинаете, пока это не выработали. Мажете тонко, под один блок, а не под весь ряд. Успеете приложить и выровнять, а пока обстукиваете, он уже хватается, и дальше как встал, так и стоит.

Бригадир слушал, склонив голову набок, а в конце повторил всё без запинки, даже про ведро и жопу не забыл.

– Так с таким клеем мы и по три человекодня выдадим! – сообразил кто-то из задних и заулыбался во весь рот.

– Тише ты, – шикнул на него старший, – а то и норму под три пересчитают.

– И Стурма позвать не забудьте, – напомнил я напоследок. – Пусть помогает, ему тоже двойной человекодень.

– А если не пойдет? – засомневались сзади.

– Скажите, блоки клеить будем, сам прибежит хоть забесплатно.

Бутылек я оставил себе, на ведро с крестом из него ушло всего ничего, и расходуется он так скупо, что его хватит на весь дом, а когда меченая вода кончится, пусть найдут меня или Корша, там уже или готового подолью, или сварим по-быстрому.

Взялся я за тачку и двинулся к своей смоле, а за спиной уже вовсю шаркали мастерки.

Мимо мыловарни я собирался проскочить не задерживаясь, но взгляд сам зацепился за котелок, который стоит в сторонке от чанов вверх дном. Добротная вещь, стенки толстые, а копоти на боках ни пятнышка, в ход его, наверное, вообще не пускали. Скорее всего, из-за размеров и новизны, для общих чанов он маловат, в таком только особые сорта варить, да и сделан больно уж хорошо, пачкать жалко.

– О! Я свистну? – обрадовался я и ухватил его за ручку.

– Нет! Он нужен! – возмутилась тетка у ближнего чана и уперла руки в бока. – А ну положь на место!

– И чего варить в нем собралась? – поинтересовался я, не торопясь возвращать добычу.

Тетка нахмурилась и принялась что-то прикидывать, но придумать с ходу так и не смогла, и я терпеливо ждал.

– Да не переживай, верну скоро, – успокоил я ее. – Чуть поварю там, и сразу назад положу. Всё равно без дела лежит, а мне идти уже неохота, котелок искать.

– Но чтоб вернул! – пригрозила она пальцем.

– Конечно верну! – махнул я ей и покатил дальше.

Нужно уединенное место, где никто не увидит, как я разговариваю сам с собой и мешаю одну дрянь с другой, а то, правда ведь, и так слишком часто выгляжу дураком.

* * *

Больд стоял посреди площади перед собственной статуей и ржал с пуза, только не со своего, а с глиняного. Брюхо у истукана знатное, говорят, на него ушло две телеги, а то и все три, и в дождь под ним спокойно можно спрятаться, а рожа такая, что ночью мимо лучше не ходить.

Поначалу деревня боялась, что за такую красоту Больд статую разнесет, а то и лепщика заодно, но обижаться он даже не подумал. Хохочет он теперь так каждый вечер перед сном, и народ к этому уже приноровился. Хозяйки вокруг площади заранее придерживают горшки на полках, а мамки загоняют ребятню в дома, мол, слышишь, Больд заржал, значит, спать пора. Собаки же забиваются под крыльцо безо всяких мамок, а за частоколом трещат кусты и ломится прочь лесная живность, только он на нее не сердится, пусть себе радуются, как умеют.

Отсмеялся он, как водится, до икоты и, утирая кулаком слезы, побрел домой.

У колодца в потемках шептались бабы, и Больд прошел бы мимо, чужие разговоры он слушать не любит, но среди прочего мелькнуло имя Дагны, и ноги сами встали в тени чьего-то сарая. Дышать он старался через раз, его сопение и с соседнего двора слышно, а попадаться бабам на глаза ему сейчас не хочется.

– Совсем охамел, – вздохнула дородная тетка и бухнула полное ведро на сруб. – Бедную Дагночку даже замуж не зовет.

– А чего ему звать? – фыркнула сухонькая бабка и поплотнее запахнула платок. – Живут себе, и ладно. Похлебка на столе, рубаха заштопана, ему и так хорошо.

– Ну да, ему-то что! – тетка всплеснула руками. – А ей каково? Баба с двумя детьми, а ни мужа у нее, ни свадьбы, позорище одно.

– Вон, волосянку с болота и ту с женихом принесли, – молоденькая жалостливо шмыгнула носом. – А Дагночка у нас чем хуже?

– Да уж получше будет, – твердо постановила тетка.

– Волосяна у пруда, считай, каждый день женили, – вспомнила бабка, загибая скрюченный палец, – а бывало, что и дважды на дню. А тут хоть бы разок.

– Так его на плоту силком возили, – заступилась молоденькая. – Он же отбивался.

– Ну и что, что силком, – отрезала бабка. – Зато женили.

– Так пруд до весны спит, – тетка кивнула куда-то за плетни, в сторону реки. – Какие уж теперь свадьбы.

– Это у волосянки зимовка, – не сдавалась бабка, – а людям зима не помеха.

– А Мульб говорит, они давно поженились, – остроносая соседка, которая до того молча вытягивала ведро, перешла на свистящий шепот. – Тайком, в лесу. Медведи свидетелями были.

– Да ну? – ахнула молоденькая и прижала ладонь ко рту.

– А чего, он с ними дружит, – та со знанием дела покивала. – Они при нем, говорят, на радостях всю округу… ну, это самое.

– Тьфу на тебя, – отмахнулась тетка. – Мульб тебе и про пчелиную свадьбу наплел.

– Вот к весне и сыграют, увидишь! – обиделась остроносая.

– А я слыхала, он боится, – молоденькая опасливо оглянулась прямо на сарай, за которым стоял Больд, но в темноте ничего не разглядела. – На свадьбе ж плясать положено, а он как топнет, так полдеревни в погреба провалится.

– Это еще полбеды, – бабка понизила голос до шелеста. – Он ведь от радости обнимет, и всё, собирай потом Дагночку по всей деревне.

– Было уже, – тетка повела могучими плечами. – Сама видела, и ничего, живая ходит.

– А замуж все равно не зовет, – снова завела свое бабка. – Дерево ей, говорят, целиком приволок, с цветами, а платка к ярмарке ни разу.

– Это ж надо! – тетка даже задохнулась. – Мой мне за двадцать лет хворостины не принес.

– Твой тебе и полена не подаст, сама таскаешь, – хохотнула остроносая, и соседки дружно захихикали в платки.

– Вот я и говорю, – тетка подцепила ведра на коромысло. – Мужикам, пока по лбу не дашь, ничего не дойдет.

– А Больда кто вразумит? – прищурилась бабка. – Об него коромысло сломаешь.

– Дагна, – уверенно заявила молоденькая. – Молотом.

Бабы у колодца зашлись хохотом, и под этот шум Больд попятился, а уши у него горели так, что, поди, светились.

Уходил он на цыпочках, чтобы земля под ногами не дрожала и никто не обернулся, и далось ему это куда труднее, чем вековую сосну выдернуть.

Охамел, значит, это он-то, который здоровается с каждым встречным, даже с медведями. А Дагночка, выходит, бедная, и сколько она уже так ходит и ждет, а он и не замечал. Тянуть тут нельзя ни дня, и Больд прибавил шагу, так что красться уже не вышло, и вода в колодце за спиной, должно быть, пошла кругами.

Дверь он распахнул во всю ширь, она стукнулась о стену, и Дагна, которая сидела у печки на дубовом пне и распускала свой тугой пучок, тут же шикнула и показала глазами на постель, где под медвежьими шкурами спали дети.

– Дагна, – зашептал Больд, и на полке задребезжали миски. – Выходи за меня.

Руки у Дагны так и застыли у затылка, а потом она тихонько рассмеялась, прикрыв рот ладонью.

– Ты чего, Больдушка? – она покачала головой, все еще улыбаясь. – Мы же и так вместе живем.

– Надо свадьбу! – уперся Больд и замахнулся грохнуть кулаком по столу, но в последний миг вспомнил, что другого у них нет, и придержал руку в пальце от досок.

Дагна оглядела свою рабочую рубаху с прожженными у ворота дырочками и вздохнула.

– Да у меня даже одежки нарядной нет, какая свадьба. Может, весной тогда, а? – Улыбка у нее понемногу потускнела, и взгляд сам ушел к постели, к детям. – Я же из дома убегала в чем была, только детишек и успела прихватить. Даже молот не взяла, не до того было.

Она потрепала Больда по плечу, до макушки ей все равно не дотянуться, и ушла укладываться, а он еще долго стоял у стола с занесенным кулаком.

Ночью Больд глаз не сомкнул, лежал в темноте и слушал, как сопят Дагна с детьми, а в голове ворочалось одно и то же.

Молот, и тот бросила, а дороже него у Дагны только малышня, значит, бежать ей пришлось без оглядки. С тех пор она так и ходит в одном переднике да в саже, а он ни разу этого не заметил. В одежде Больд вообще не разбирается, ему что рубаха, что шкура, лишь бы не жала, но без праздничного платья свадьбы, видать, не выйдет.

Нужен наряд, и не абы какой, а самый лучший, такой, чтобы Дагна в нем… Дальше Больд не додумал, слов не нашлось, зато в груди стало горячо, и пришлось откинуть шкуру. Где его взять, тоже ясно, за таким надо в город, в Северан, и к утру он уже знал, как сделает.

Дагна по обыкновению ушла в кузню затемно, и едва за ней стукнула дверь, Больд вскочил, и постель под ним жалобно крякнула. Одевался он второпях, рубаху надел наизнанку, второй сапог натягивал уже на ходу. Зато кошель с серебром он вытащил из заначки без всякой спешки и привязал к поясу двойным узлом.

На крыльце его поджидал сосед, мешки под глазами у него набрякли чуть не до середины щек, а белки налились красным.

– Всё в порядке, Больд? – сосед задрал голову и тревожно заглянул ему в лицо.

– Да нормально, – буркнул здоровяк. – А чего?

– Да просто ты не храпел сегодня, – сосед поежился и потер глаз. – И жутковато стало, не по себе. Слишком тихо, и стены не дрожат. А я привык как-то.

– Ну прости, так получилось, – Больд виновато потупил взгляд. – Завтра постараюсь за две ночи, хорошо?

– Ну, за две не надо, – сосед даже отшатнулся. – За одну достаточно будет. Не перестарайся, а то дом мне кто строить будет?

– Рей может, – пожал он плечами. – Ну ладно, бывай, а то у меня дельце тут есть.

Из деревни Больд вышел пешком, никого не задел и ни разу не споткнулся, а за воротами потихоньку перешел на трусцу.

Дорога на Северан петляет как ей вздумается, а Больду кружить некогда. Где город, всякий знает, вон там, за лесом, и здоровяк, недолго думая, нырнул в чащу.

Первым поперек пути оказался старый дуб в два обхвата, и обегать его Больд не стал, ни к чему. Плечом он его только коснулся, а тот затрещал где-то глубоко под землей и, охнув, пошел заваливаться набок, выворачивая корни вместе с дерном, и комья полетели вслед.

Березы сдавались и вовсе без спора, с хрустом ложились по обе стороны, белыми стволами наружу, а кроны напоследок осыпали Больда остатками желтой листвы.

Позади, если оглянуться, тянется ровная просека, хоть по шнуру проверяй, и Больду это нравится. Дорога выйдет широкая, мужики на телегах еще спасибо скажут.

Из-под ног прыснул заяц, с макушек сорвалась воронья стая и раскаркалась над лесом, а Больду хоть бы что. Ручей на пути он перемахнул не глядя, только брызги полетели веером, а пригорок взял в лоб, и сосны на гребне крест-накрест повалились навстречу друг другу.

Бежал он вполсилы, лишь бы не разойтись, а это ему проще простого, и тогда уж станет не до платьев. Останавливаться он при этом не собирается до самого Северана, передышки ему без надобности.

На поясе на каждом шаге брякал тяжелый мешочек, под завязку набитый серебром, и Больд нет-нет да и прихлопывал его ладонью, чтобы не оторвался на бегу. Там все его накопления, сколько ни есть, а по его меркам набралось прилично.

Раньше-то тратить было не на что, кормит его Дагна, а молоко носят соседи с тех пор, как к ним сама ушла корова. Мясо и вовсе ничейное, догнать бы только, а то разбегается, стоит ему выйти за частокол. А Рей взял да и заплатил ему зачем-то за валку леса, хотя Больд и задаром бы всё сделал, вот монетки и лежали без толку.

А теперь дело нашлось, и на платье для Дагны должно хватить, а то и на два. Если же вдруг мало окажется, можно рядом с Севераном какой-нибудь лес положить, чего уж, городским тоже дрова нужны, глядишь, и заплатят.

С такими мыслями и бежать веселее, а платье будет непременно розовое, под стать цветущему дереву, которое он ей когда-то подарил, и Дагне, он не сомневается, понравится.

К Кальве он выбежал уже после полудня, а последние полсотни шагов нарочно прошел пешком, чтобы с разгону не ухнуть в реку.

Моста здесь уже нет, а по сваям, если ты не белка, не перейдешь, но у того берега стоит баржа на канате, и возле шатров бродят мужики.

– Эй, мужики! – Больд замахал обеими руками. – Перевезите!

Разглядели его не сразу, но и тогда торопиться не стали, сперва о чем-то спорили, и лишь потом двое нехотя взялись за канат.

Ползла она к нему через реку, а Больд топтался на месте, отчего край обрыва под ним потихоньку оседал, но никого не поторапливал, люди работают, зачем их обижать.

Наконец баржа ткнулась в берег, и Больд шагнул на нее, а она тут же ушла в воду по самые борта, так что мужикам залило сапоги, и те хором выругались.

– Ты чего жрешь-то такое? – простонал рыжий. – Потопишь же!

Больд виновато замер посередке, даже дышать перестал, чтобы не раскачивать, и мужики, кряхтя, потянули обратно. Молчали они недолго, у каната быстро нашлось, о чем поворчать.

– А я тебе говорю, своими руками, – пыхтел тот, что в разноцветных сапогах. – Сам им овес обратно на телегу закинул! И ведь хотел же, вот что страшно!

– Не ты один, – огрызнулся рыжий и сплюнул в воду. – Дед это, с лопатой который. Глаза у него нехорошие.

– Да дед и пальцем не шевельнул, я смотрел, – возразил третий, перехватывая канат.

О чем они, Больд не разобрал, но на всякий случай посочувствовал, кобылкам без овса зимой тяжко.

Едва днище заскребло по песку, Больд сошел, и баржа с облегчением подпрыгнула на воде, а мужики повалились на мокрые доски.

– Спасибо, мужики! – гаркнул он и уже развернулся бежать дальше, но от шатров рявкнули.

– А ну стой! Куда собрался? – Оттуда к нему направился их старший, на ходу затягивая пояс, серьга у него в ухе раскачивалась туда-сюда, а следом подтянулась и вся компания.

– Да в Северан, мужики, – Больд с готовностью обернулся. – А что?

– А то, что тебя переправили, а ты платить не собираешься? – старший заступил ему дорогу, хоть смотреть на здоровяка и приходилось снизу вверх.

– Ой, забыл, простите, – усмехнулся Больд и сразу полез в мешочек.

Завязки он распутал быстро, растянул горловину пошире, чтобы удобнее было отсчитывать, и серебро блеснуло так, что у собравшихся аж засверкали глаза. Кто-то у шатров даже приподнялся с перины, а рыжий шумно сглотнул.

– Сколько с меня хоть? – он простодушно уставился на старшего.

– Да как бы тебе сказать, – тот облизнул губы и покосился на своих. – В Северан идешь?

– Ну да, – расплылся в улыбке здоровяк. – Хочу невесте своей платье купить, самое лучшее! Она у меня самая хорошая, значит, и платье такое должно быть, вот!

Мужики переглянулись и расхохотались, рыжий даже согнулся пополам.

– А не получится, – страдалец по овсу протянул руку, ухватился за горловину и потянул, но лапа у Больда даже не качнулась. – Проход как раз такой мешочек и стоит. Можем в подарок тебя обратно на тот берег переправить, по доброте душевной.

– Но… – растерялся Больд.

– А что ты хотел? – он дернул еще раз, уже двумя руками. – Времена такие, стране помогать надо! Давай сюда.

– Не дам, – нахмурился Больд, и ему тут же прилетела пощечина.

Щека у него даже не дрогнула, зато внутри что-то горячее ворохнулось и поползло к горлу. Злиться Больду нельзя, это он знает лучше всех, и он, зажмурившись, сделал глубокий вдох и медленный выдох, и оно, огрызнувшись напоследок, улеглось обратно.

– Не надо так, – тихо попросил он.

Над ним опять заржали, а старший, не дожидаясь, отвесил ему вторую звонкую пощечину с оттяжкой.

– Говорю же, не надо, – почти что жалобно пробубнил Больд. – Давайте серебрушку вам отсчитаю, и побегу дальше. А как обратно вернусь, так еще серебрушку дам. Ну или сам переплыву, если всё потрачу, за меня не переживайте.

– Ты не понял, придурок? – резко посерьезнел главарь и потянулся к клинку на поясе. – Мне плевать, что ты отожрался, против моего кортика ты никто, куча мяса, усек? Отдавай мешочек и иди куда хочешь.

Кортик он вытянул до половины, и смешки вокруг разом притихли.

– Не, не могу, правда, – Больд замотал головой и прижал мешочек к животу. – Платье нужно.

– Да нахрена бабе твоей платье? – главарь скривился, и за спиной у него загоготали. – Если красивая, то и нарядов не нужно. Но твоя, видать, совсем уродина…

Последнее, что Больд успел заметить, это как ухмылка у главаря сползла, а рот так и остался открытым. Потом здоровяк моргнул, а когда поднял веки, мир уже сменил цвет и стал розовым, от неба до каждой травинки под ногами.

Мужики куда-то подевались вместе со своим хохотом, серая вода тоже, а взамен вокруг разлилось тепло, и воздух запах медом.

Розовое здесь всё, куда ни глянь, небо над головой в золотистых прожилках, а река внизу вся переливается искорками. Там, где стояли шатры, покачиваются пышные мягкие клубки, а солнце не прячется за тучами и ласково светит с вышины, и глядеть на него ни капельки не больно.

Перед самым его лицом висит плотное облачко, и в нем, кажется, поблескивает что-то вроде сережки. Больд ткнул в него пальчиком, просто посмотреть, что будет, и пуфф, оно разлетелось во все стороны розовыми лепестками. Они неторопливо закружились вокруг, и один опустился ему прямо на нос, отчего стало щекотно, и он хихикнул, вовсе не так, как вечером на площади.