Текст книги "Вальдшнепы над тюрьмой. Повесть о Николае Федосееве"

Автор книги: Алексей Шеметов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

Стукнула дверь, вошла хозяйка.

– Коля, вы дома? Что это в потёмках сидите?

Николай зажёг лампу.

– Батюшки, он уже собрался! Куда же на ночь-

– Мне ночью и надо перебираться.

– Господи, такой упрямый, такой упрямый! Ну чего нам у пас-то не живётся?

– Александра Семёновна, я всё вам объяснил. Нельзя мне тут оставаться. Вы можете занять мне полтинник? На извозчика.

– Давайте-ка сначала поешьте. Обед горячий, в печке. Ждала, ждала вас… Сегодня мой муку привезёт, вот и уедете.

Ротный появился часа через два. Когда он перетаскал в амбар мешки и, белый, в мучной шинели, вошёл в дом, хозяйка сразу стала ему жаловаться.

– Коля-то совсем отбился, – сказала она, – не слушается, собрался уезжать. Уговори ты его.

– Ладно, Семёновна, – сказал хозяин, – не вмешивайся. Ему виднее. Пускай перебирается, раз наладился. К дружку ведь переезжает.

– Тогда не отпускай подводу-то.

Ротный вышел во двор и скоро вернулся.

– Можешь грузиться, – сказал он и, не раздеваясь, двинулся за Николаем в его комнату. Александра Семёновна накинула красную шаль, тоже выбежала помочь.

Снег перестал. У крыльца, под фонарём, стоял белый битюг, впряжённый в огромные сани. Возчик принимал вещи и клал их в передок.

– Ну, счастливо оставаться, – сказал Николай, подавая хозяйке руку. Она всхлипнула, сморщила дрожащие губы.

– Не забывайте нас, Коля. Заходите. Да берегите себя, не лезьте зря на рожон-то. Засадят – спохватитесь.

– А, всё пустяки, – сказал хозяин. – Не слушай баб и не связывайся с ними. Шагай, куда шагается. Что в тюрьме, что во дворце – везде одинаково. Ни пуха, ни пера. – Он хлопнул Николая по плечу. – Митрич, не вздумай с него денег просить.

– Ну, ещё чего! – сказал возчик. – И так не в обиде.

Николай вскочил в сани. На улице он оглянулся – Поляковы стояли у открытых ворот, Александра Семёновна крестила отъезжающего, а муж смотрел неподвижно, безвольно опустив руки, и не верилось, что это тот самый ротный, которого ни разу не приходилось видеть грустным.

Было жалко добрых хозяев. Николай думал об их безрадостной жизни, не откликаясь на разговор Митрича, сказал только, куда ехать, и опять смолк. Но когда свернули в тихую сугробистую улицу, он увидел знакомый деревянный домик, глянул в его скромно светившиеся окна и повеселел: лучшего места для работы, пожалуй, не найти было во всей Казани.

– Приехали, – сказал Николай, тронув рукой возчика. – Обождите тут минутку. – Он соскочил с саней, взял и понёс к воротам свой чемодан, тяжёлый, точно свинцом заполненный.

Чемодан этот, набитый бесценными любимыми книгами, долго потом стоял забыто под кроватью. Захлестнула политическая и экономическая литература, началась переписка с высланными друзьями, завязались серьёзные споры с казанскими народниками, всё заметнее отступающими от революционного пути. Николай вступил в Верхне-Волжское землячество и стал его казначеем, открыл много тайных пристанищ, ходил на студенческие сборища и вечеринки и везде, где затевались разговоры о том, куда молодёжи идти, отстаивал то направление, какое взяли его кружки.

У него было теперь два кружка, небольших, но достаточно крепких, способных расти и выдерживать напор разнообразных и противоречивых течении. Один, старый, очистился в тревожные дни декабря от трусов и болтунов, другой, недавно возникший, объединил надёжных товарищей, ужо проверенных студенческими событиями. Подбирались и курсистки. Правда, девицы охотнее шли к народникам, туда их манила романтика, а марксистов, только-только появляющихся, они считали слишком трезвыми. Читая «Царь-Голод» и «Наши разногласия», они пожимали плечами и говорили: «Это и есть марксизм?»

Васильев имел широкие знакомства и помогал Николаю отыскивать новых нужных людей. Раз как-то он пригласил его к себе.

– Приходи, будет интересная компания. Может, кого приглядишь.

Васильев жил у брата, профессора-радикала, который любил свободно поговорить, и до университетского разгрома у него часто собиралась оппозиционная казанская молодёжь, потом его квартира для многих закрылась, а теперь, когда правительство, подавив студенческий бунт, несколько успокоилось, учёный, видимо, снова распахнул свои гостеприимные двери.

Нет, двери даже днём оказались закрытыми на крючок. Николай дёрнул висевшую на проволоке костяную ручку, в прихожей зазвенел колокольчик, послышались шаги, звякнул откинутый крючок. Дверь открыла весёленькая свеженькая горничная.

– Вы Федосеев? Проходите, вас ждут. – Она приняла шинель и фуражку. – Пожалуйте, вот в эту дверь, к молодому, старший сегодня занят.

За дверью, на которую указала горничная, шёл громкий и беспорядочный разговор. Николай, вскинув голову, забросил назад волосы и вошёл в комнату. Тут было людно и дымно. Васильев выскочил из-за стола.

– Опаздываешь, дорогой. Знакомься вот, а я пойду распоряжусь насчёт чая.

Николай подошёл к двум девицам, очень похожим друг на друга. Одна назвалась Полей, другая – Соней. Рядом с ними на кушетке сидел, уткнувшись в журнал, тощий студент в форменной тужурке. Он не поднимая головы и продолжая читать, привстал и протянул руку.

– Санин.

Николай глянул в угол, увидел сквозь дым Ягодкина, обрадовался, заспешил и, знакомясь с остальными, не присматривался к ним, не старался запомнить их имена и фамилии.

Ягодкин поздоровался с ним двумя руками, подставил ему свой стул, а сам сел на подоконник. Разговор возобновился, люди вернулись к прерванному спору. Ягодкин, пользуясь шумом, заговорил с Николаем.

– Рад вас видеть. Всё как-то не удавалось встретиться. Вы почему тогда сбежали?

– Когда? Откуда?

– Из дома за Арским полем.

– Слишком злобно там ругали Плеханова. Злобно и бестолково. Противно было слушать.

– Да, кричали безобразно. Я сам хотел сбежать и догнать вас. Вы мне понравились с первого раза. В тот день, когда Гурий познакомил нас в лавке Деренкова. Помните?

– Помню, конечно.

– Гурия выпустили.

– Выпустили? Хорошо, очень хорошо!

– Слышал, вы были знакомы с Мотовиловым. Это правда?

– Да, был знаком. Так, поверхностно. А вы всё ещё мечтаете о бомбе?

– Да бросьте, Плетнёв тогда пошутил. Я в березинскнй кружок ходил, да скучно стало. Говорят всё об одном и том же – о спасительном мужичке.

Вошёл Васильев с огромным нагруженным подносом, а горничная принесла самовар с пузатым чайником на конфорке.

– Прошу, господа, – сказал Васильев, освободив поднос и передав его горничной.

Маленький столик, голо стоявший в центре комнаты, был теперь заставлен чашками и вазами, наполненными разной кондитерской снедью – конфетами, сахаром, пряниками, сухарями и сдобными подковками. Среди белого фарфора и сверкающего хрусталя остался тускло-жёлтый человеческий череп, из которого поднимался дымок от окурков.

– Господа, угощайтесь, – сказал хозяин.

Разговор притих. Девицы поднялись, взяли конфет и опять сели на кушетку. Санин тоже встал и, не отрываясь от журнала, нащупал вазу, зацепил сухарь, сунул его в рот, опустился на кушетку и захрустел, продолжая читать. Все остальные, окружив столик, стали разбирать чашки, а потом сгрудились в очереди у самовара. Каждый, налив себе чаю, брал что-нибудь со стола и возвращался на своё место. Только один человек, тонкий, юный, с печальными глазами и тёмной бородкой, отрешённо ходил вокруг столика, заложив руки за спину. Он удивлял Николая поразительным сходством с Христом.

Санин, верно, дочитал какую-то статью, повернулся к стене и сунул журнал на полку, беспорядочно заваленную книгами.

– Ну, что нового в «Русской мысли»? – спросил его сидевший напротив парень босяцкого вида.

– Спор восьмимесячной давности, – сказал Санин. – Шелгунов разносит «Неделю». Чёрт знает, до чего докатилась эта газетёнка! Предлагает бедствующим интеллигентам поприще деревенских лавочников,

– А что, пеилохо придумано, – сказал «босяк». Облокотившись на колени, он держал чашку в ладонях и изредка отпивал горячий чай. – Ей-богу, совет неплохой. В деревнюо, братцы, надо подаваться.

– В лавочники? – спросил Санин.

– Пахать, пахать принимайтесь, мужчины, – сказала Поля. – Вон Толстой понял, как надо жить. Россия – страна пахарей, псе остальные сословия – нарост.

– И рабочие? – сказал Санин.

– Да, в России и рабочие – нарост.

– Ага, можно, значит, обойтись и без них? Но почему же вы не носите посконного платья? Нарядились вот в тончайшее сукно.

– Не беспокойтесь, могу надеть и холщовую рубаху. Пока приходится одеваться так, как у вас тут принято. Чтобы не выглядеть среди вас чудачкой.

В деревне не только платье, но и эту изнеженную кожу сменим. Если вы боитесь сохи – возьмёмся мы, женщины.

– Слушайте, – сказал Санин, – кому вы там нужны, в деревне? Оттуда бегут даже те, кто вырос на земле. Бросают наделы и удирают в город.

– Потому что мы соблазняем своей лёгкой жизнью. Да, община тяжело больна, но она справится, если мы ей поможем.

Ягодкин налил две чашки чаю и одну подал Николаю.

– У нас в кружке вот так же рассуждают, как эта курсистка. Наивные люди.

Николай глотнул чаю и посмотрел на Ягодкина.

Этот ветеринар с гоголевскими волосами и молоденькими усиками, кажется, уже отошёл от народников.

– Послушайте, как разошлась девица-то, – сказал Ягодкин.

Николай поднялся, подошёл к столу, поставил чашку на угол и глянул на Полю.

– Чем же вы поможете мужику? – спросил он. – Возьмётесь за соху? Но у него и на свои руки не хватает земли. Потому и бежит в город, что не может прокормиться наделом. Вам придётся пойти к тому, кто поднимается над общиной. Пожалуйста, он вас примет. С радостью. Как же, вы поможете ему доконать тех самых общинников, которым так горячо сочувствуете. Впрочем, он не нуждается в вашей помощи, этот пахарь. У него есть деньги, значит, есть и работники.

– Братцы, это же из плехановской песни, – сказал «босяк». – Расслоение деревни, разложение общины, денежное хозяйство и прочее и прочее. Скучнейшая теория. Бездушная. Маркс рассовал общество но клеткам и потерял человека. Не потерял, а просто выбросил. Ему нужны массы, а не человек.

– Оставим Маркса, – сказал Николай, – не будем судить о нём понаслышке. Давайте обратимся к нашей деревне. Вы хотите ей помочь. Но ведь надо её знать. Как она живёт? Куда движется?

Юноша с бородкой Христа, всё ходивший по комнате, вдруг остановился и повернулся к Николаю.

– Куда движется? Этого знать никому не дано. Ни народникам, ни марксистам. Что мы вообще знаем? Суесловим, ломаем головы, горячимся, а жизнь идёт себе своими путями. Нас не спрашивает. Попусту, господа, шумим.

Николай взял свою чашку, сел на стул.

– Выходит, от всего отказаться? – сказал он.

– Да, да, молодой человек. Отказаться. Только отказавшись от переустройства мира, мы начнём его переустраивать.

– Вздор! – крикнула Поля, но юный Христос, протянув к ней руку, выставил ладонь.

– Не спешите, барышня, – сказал он и опять зашагал вокруг стола. – Когда мы устраняемся от исправления мира, тогда-то и начинаем ого исправлять. Сила, которая бессмысленно творит бедствия, должна была натолкнуться на наше сопротивление, чтобы эти бедствия состоялись. Чем больше мы сопротивляемся страданиям, тем глубже в них погрязаем. Не сопротивляться надо, а просто уйти. Пора понять, что пет н никогда не будет ни земного, ни загробного счастья. Не рвитесь вперёд, отступите, и тогда бессмысленная стихия окажется в пустоте, ей не из чего будет делать бедствия.

– Да вы, кажется, неплохо знаете Гартмана, – сказал Николай.

– Я не выдаю себя за вероучителя, молодой человек. Не своё говорю. Но это не столько Гартман, сколько великий Будда.

– Согласен. И что же, если Будда?

– А то, что это единственный, кто не ошибался. Людям понадобилось двадцать пять веков муки, чтобы убедиться в его правоте. Да что двадцать пять! Ещё столько же будем биться, пока все убедимся. Едва встанем на ноги и сразу кидаемся на стену, а она всё стоит и стоит. Седеем, лысеем, сдаёмся. Шабаш, сил больше нет, всё напрасно. А следующее поколение опять бросается. Господи, да оглянитесь же, посмотрите на могилы. – Юноша обернулся и указал почему-то на дверь, и все повернули туда головы, а он опять зашагал вокруг стола. – Позади миллиарды крестов и памятников, но мир нисколько не стал лучше. Куда вы лезете? Остановитесь, послушайте мудреца. Неужели вам недоступна его простая истина? Вам, вам, молодой человек. Недоступна?

– Неприемлема, – сказал Николай. – Мне ближе совет нашего поэта. Лучше, ратуя, пасть и вырвать победный венец у богов. Я неточен. Кто помнит эти стихи?

– Тютчев? – спросила всё время молчавшая Соня.

– Да, Тютчев. Помните? Прочтите.

Соня облокотилась на колено, оперлась лбом на пальцы. Потом прочитала:

 
Мужайтесь, о друге, боритесь прилежно,
Хоть бой и неравен, борьба безнадёжна!
 

– Слышали? – прервал юный Христос. – Без-на-деж-на. Безнадёжна ваша борьба.

– Но без неё ещё безнадёжнее, – сказал Николай. – Без неё нет жизни, нет человека. Вы вместе с Гартманом (извините, с Буддой) хотите оставить творящую силу в пустоте, без материала. Хотите привести её в первоначальную потенцию. Иначе говоря, хотите уйти в небытие. Так уходите, а мы предпочитаем оставаться пока в этом мире. Падать и побеждать. «Пускай олимпийцы завистливым оком глядят на борьбу непреклонных сердец. Кто, ратуя, пал, побеждённый лишь Роком, тот вырвал из рук их победный венец».

Все задвигались, одобрительно заговорили, а девицы даже захлопали в ладоши.

– Но обождите, – сказал Николай. – Не спешите, Пелагея…

– Поля. Я просто Поля.

– Не спешите, Поля, рукоплескать мне. Я хочу всё-таки поспорить с вами.

– А ну, давайте, давайте, – сказал «босяк» и, поднявшись, подошёл с чашкой к самовару. – Давайте, мы слушаем.

Гости Васильева теперь смотрели на Николая, и он понял, как они видят его, аккуратного гимназиста, слишком чистого в этой компании, слишком изящного в этом мундире, сияющем серебряными пуговицами.

Ему стало неловко и от своих слов, гимназически красивых. Он чувствовал, что краснеет.

– Я готова, – сказала Поля.

Гости уже не пили чай, и все, кроме «босяка» и девиц, курили. Курили и смотрели на Николая.

– Откройте там дверь, – сказал Васильев, – а то мы закоптим наших барышень. – Он явно выручал своего внезапно смутившегося друга. – В следующий раз не захотят ко мне.

– Ничего, мы сами можем закурить, – сказала Поля. – Она встала, подошла к рыжему бородатому парню, взяла у него папиросу и снова села на кушетку. Санин поднёс ей зажжённую спичку.

– Я жду, – сказала она, прикурив.

– Вот вы решили бороться сохой, – сказал Николай. – А один из нас тут готов пойти в деревню лавочником. И другие могут подыскать там себе дело. Понаедем туда и возьмёмся поднимать общину. Но что такое современная сельская община? Этого мы не знаем. Давайте тогда спросим тех, кто хорошо изучил её. Скажем, Златовратского. Человек, кажется, сведущий.

– Да, Златовратский – дельный писатель.

– К тому же горячий защитник общины.

– Совершенно верно.

– К тому же и ваш учитель.

– Горжусь.

– И вы, конечно, верите ему.

– Несомненно.

– И конечно, читали его «Устои».

– Ещё бы!

– Так вот, есть в этом романе симпатичный мужичок. Добрый, умный. На таких и надеются Михайловский и его ученики. Такие, мол, отстоят общину, спасут Россию от капитала. Но что же случилось с героем Златовратского?

– Он предал общину, – сказала Поля.

– Ха, предал! – сказал Санин. – Пустые слова. Он просто стал кулаком.

– А наставница его погибла от чахотки, – сказал Ягодкин. – Тоже народница.

Юный Христос сидел теперь у окна и задумчиво смотрел на улицу, никого не слушая.

– И что же вы хотите доказать? – сказала Поля, картинно откинув руку с папиросой и глядя на Николая с усмешкой.

– Община расползается, – сказал Николай. – Разваливается. И никому её не спасти. Мужикам она не нужна. Кто посильнее, тот поднимается и начинает подминать слабых, а те бегут в город.

– Но ведь не к этому зовёт Златовратский!

– Нам наплевать, куда он зовёт, – сказал Санин. – Ратует за общину, а показывает её развал.

– Все они так, – сказала Соня

– Кто все? – спросила Поля.

– Ваши певцы мужицкой России. Начинают песней, кончают плачем. Или фальшивят.

Николаю сначала казалось, что эти девицы, так похожие друг на друга, в одинаковых суконных платьях, с одинаковыми высокими причёсками, ни в чём не расходятся, по, когда Соня заговорила, он сразу увидел в ней Полину-противницу и свою союзницу.

– Вы совершенно нравы, – сказал он и, поднявшись, поставил перед собой стул, – Никому из писателей ещё не удалось показать ни крепкую общину, ни живого борца за мирское дело. А пытались многие. Златовратский, Засодимский, Наумов, Нефёдов, Каронин. – Кто-то громко предупреждающе кашлянул в другом углу, Николай глянул туда и увидел, что Васильев мигает ему и показывает глазами на дверь. – Что, слишком рискованно говорю? Потише?

– Нет, – сказал Васильев, – тут не опасно. Только Каронина не ругай. Он у брата в гостях.

– Ну, это ничего, – улыбнувшись, сказал Николай. – Я не собираюсь его разносить. Преклоняюсь. Талант. Да и всех их бог не обидел. Все они сильны, пока не отступают от правды. Но как только начинают воспевать идеального общинника, тут же срывают голос. Никак не получается этот желанный герой. Герой, которого хотят видеть ваши вожди. Не выходит он.

– А Кряжев Засодимского? – сказала Поля.

– Подделка, – сказал Санин.

– Неправда, это настоящий богатырь. Воплощение народной деятельной силы.

– Но ведь он на ходулях, ваш богатырь, – сказал Николай. – Правда, иногда он по подчиняется своему создателю, бросает ходули и идёт на своих ногах. Становится живым человеком. Таков он в конце романа, когда уходит в город. Тут он признается в своём бессилии. «Ни лешего не сделано!» – Николаю пришлось помолчать, потому что юноша с бородкой Христа вдруг поднялся и вышел. – Да, здесь Кряжев нрав. Действительно ведь ни лешего он не сделал. Уговорил мужиков завести свою общественную лавку, но она не смогла тягаться с кулацкими магазинами. Сколотил ссудно-сберегательную кассу, но мужички взяли деньги и не смогли их вернуть, пришлось потом выдавать только тем, кто способен рассчитываться, то есть состоятельным, а эти состоятельные и без того имели большие обороты, скупали помещичьи земли, заводили хутора, строили крупяные заводы, солодовни и кабаки с задними крылечками. Кряжев, я думаю, понял, и нам бы пора, господа, понять, что капитал уже задушил общину и наши надежды на неё напрасны.

– Значит, никакого выхода? – сказала Поля. – Уходить с поля битвы? Чего же вы тогда спорили с человеком, который предлагал от всего отказаться? Чтобы только поспорить? Или знаете какую-то другую дорогу?

– Искать надо.

– Где? В Европе?

В прихожей послышался громкий разговор, и за открытой дверью показались хозяин и его гости.

– Зайдёмте к нашей молодёжи, – сказал профессор и повернулся к двери, белогрудый, в элегантном чёрном сюртуке. Отступив, он пропустил в комнату гостей. Их было двое: Анненский и Каронин. Николай мельком видел несколько раз того и другого, хотел даже у кого-нибудь из них побывать, но теперь они жили в Нижнем. Видимо, приехали навестить Казань, и общительный публицист потащил по своим знакомым этого диковато-застенчивого писателя. Каронин, худой, болезненный, в стареньком пиджаке и помятых брюках, стал посреди комнаты и пугливо осмотрел молодую компанию. Девицы вскочили с кушетки, попросили его сесть, но он не сдвинулся с места. А краснолицый, красиво седеющий Анненский прохаживался по комнате и улыбался, и от него веяло спокойной радостью. Казалось, что этот человек хорошо знает, в чём настоящее человеческое счастье и как его добывать. Может быть, он, прославленный статистик, открыл что-то в своих цифрах?

– Ну вот, Николай Елпидифорович, – сказал он, – это всё кандидаты на то место, откуда мы с вами выбрались. Всех ждёт ссылка. Но вы не боитесь, господа. Ничего страшного. Студенты?

– Да, большей частью, – сказал младший Васильев.

– Хорошо пошумели. Казань но отстала. Некоторые из ваших угодили к нам, в Нижний. Помогаем, подыскиваем работу. В Нижнем-то жить можно. Милости просим. Только не все сразу, а то куда же вас там пристроим? Этих, Николай Елпидифорович, на каторгу не загонят. Как вы думаете?

– А за что же их на каторгу-то? – сказал Каролин, перебирая пальцами редкую длинную бороду.—

Они ведь без бомб идут.

– Вот именно – без бомб. Самое большее, что вам грозит, господа, – гласный надзор где-нибудь в Архангельской губернии. Или в Иркутской. Ну, и посидеть, конечно, придётся. Это тоже неплохо. В тюрьме хорошо думается. Не будем вам мешать, юноши. Счастливого плаванья.

Гости старшего Васильева удалились.

– Пожалуй, и нам пора расходиться, – сказала Поля.

– Да, пора, – сказал «босяк», вставая. За ним поднялись ещё трое.

Было понятно, почему так поспешно ушли эти молодые люди: им захотелось проводить знаменитого писателя и не менее знаменитого публициста-статистика – догнать их, поговорить или хотя бы пройти несколько шагов рядом, чтобы потом вспоминать всю жизнь. Николай впервые позавидовал славе властителей дум. Потом он заметил, что знаменитости увлекли за гобои только Полиных сторонников, а те, в ком он уже почуял своих единомышленников, остались в комнате, даже Соня не бросилась за подругой.

– Ну что ж, друзья, – сказал Васильев, – в нашем полку убыло. Не будем горевать. Возобновим трапезу. – Он взял за ручки самовар. – Николай, прошу за мной.

В прихожей на Васильева налетела горничная.

– Опять сами? – прикрикнула она. – Как вам не стыдно? Неужели не могли меня позвать? Давайте.

– Ничего, ничего. голубушка, – сказал он, отстраняясь. – За мной, за мной, Николай!

В кухне Васильев отдал самовар кухарке, попросил долить и вскипятить, повернулся к другу и хлопнул его по плечу.

– Поздравляю с хорошим уловом! Этих можешь считать уже своими. А теперь вот что, милейший. – Васильев вынул из кармана брюк маленький конвертик без марки, – Передали девицы из повивального института, не могли тебя разыскать.

Николай разорвал конверт, достал из него записочку, в ней оказалось всего несколько слов: «Уезжаю в Астрахань, пробуду там все святки, не беспокойся, всё хорошо. Аня».

– Во, расплылся, – сказал Васильев. – Понимаю, что за корреспонденция. – Николай обнял его. – Ну ладно, ладно, не тай. Смотри не променяй дела на чувства. Я ничего не расспрашиваю, идём к ребятам.

Когда они подошли к комнате, в прихожей зазвенел колокольчик. Васильев пожал плечами и открыл входную дверь. Вошёл замызганный мужчина с чёрной короткой бородой.

– Я Сомов, – сказал он. – Николай Елпидифорович у вас?

– Только что вышел, – сказал Васильев. – Увёл его один нижегородец.

– Жалко. Что ж, догонять не буду. – Сомов снял и повесил за пуговичную петлю обшарпанное пальто, засунул в его карман шапчонку, подошёл к Васильеву.

– Вы, должно быть, братец профессора?

– Да, брат. Вы с ним знакомы?

– Не имею нужды. А вас, гимназист, я где-то встречал. Не Федосеев?

– Нет, мы нигде не встречались, – сказал Николай. Он действительно никогда не видел этого человека, хотя знал, что есть в Казани сомовский кружок.

– Чего же вы стоите? – сказал Сомов. – Приглашайте.

– Пожалуйста. – Васильев открыл дверь.

Сомов вошёл в комнату первым.

– А, у вас тут сборище. – Он потёр красные обветренные руки и принялся ходить взад и вперёд от двери до столика. У него совсем не было шеи. и голова сидела прямо на крутых толстых плечах. – Ну, – сказал он, – понравился вам Каронин? Что молчите? Ещё не поняли его? Толковый писатель. Даровит. Только не дали ему развернуться. Россия. Задохнулся человек.

– Вы в Казани с ним познакомились? – спросил Васильев.

– Хе, в Казани! Нас ссылка свела. Помытарились. Сибирь жестока. Вот барышня напрасно рискует. Замуж надо. Рожайте, растите крепких мужчин. Вот ваше дело.

– Я, кажется, с вами не советуюсь, – вспыхнув, сказала Соня, – не спрашиваю, как мне жить.

– Ну вот, сразу в обиду. – Сомов смолк, задумался, и в его некрасивом лице, только что казавшемся отталкивающе наглым, Николай уловил что-то садняще жалкое.

Горничная принесла самовар.

– Чайку, может, выпьете? – сказал Васильев.

Сомов тряхнул головой и подошёл к столику.

– Могу, могу. Это могу.

Хозяин наполнил чашку, подал Сомову, тот принял её в левую руку, а правой захватил в вазе две сдобные подковки и опять стал сновать между столиком и дверью. Так на ходу он и ел, изредка отхлёбывая из чашки.

Было ясно, что разговора при Сомове не получится. Гости собрались уходить, и хозяин не стал их удерживать.

– Я тоже пройдусь с вами, – сказал он.

– Надолго? – спросил Сомов.

– Да с часок поброжу.

– Ну ладно, идите, а я поем да прилягу вот отдохнуть на кушетке.

Васильев позвал горничную.

– У меня тут человек остаётся, – сказал он ей. – Пусть отдохнёт. Вам больше ничего не надо, господин Сомов?

– Да не мешало бы чего-нибудь мясного.

– Пойди, голубушка, спроси у кухарки, что там есть.

Васильев оделся и вышел с гостями на улицу.

– Вот он какой, Сомов, – сказал Ягодкин. – Такой нигде не пропадёт. Не стесняется.

– Братцы, он заслужил, чтоб мы пригрели его и накормили, – сказал Васильев.

– Да, заслужил, конечно, – согласился Николай.

– Жалею, что надерзила ему, – сказала Соня.

– Ну, расчувствовались, – усмехнулся Санин.

Они шли к центру города серединой тихой узкой улочки. Было тепло, лоснилась укатанная снежная дорога, местами зеленовато окрашенная размазанным конским помётом. Шли шеренгой, придерживали друг друга, потому что скользили. Впереди катились под горку мальчишки на салазках.