Текст книги "Вальдшнепы над тюрьмой. Повесть о Николае Федосееве"

Автор книги: Алексей Шеметов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

– Не бойтесь, – сказал Шестернин, усмехнувшись.

– А я и не боюсь. От времени детей не убережёшь. Как вас – Николай Евграфович? Так?

– Да, так, – сказал Федосеев.

– Вот что, Николай Евграфович, сейчас вы не нужны мне. Если хотите, в мае возьму вас в деревню.

На всё лето. Там вы и займётесь моими детьми. Устраивает?

– Согласен, – поспешно ответил Федосеев.

– Хорошо. Понадобитесь – позову. Всего доброго. Я работаю, джентльмены.

Джентльмены вышли в коридор.

– Это превосходно! – загорелся Федосеев. – Провести лето в деревне! Нет, вы понимаете, что это значит? Это как раз то, что нужно. Мне ещё не хватает живых фактов, живой крестьянской среды. Прекрасно складывается. Только уладит ли землемер с полицией? Могут запретить мне выезд. Гласный надзор – не шутка.

– Ничего, Беллонин всё утрясёт. Я рад, что так удачно получилось. Занимайтесь теперь своим делом. Хватит здесь строчить.

– Но до мая ещё полтора месяца. У нас нет денег, и я должен ходить сюда, всё-таки заработок. Буду строчить. Сегодня, правда, сидеть больше не смогу – такая радостная неожиданность! Слушайте, Сергей Павлович, а как там наш Кривошея?

– Укореняется, уже связался с рабочими, собрал вокруг себя человек десять, читает. Я передал ему ваши книги.

– Мне необходимо с ним познакомиться. Немедленно! Сведите, пожалуйста.

– Нельзя, Николай Евграфович. Нельзя вас подвергать такой опасности. За вами сейчас смотрят во все глаза. Вот попривыкнут, поверят, что не такой уж страшный, ослабят слежку, тогда и свяжем вас с Ореховом. Познакомим с Василием. А пока руководите заочно. Что передать ему?

– Пусть хорошенько всматривается в людей. Не может быть, чтобы на фабрику Морозова не засылали филёров. Ни в коем случае не допускать непроверенных. Осторожность, строжайшая конспирация!.. И пусть не спешит, не заскакивает вперёд.

– Хорошо, всё передам. До вечера.

Проходя по швейцарской, Федосеев увидел среди безработных писарей Алексея Санина. Тот сидел в углу, нагнувшись к книге, положенной на колени. На него больно было смотреть, худого, в потрёпанном студенческом сюртуке. Нет, пожалуй, по сюртук вызывал эту болезненную жалость, даже не худоба, не тонкая длинная шея, а та обречённость, с которой ждал парень случайного заработка. Николай подошёл к другу вплотную, постоял с минуту, потом тронул его за плечо. Алексей вскинул голову.

– Что такое? – сказал он, ещё не поняв, кто перед ним.

Николай улыбнулся.

– А я думал, ты ждёшь просителей.

– Да, жду.

– Так у тебя их отбили коллеги. Ты совсем забыл, где сидишь.

– Книга отвлекла.

– Идём, и больше сюда не ходи. Хватит и того, что я здесь торчу. У меня всё-таки привилегия – у стола сижу. В мае еду в деревню, освобожусь от переписки, а пока буду строчить за двоих.

– Едешь в деревню?

– Да, землемер берёт меня гувернёром.

– Смеёшься?

– Вполне серьёзно.

Швейцар небрежно кинул им на барьер старенькие пальто и шапки и проводил их, вольных служащих, презрительным взглядом.

Таял снег, площадь была грязна, и они обходили её, шагая друг за другом вдоль длинного здания губернских присутствий.

– Значит, уезжаешь? – сказал Санин.

– Вероятно, уеду.

– Тогда передашь мне свою привилегированную работу, иначе нам придётся здесь голодать.

– Передам. Проживёте. Ягодкин имеет теперь уроки, и я, может быть, смогу что-нибудь посылать. Землемер, наверно, будет платить мне порядочно.

– Повезло тебе. Увидишь злополучную русскую общину.

У Дмитриевского собора Николай остановился и. стал смотреть на высеченные из камня изображения.

– Глянь, – сказал он, – вот Всеволод с сыном. И преклонённый народ. Не стена, а летопись. Велика цена этому собору. Мы живём среди бесценных памятников древности. Владимир, Боголюбово, Суздаль. Неужели всё это с веками исчезнет?

Санин уже шагал дальше. Федосеев догнал его, и у белого губернаторского дома, где было сухо и чисто, они пошли рядом.

– Видел сейчас одно судебное дело, – сказал Николай. – Сотни и сотни осуждённых крестьян. И за что? За оскорбление его императорского величества. Видимо, уж нет мочи молиться на царей. Столько в народе накопилось злобы, что она вот-вот прорвётся вулканом. Гигантская сила. Думаю, в годы революции придётся даже сдерживать эту злобную силу, чтобы не разрушить то, что необходимо сохранить.

– Что именно? Не соборы ли?

– Да, необходимо сохранить и соборы, и многое другое, что создала трудовая Русь.

– Ну, начинается поэзия. Уволь, братец. Не выношу этой мишуры.

– Алексей, ты всё заметнее сужаешься. Есть в тебе что-то скворцовское.

– Это я уже слышал, можно не повторять.

С площади они свернули на Нижегородскую и дальше шагали молча.

Обнажившаяся булыжная мостовая гремела под колёсами тяжёлых телег и лёгких пролёток, из-под крыльев летели брызги жидкой грязи. Впереди у каменной монастырской стены стояла партия арестантов, а на другой стороне улицы толпились чем-то поражённые горожане. Друзья, мгновенно забыв свою размолвку, переглянулись и прибавили шагу. Когда они, перебежав улицу, очутились в толпе горожан, к арестантам подъехала телега, и конвойные взвалили на неё человека в сером суконном халате. Собственно, это был уже не человек, а труп, что выразительно изобличала рука, упавшая с телеги. Пересыльная тюрьма, где партию ждал ночной отдых, находилась недалеко за городом, но этот арестант не дошёл до неё. Конвойные, спокойно завалив его в дроги, погнали партию дальше, бодро покрикивая: «Но отставать! Не растягиваться!»

Видеть несчастье страшнее, чем переживать ого. Федосеев сам прошёл тяжелейший полуторамесячный этапный путь, но только сейчас по-настоящему прочувствовал весь ужас арестантских переходов.

Мария Германовна перепугалась, встретив ого в сенях, когда он поднимался по лесенке.

– Что с тобой, Коля? Заболел? Что случилось?

– Ничего. – Он прошёл в дверь, оставив в сенях Алексея.

В большой комнате сидели на одном диване Ягодкин, Сергиевский и незнакомый юноша в студенческом сюртуке. Все трое читали. Сергиевский поднялся и подвёл студента к Федосееву.

– Николай Евграфович, это мой брат. Михаил. Исключён из университета. За беспорядки.

– Поздравляю. – Федосеев пожал Михаилу руку. – Значит, бунтуете?

– Отбунтовал, – ответил за брата Николай. – Выдворен из Москвы. Будет теперь с нами. Примем?

– Разве меня надо спрашивать? – сказал Федосеев.

– А кого же? Болышшство наших к вам перекочевало, остальные – к Иванову. Дом Златовратского опустел. Кстати, нам надо там собираться. Здесь опасно. Иванов разузнал, что квартира ваша под прицелом. Уже идут донесения к Воронову.

– К Воронову? – спросил Ягодкин. – Кто это такой?

Федосеев покачал головой.

– Ах, Костя, Костя! Считаешь себя практичным человеком, а Воронова ещё не знаешь. Это начальник губернского жандармского управления. Наш новый Гангардт. Хорошо, тёзка, будем работать вместе. И если необходимо, давайте собираться у вашей Златовратской. Только я не хочу начальствовать. Никому не позволяйте командовать. Каждый свободно делает то, что ему поручают всё. Я хотел бы взять на себя фабрику Морозова. Понимаете? Очень прошу познакомить меня с Василием.

– Хорошо, – сказал Николай Сергиевский. – Сведём. Чек у вас кончился разговор с Беллониным?

– А вы откуда знаете об этом разговоре?

– Знаю, – сказал Сергиевский. – Шестернин вчера говорил, что познакомят вас сегодня с Беллониным. Берёт вас землемер?

– В мае.

В комнату вошла Мария Германовна.

– Коля, ты уезжаешь? – сказала она.

– Да, Маша, уезжаю, только не сегодня.

Она повернулась и вышла, и Николай опять, как тогда, в ту печальную ночь, в другой комнате, глянул ей в спину и понял, что она прикусила губу.

Он нашёл её на кухне. Она стояла у окна и смотрела через крыши домов на церковные купола. Он стал рядом, положил руку на её плечо.

– Маша, ты огорчена?

Она повернула к нему лицо, ничего не сказала, но он посмотрел ей в глаза, тёмные, печальные, заплывшие слезами, и ему стало ясно, что дружба погибла, что прежней Марии Германовны, сестры, матери, уже не было, а была Маша, сражённая запоздалыми девическими чувствами. Как же он раньше-то не заметил? Теперь уж поздно. Теперь остаётся только разъехаться. Разъехаться? Это невозможно!

Мария Германовна поняла, что он всё понял.

– Прости, Коля, – сказала она. – Я сама этого не ожидала. Хотела только дружбы. Мне без вас теперь не жить. Без тебя, без твоих друзей. Я уже втянулась в ваши дела. Не отталкивайте.

– Маша, ты что говоришь?

– Я ничего от тебя не требую. Ничего. Понимаешь? Только не запрещай мне… Нет, не то, не то говорю. Я по-прежнему буду просто другом. Одного хочу – чтоб всегда можно было с тобой встретиться. Поезжай в деревню, а я – в Самару.

– Зачем в Самару-то?

– Хочу познакомить тебя с Ульяновым. Ты же сам говорил, что это самый надёжный марксист на всей Волге.

– Да, я много слышал о нём в Казани. И тут вот говорят. Соня видела его в Самаре – восхищена. Мне всегда хотелось с ним встретиться, но никак не удавалось и, видимо, не скоро удастся.

– Мне обязательно надо в Самару. Я еду.

– Не раньше чем меня увезут в деревню.

– Но теперь нам будет тяжело в одной квартире. Тяжело обоим. Каждому по-своему.

3

Ничего как будто не изменилось, но, когда они оставались в квартире вдвоём, он чувствовал себя подавленным. За своей работой он не слышал никакого шума, а стоило ей, Маше, сидящей в другой комнате, только пошевелиться, как он уже настораживался, ожидая от неё чего-то такого, что окончательно разрушит их дружбу. Она старалась ничем ему не мешать, боялась, читая книгу, шумно перелистывать страницы, ходила в своей комнате на носках, и это раздражало его. Что за рабское поведение? Может, она и дышать перестанет? Поскорее пришли бы друзья. Что-то часто они стали оставлять их в квартире одних. Не угождают ли? Не хотят ли свадьбы?

Маша ушла на кухню, и Николай сразу забылся, с головой ушёл в объёмные труды редакционных комиссий – в цифры, подсчёты. Перед ним раскрывалась жизнь крепостной России накануне реформы, и он спешил выхватить из ценных исторических документов самые существенные сведения об этой жизни. Но Маша, уже приготовив обед, тихо вошла в комнату и стала у столика.

– Николай Евграфович, – сказала она, – вы проголодались, пойдёмте, я вас покормлю.

«Вы»? «Николай Евграфович»? Что ещё за новость?

– Маша, – сказал Николай, – у нас ведь есть друзья, никогда не приглашай меня к столу одного.

– Но друзья придут, может быть, поздно вечером. Неужели будете ждать их? Пообедайте.

– Не пойду! – резко сказал Николай.

– Извините, я помешала вам. – Маша шагнула от стола, но он вскочил и задержал её, взяв за руку.

– Маша, я обидел тебя. – Он погладил её по волосам, плотно облегающим голову. – Милая, разве можно с тобой так? Прости, родная.

Она не выдержала, обняла его, прижалась, прижалась слишком чувственно, отчаянно – будь что будет.

Она смяла своим трепещущим телом всё то душевное, чистое, что было между ними.

– Не надо, Маша, не надо, – сказал он, разнимая её руки.

Она отошла от него и закрыла лицо руками.

– Что я натворила! Боже, что наделала! – Она убежала в другую комнату и принялась собирать вещи.

Николай стоял в дверях и растерянно смотрел, как она комкает, заталкивая в чемодан свои платья, юбки, блузки, полотенца, платки и разную мелочь.

– Маша, что ты задумала?

Она молчала. Никогда он не видел, чтоб её смуглое лицо было таким красным.

Собравшись, она оправилась от стыда, успокоилась, остыла и грустно, но отчуждённо посмотрела на Николая.

– Не уговаривай, – сказала она. – Нам надо на время разъехаться. Пускай осядет муть. Я вернусь, когда всё пройдёт. Не будем сейчас говорить. Посмотри, который час?

Он достал из кармана чёрные чугунные часы, открыл их.

– Ровно три.

– Через час идёт поезд в Нижний.

– Ты в Самару?

– Да, в Самару. Проводи, пожалуйста, до вокзала.

Он проводил её и вернулся с невыносимой тоской.

До сих пор не знал он, что так бесконечно любит её.

Но именно потому, что так любит, он и сейчас, вернись она, не смог бы ответить на те чувства, которые возникли в ней, когда она прижалась. Может быть, он принял бы её и как жену, если бы не стояла между ними Аня, но та всегда будет стоять между ним и любой женщиной, всегда, даже тогда, когда он убедится, что она замужем или что её нет совсем. Да, как просто было бы переступить брачный порог с Аней и как сложно, нет, не сложно, а совершенно немыслимо перешагнуть тот же порог с Марией Германовной.

Вечером собрались друзья, и всех их ошеломил внезапный отъезд «кузины». Они ни о чём не расспрашивали Николая, догадываясь, что произошло неладное. Сергиевский и Шестернин посидели с полчаса и ушли, оставив расстроенных товарищей одних. И как только они ушли, вскрылась ещё одна неожиданность: Костя Ягодкин признался, что он завтра уезжает в Троицк, что задумал это несколько дней назад, но молчал, потому что боялся, как бы не отговорили друзья, а жить во Владимире у него нет больше сил и он хочет отдохнуть в своей семье, у матери и сестёр.

Друзья молча поужинали на кухне (остался приготовленный Машей и остывший обед), вернулись в свою мужскую комнату, попытались тут поговорить, но это не удалось.

Николай хорошо знал (тюрьма научила), что беду легче переживать в работе. Он сел за столик и стал переводить стокгольмские лекции Максима Ковалевского, исследователя первобытной общины и феодализма. Костя сел за другой стол и занялся письмами. Алексей, сняв сапоги, прилёг с журналом на диван.

Никогда ещё в этой квартире не было так тихо. Кроме скрипа двух перьев и бумажного шелеста, не слышно никаких звуков. Правда, Алексей Санин, привыкший давать всякие справки, и теперь не мог от этого удержаться и изредка подавал голос.

– Послушайте, в нашем стольном граде самая высокая смертность. Пятьдесят человек на тысячу.

Не получив никакого ответа, он продолжал безмолвно читать, но минут через десять опять докладывал:

– Во Владимире самая загрязнённая вода.

Опять никакого отзыва, опять тишина и опять голос Санина:

– Знаете, сколько лет живёт здесь человек?

– Сколько? – заинтересовался Ягодкин.

– Двадцать с половиной лет.

– Неправда!

– Как неправда? Вот, чёрным по белому: «Средняя продолжительность жизни – двадцать и одна вторая года».

– Что ты читаешь? – спросил Федосеев.

– Статью доктора Сычугова.

– Завтра напомни, я просмотрю.

– Зачем тебе просматривать? Я всегда к твоим услугам. Вот останемся вдвоём – возьмёшь меня ассистентом.

– Занимайся своим делом. Ты скорее что-нибудь напишешь. Моя работа затягивается, разрастается.

Не видно ни конца, ни края. История общины привела к истории крепостного хозяйства, а сейчас вот подхожу к развитию капитализма. Хватит ли сил-то?

– У тебя хватит, – сказал Алексей. – Лишь бы опять не засадили в тюрьму. Заехал ты, конечно, далеко. И глубоко. Думаю, у тебя получится что-то вроде общей экономической имтории России.

– Николай, – сказал Костя, – знаешь, что тебе хочет достать Шестернин?

– Что же?

– Скребицкого. «Крестьянское дело в царствование Александра Второго».

– Все тома?

– Да, полностью. Хочет ошеломить тебя неожиданно.

– Господи, как мне в книгах везёт здесь! – сказал Николай.

Они разговорились и просидели почти всю ночь. Потом легли все в одной комнате, как будто в другой ещё оставалась Мария Гермаповна.

– Будем ждать, когда она вернётся, – сказал, вздохнув, Николай. – А может быть, ещё приедет какая-нибудь гостья. Алёша, позови-ка сюда сестру.

– Не приедет, – сказал Алексей и, скрипнув пружинами дивана, отвернулся от разговоров к стене.

– Да, Катя, пожалуй, не приедет, – сказал Николай. – Я уже звал её – не примчалась. А хотелось бы увидеть дорогую корреспондентку. Как она помогала в «Крестах» своими добрыми письмами! Друзья, что-то Петрусь не отвечает мне ни на одно письмо. Ладно ли там с ним? Хоть бы дотянуть им благополучно срок. Звал я Петруся сюда – молчит. Эх, собраться бы здесь всем казанцам да развернуться по-настоящему!

– Смотрите, – сказал Костя, – вроде, светает?

– Да, окна побелели, – сказал Николай. – Форточку-то я не закрыл.

– Коля! – громко, испуганно прошептал Костя. – Так уж раз было! Помнишь? Ты точно вот так же тогда сказал: «Форточку-то я не закрыл». Помнишь?

– Да, это ведь тоже было в апреле. И светало, и Алексей лежал на диване, и он отвернулся к стене. Удивительно! Просто повторение. Только петух ещё не кричит.

– Слушай, Николай, а блюдо-то помнишь? Тарелку-то с конфетами, а? Кто тогда подходил? Выдрин подходил, брал конфету?

– Кажется, брал.

– Ну вот, он и предал.

– Но и ты опускал руку в блюдо. И, кажется, Сычев. Брось подгонять наше дело под евангельский сюжет. Ты здоров ли? Почему так шепчешь? Кого боишься?

– Нет, я просто поражён совпадением, – сказал Костя полным голосом.

– Выдрин всё-таки не Иуда, – сказал Николай. – Иуда за серебро предавал, а этот из-за трусости. Напугался и начал всё выкладывать.

– Всё равно предатель.

– Троичанин, – сказал Алексей.

– Ты разве не спишь? – сказал Николай.

– Нет, я смеюсь под одеялом над костиной мистикой.

– А что значит «троичанин»? – спросил Костя. – Что ты хотел этим подчеркнуть, Алексей? А? Может, вы считаете и меня предателем, раз я уезжаю?

– Костя, милый, – сказал Николай, – ты что, с ума сошёл? Кто тебя считает предателем? Ты свободен и можешь ехать, куда хочешь. Вернее, куда пустит полиция. Алексей побывал дома, я тоже, будь у меня связь с семьёй, с радостью повидался бы, а почему же тебе нельзя? Погостишь, поправишься и опять возьмёшься за дело. Не обязательно с нами. Хорошо, конечно, действовать скопом, но неплохо и вширь раздаваться. Посмотри, сколько казанцев в Поволжье. Это наши сеятели.

– Костя, ты не так меня понял, – сказал Алексей. – Выдрин – троичанин, вы знали его в гимназии и могли бы раньше раскусить. Вот что я хотел сказать.

– Попробуй раскуси человека, пока не узнаешь его в беде.

– Ладно, друзья, – сказал Николай, – давайте всё-таки уснём. Работы полно, надо беречь силы.

4

Они остались вдвоём, и ничего трудного в этом не было бы, но Алексей вскоре слёг, подкошенный тяжёлой весенней инфлюэнцей. Николай закрутился волчком. Утром он наскоро топил печи, жарил яичницу, кипятил молоко, потом, сбегав в аптеку, пичкал друга лекарствами, оставлял ему на табуретке возле кровати еду и питьё, забегал к Латендорфу, уговаривал его служанку Авдотью присмотреть за больным, потом нёсся на почту, подавал телеграмму Кате Саниной (ежедневно!), заходил к Сергиевскому, расспрашивал его, как идут дела у Василия Кривошеи, просил передать ему новую книжку для рабочих, потом спешил к Беллонину репетировать его детей, одного из которых он готовил в гимназию, другого – в межевой институт. Землемер, как и обещал, позвал Федосеева, подвал в конце марта и сразу же дал денег. А неделю назад, встретив во дворе репетитора и увидев на нём разбитые ботинки, брезгливо поморщился и сказал:

– Как же так, марксист? С капиталом всё время возитесь и не можете вырвать на обувь? – Он сунул под пальто руку, достал бумажник и вынул из него новенькую синюю кредитку. – Ступайте сейчас же к Ионовым и купите шевровые сапоги. Или лаковые.

Федосеев пошёл не в иововский магазин, торгующий на главной улице, а на местную Хитровку, занимающую один угол Торговой площади, и купил там не шевровые и не лаковые, а юфтевые поношенные сапоги, и от беллонинских пяти рублей у него осталось три с полтиной, и сначала он не сообразил, что ещё надо купить, а потом, выйдя на улицу, завернул в картузную лавку, взял тут небольшой картонный ящик, вернулся на торговую площадь и пошёл по съестным рядам. Была пятница, и базар гудел от мужского говора, смешанного с женским крикливым щебетом. В губернии свирепствовал голод, но здесь торжествовало изобилие, прилавки, лотки и корзины ломились от всяческой снеди. – Гречишники, горячие гречишники! – тоненько кричала одна торговка. – Помните великий пост, покупайте гречишники! – кричала другая. Федосеев с них и начал, с этих серых гречневых пирамидок, разрезанных вдоль и смазанных постным маслом. Потом он купил грецких и кедровых орехов, тульских пряников, московских филипповских саек и сушек, кавказского изюма, владимирских засахаренных вишен, горячих пирожков с грибами, тёплую, только что испечённую кулебяку, два фунта кровяной колбасы и фунт дорогих конфет. Наполнив ящик, он выбрался из рядов, и тут его окружили городские нищие и мужики, выгнанные голодом из деревни. Он опорожнил ящик, вернулся, снова наполнил его той же снедью и тогда, потупив голову, сгорая от стыда, прошёл сквозь толпу голодающих без остановки. Он хотел порадовать больного друга и сам радовался, когда наполнял ящик, а сейчас нёс его перед собой с таким чувством, будто украл это всё у тех оборванных, измождённых людей, которые тянули к нему руки и смотрели на него уже не жалко, не просяще, а жадно, требовательно и злобно.

На Нижегородской, около дома второй полицейской части, он увидел идущую навстречу девицу, весьма странную: она шла в распахнутой тальме, неся под полой баул. Приблизившись, она остановилась. Из всех прохожих она выбрала именно его, может быть, потому, что он слишком пристально смотрел на неё.

– Скажите, пожалуйста, – сказала она, – где Ильинская улица?

– Вы не туда направились, – сказал он. – Идёмте, я покажу. Здесь три Ильинских. Вам какую? Малую, Покатую или Большую?

– Да, Большую, Большую Ильинскую.

Он быстро глянул на неё сбоку.

– Вам дом Латендорфа?

– Да, дом Латендорфа.

– Боже мой! – Он остановился и взял свой ящик под мышку. – Вы Катя Санина?

– Николай Евграфович? – сказала она.

Он поймал под тальмой её свободную, левую руку и поцеловал в перчатку.

– Идёмте, идёмте быстрее! Алексей просто подпрыгнет, и болезнь сразу пройдёт.

Но Алексей не подпрыгнул, даже не приподнялся на кровати, когда она, не раздеваясь, первой вошла в комнату.

– А, Екатерина Алексеевна, – сказал он спокойно, как будто не виделся с ней всего два-три дня. – Здравствуй, сестрица. – Он протянул руку.

Катя упала на колени, обняла его поверх одеяла и заплакала, а он приподнял её снизу и отстранил.

– Дурёха, чего же ты рыдаешь? Ведь живой. И буду жить. Назло всем жандармам. Ты прямо из Казани? К отцу не заезжала?

– Нет, не заезжала, в Казани задержалась, искала денег. Вы, наверно, здесь голодаете?

– Катя, – сказал Николай, – опять? Если не хотите терять с нами дружбы – никаких денег. Подумайте – шубу из-за нас продала! Ещё холодно, а она вон в чём приехала! – Он снял с неё лёгкую тальму, принял шляпу, отнёс на вешалку и вернулся с картонным ящиком. – Закатим сегодня обед, – сказал он, выложив на стол кулебяку. – Будем пировать. Угостись-ка, Алёша, вот пока что изюмчиком.

– Не выношу сладостей.

– Вот, опять не угодил. Катя, ваш братец просто терроризирует меня, ничего не ест. Алёша, до каких пор ты будешь куражиться? Орехов не хочешь?

– Орехи убивают мысль.

– А пирожков с грибами?

– Давай. И немедленно.

Николай подал пузатый тёплый пакет, но Алексей взял из него только один пирожок,

– Друзья, – сказал Николай, сев на диван рядом с Катей, – я попал сейчас в окружение голодных. Жутко. До чего же докатилась Россия! Земля перестала кормить. Думаю, дело тут не только в засухах, просто разваливается сельское хозяйство. Крестьянин бежит с пашен нищенствовать. Интеллигенция пытается открывать благотворительные столовые, но разве всех насытишь? Где выход? И что должны делать сейчас мы, марксисты? Народники нас обвиняют в том, что мы хотим разорения деревни. Ведь надо додуматься!

– Собака лает, ветер носит, – сказал Санин.

Николай пристально посмотрел на Катю.

– Наконец-то мы вместе, дорогая корреспондентка, – сказал он. – Писал вам и никак не мог высказать даже одной сотой того, что ворошилось в душе. Откладывал до встречи, а сейчас вдруг всё развеялось, не соберёшь. Катя, вы должны связать нас с Казанью. Необходимо нам соединиться с Поволжьем.

С Нижним мы уже связались, там наши друзья. В Самару поехала Мария Германовна, о которой я вам так много писал. В Казань в начале мая поедет наш здешний товарищ, Николай Сергиевский. Он будет там сдавать экзамен на аттестат зрелости и, конечно, попытается найти кого-нибудь из наших. Вы уж помогите ему, Катя. Ну, посидите с Алёшей, а я буду готовить обед. Поговорить мы с вами ещё успеем.

Нет, как раз поговорить-то, так, как хотелось, вдоволь, без помех, им и не удалось. За обедом и после обеда, до глубокой ночи, было много людей, прослышавших о казанской гостье и захотевших узнать, что делается в волжской столице. И назавтра квартира наполнилась народом, и Николай не замедлил этим воспользоваться, сел за свой столик – шум друзей действовал на него в работе так же благотворно, как на некоторых действует шум горной реки, навевающей ощущение вечной жизни. Потом началась серьёзная работа в кружках, которые надо было вывести из народнических дебрей. А Катя (с ней удавалось поговорить только на ходу) всё сидела у постели брата. Она выходила его и неожиданно увезла к отцу в Костромскую губернию – в подлиповские леса, где он был схвачен когда-то за переводом книги Каутского.

Николай проводил их, поднялся с вокзальной площади на главную улицу и пошёл, пошёл по ней, чтоб развеять тоску, больно сосущую сердце. Он оставил позади Нижегородскую, миновал многолюдную Дворянскую и за белокаменными Золотыми воротами столкнулся с Сергиевским, спустившимся с Летнеперевозинской улицы.

– Откуда, тёзка? – спросил без всякого интереса Николай.

– От Кривошеи.

Николай чуть оживился.

– Он разве здесь?

– Нет, я к матери ходил. Вася приедет к вечеру. Мария Егоровна ждёт.

– Пойдём побродим.

– С удовольствием.

Они прошли Студёную гору, спустились к Ямской слободе и шагали всё дальше, мимо чёрной деревянной кузницы, мимо церквушки, в которой венчался Герцен, мимо крепких ямщицких домиков, мимо собак, хрипло лающих из подворотен.

– А ничего себе живут эти ветераны извоза, – сказал Сергиевский. – Благополучно.

– Не минуют и они краха, – сказал Федосеев. – Капитал поспешно строит железные дороги. Витте разворачивается. Умная бестия. Чует, откуда ветер дует. Витте – это главная фигура капиталистической России. Согласны?

– Да, пожалуй.

– Запомните, он далеко пойдет. Сейчас транспортом заворачивает, потом возьмётся за финансы, а финансам у нас подчинены промышленность и торговля, значит, всё это окажется в его руках. Восходит капитал – восходит и Витте. Его выдвинуло само время.

– Я чувствую, он будет героем вашей книги.

– Да, в будущем мне не обойти его. Эх, Николай Львович, не хватает времени! Подхожу вот к развитию русского капитализма, а история общины остаётся незаконченной. Да и с крепостным хозяйством ещё много возни. Сколько отняла тюрьма! Навёрстывать надо, навёрстывать! – Федосеев ужо оправился от ноющей боли и всё быстрее шагал по просохшей дороге в своих тяжеловатых, но очень удобных юфтевых сапогах.

Когда они оказались далеко за Ямской слободой, Сергиевский придержал расшагавшегося друга.

– Послушайте, Николай Евграфович, мы так до Москвы дойдём.

Федосеев остановился и огляделся. Этой весной долго держались холода, кое-как сошёл снег, но дней десять назад вдруг нахлынуло с юга такое тепло, что сейчас вот всё подёрнулось зеленью – и земля, пахнущая нагретой молодой травой, и лес, звенящий сотнями птичьих голосов. Николай прислушался, как заливаются пернатые, и ему опять стало до боли грустно: не было рядом ни Алексея и Кати, которых мчал теперь поезд, ни Маши, притаившейся в далёкой Самаре. Добрая, добрая Мария Германовна! Что же она молчит? Обиделась, не хочет и вести подать о себе. Как она там? Нашла ли квартиру, познакомилась ли с Ульяновым?

– Идёмте обратно, – сказал Сергиевский.

– Что?

– Идёмте, говорю, обратно. Наверно, приехал Кривошея. Двигаемся?

– Да, да, возвращаемся. Наконец-то я увижусь с Василием. Долго вы мучили меня. Знаете, эта встреча круто повернёт мою жизнь. Что это за люди? Вон тянутся по дороге.

– Так ведь сегодня пятница, с базара идут.

– Все пешие. Видимо, возить-то в город уж нечего. Подкормиться ходили. Наудачу – авось какой кусок отломится. Вот вам русские крестьяне. Докопает их голод.

– В Приволжье косит холера.

– И сюда доберётся.

Прошли мимо, громко разговаривая, подвыпившие мужики, один в чистой красной рубахе и нанковых штанах, другой в линялой плисовой жилетке, а третий даже в поддёвке. За ними понуро брели по одному те, кому было не до разговора и кто не мог и мечтать о поддёвке.

Подошёл дремучий седой бородач с трубкой в зубах.

– Спички, господа, не найдётся? – спросил он.

Сергиевский, откинув полу сюртука, вынул из брючного кармана коробку.

– Спасибо, барин, – сказал старик. Прикурил, прижал большим пальцем вздувшийся подожжённый табак, отдал коробку, но не отошёл, явно намереваясь поговорить. Он был высушен временем, продублён и обожжён, и расстёгнутая льняная рубаха открывала у плеч, за бородой, шагренево-морщинистую шею.

– Устали, дедушка? – сказал Сергиевский, закурив папиросу.

– Ха, – усмехнулся старик, – я, барин, ещё вёрст двадцать отмахаю. Дело привычное.

– Сколько же вам лет? – спросил Федосеев.

– Мне-то? Восемьдесят семой пошёл.

– О, значит, вам, наверно, барщину пришлось долго тянуть?

– Да уж досталось. До внучат крепостным дожил.

Друзья переглянулись.

– Внучатам-то теперь свободнее жить? – сказал Федосеев.

– А ни кляпа не слободнее. Они вон, почитай, все разбежались от такой слободы. Барин-то хоть малость, да берёг тебя, присматривал, ты ему нужен был. А теперича кому мужик нужен? Сегодня работаешь – ладно, он заплатит тебе, а завтра заболел – проваливай. Ну и бегут мужики.

– А как общество? Не задерживает?

– Попробуй удержи. Подати платить надо? Надо. Чем? Земля-то совсем отошшала, ничего не даёт. Иди на сторону, зарабатывай. Вот и идут. Старики помирать остаются. Да ведь не помрёшь вдруг-то. Меня никакая хворость не берёт. Давно пора к месту – господь бог не принимает. И ему мы не нужны. Никому не нужны. – Старик вздохнул и посмотрел в сторону – на сырую лужайку. – Вот зеленеет, радуется, а придёт лето – всё повыжжет. Опять голод. Прогневали бога. – Он злобно сверкнул глазами из-под вислых бровей. – Вы виноваты, вы! Студенты, дохтора, учителя. Царя-освободителя убили! Холера идёт, кто её пустил? Вы! Ишь, зашшитники нашлись! Мужика они пожалели. Бродят но деревням, зубы заговаривают. Чего шатаетесь? Какого кляпа вам надо? Ступайте, пока целы. – Он пыхнул трубкой, сплюнул и пошёл дальше.

– Вот это поговорили! – сказал Сергиевский.

– Бедный старик, – сказал Федосеев, – всё в нём смешалось. Народ в отчаянье. Надо к рабочим прорываться. Идёмте скорее, Кривошея, вероятно, теперь дома.

Они пришли вовремя. Кривошея, умывшись с дороги, переодевшись, отдохновенно сидел среди своих родных за чаем, чистенький, в белой, с отложным воротником, рубашке, счастливо-молодой, с расчёсанной аристократической бородкой.