Текст книги "Вальдшнепы над тюрьмой. Повесть о Николае Федосееве"

Автор книги: Алексей Шеметов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 22 страниц)

– Проснулся, призывает ко бдению, – сказал Николай. – В эту ночь, прежде нежели пропоёт петух, трижды отречёшься от меня.

– Это к чему ты? – спросил Ягодкин.

– Ни к чему. Просто вспомнились слова. Как там ещё? «Он же сказал в ответ: опустивший со мною руку в блюдо, этот предаст». Какой язык! Толстому так не написать. Выразительности надо учиться у евангелистов. Лев Николаевич пытался – не достиг такой лапидарности. В языке таятся колоссальные силы.

– Ну, начинается поэтическая болтовня, – сказал Санин. – Я сплю. Не мешайте.

– А ты не слушай. Революционер должен быть поэтом. Правда, Костя?

– Тогда не быть и революции, – сказал Ягодкин, – Поэт не может разрушать.

– Разве мы готовимся только разрушать? Кто не умеет строить, тому надо запретить и разрушать. Строить – это главное. Интересно, какой будет Россия в двадцатом веке? Что мы построим? Будущее так захватывает, что спать невозможно. Подумать только! Ежесуточно на пять-шесть часов приходится уходить из жизни. Нелепость! А равнодушные к будущему спят и по десять часов. Почти полсуток смерти. Что ты на это скажешь, Костя?

– Не расстраивай, а то я не усну. Уже совсем светло.

– Не уснёшь – получишь несколько часов дополнительной жизни. Это в твоих силах. Пользуйся преимуществом человека. Только человек может распоряжаться собой. Он один осознаёт будущее. Живёт им и строит его.

– Ерунда, – сказал Санин. – Забываете Маркса. «Человек в своём производстве может действовать лишь так, как действует сама природа, то есть может изменять форму веществ».

– Да, и человек действует по законам природы, – сказал Николай. – Но он постигает эти законы и овладевает ими. Понимаете, появляется любопытное отношение к Марксу. Кое-кто видит в его законах нечто похожее на шопенгауэровскую волю. Люди целиком подчинены экономике, и каждый их шаг абсолютно предопределён. Люди ничего не могут изменить. Тогда зачем мы с вами ломаем голову над программой? Зачем изучаем «Коммунистический манифест»? Меня мучает один вопрос. Что вообще человек может? Один. Воздействует ли какая-либо личность на ход истории? Как вы думаете?.. Алексей, кажется, уже скончался. Скоропостижно. – Николай помолчал, послушал, как лопочет за окном ручеёк, и повернулся к стене. – Ты не спишь, Костя?

– Нет, не сплю.

– Как там Ульянов?

– Ходит в кружок.

– Знаю, что ходит. Выступает?

– Слушал его реферат. О положении крестьянства в России. Бьёт наповал. Мыслями, фактами. Вот бы кого пригласить-то!

– Я готов был ввести его в центр ещё осенью. Сразу, как он поступил в наш кружок. Но нельзя, нельзя. Жандармы, конечно, следят. И за ним, и за нами. Мы попадёмся – полбеды. Может быть, выкрутимся. А он – брат казнённого народовольца и участник студенческого бунта. Человек, уже хлебнувший ссылки. Возможно, потому и разрешили ему вернуться в Казань, что хотят поймать на деле. В Кокушкине-то не к чему было привязаться… Очень хочется с ним познакомиться.

– Давай пригласим его на вечеринку. Там ведь будет разная публика. Филёрам не уследить, кто с кем. Пригласим?

– Ни в коем случае. Никуда не надо его втягивать. Если сам придёт – покажешь.

– Хорошо, покажу. Думаю, встретитесь.

Встреча с Ульяновым в самом деле была вполне вероятна. Он жил на Первой горе, где-то недалеко от того дома, в котором марксисты проводили вечеринки.

Николай тщательно почистил мокрой щёткой куртку, подшил обтрепавшиеся брюки, проутюжил их, наваксил до блеска старые ботинки и явился на вечеринку в достаточно опрятном и чистом виде.

Зимой собирались внизу, в квартире бывшего ссыльного, а на этот раз – на втором этаже, у Любови Александровны, доброй интеллигентной женщины, неравнодушной к мятежной молодёжи.

В квартире было уже людно, и это обрадовало Николая. Молодец Ягодкин. Постарался, многих оповестил. Смотри-ка, даже буфетик организовал!

В одной комнате, самой большой, главенствовали студенты университета: бородатые философы, одетые серо и нарочито небрежно, стояли отдельными кучками, курили и спорили, а немногие франты, чудом сохранившиеся в этой среде, вальсировали под звуки аристона с девицами из повивального института (Аня кружилась с каким-то чёрным красивым демоном). В другой комнате роились вокруг Ягодкина студенты-ветеринары. Третью занимали пожилые народовольцы. Побитые, потрёпанные каторгой и ссылкой, они гордо сидели поодаль, как сидят на скалах старые орлы, следящие за первыми полётами птенцов. Они явились сюда не только для того, чтобы посмотреть на молодых революционеров, но и чтоб помочь своим прежним друзьям, ещё не вернувшимся из острожной Сибири, куда назначался денежный сбор вечеринки. Среди этих побитых орлов была и видавшая виды орлица – народоволка Четвергова, перед мужеством и умом которой преклонялись и марксисты. Она сидела в кресле, обтянув усталые плечи мягкой тёмной шалью. Говорила она тихо, медленно, но окружающие слушали её с почтительным вниманием. Даже Сомов, всегда такой независимый, уважительно тянулся к ней с дивана, приставив к уху ладонь. Не слушал Четвергову только какой-то рыжеволосый мужчина в клетчатом костюме, сидевший рядом с Сомовым. Он курил папиросу, откинувшись на кожаную спинку, положив ногу на ногу и покачивая носком ботинка.

Николай, оглядев комнату, повернул обратно. Его окликнул и подозвал к себе Сомов.

– Не знакомы? – спросил он Четвергову.

– Кажется, где-то встречались, – сказала она. – Не припомню.

– Тогда позвольте представить. Это Николай Федосеев. Юноша с большим будущим. Далеко пойдет. Только не по нашей дороге.

– Что ж, – сказала Четвергова, – пускай прокладывают свою.

– Да, эти проложат. Наша дорога остаётся забытой. Скоро совсем зарастёт.

Рыжеволосый нервно усмехнулся, швырнул папиросу в угол.

– Не каркайте, Сомов! Рано предвещать запустение. Наш тракт не зарастёт, не все герои вымерли, не судите по себе.

Николай стоял перед Четверговой, чувствуя себя страшно неловко. Сомов представил его так триумфально, что хоть в землю провались. А Четвергова не сводила с него пристального взгляда.

– Слышала, слышала. Много о вас говорят, Федосеев. Но я не таким вас представляла. Вы, оказывается, совсем молоденький.

– Молод летами, да стар делами, – сказал Сомов, – Талант. Большой талант.

– Господин Сомов, мне неприятно вас слушать. Простите, пожалуйста. – Николай поклонился Четверговой и вышел. В соседней комнате к нему подбежал Ягодкин.

– Ну как? Какова подготовка?

– Ты постарался, – скапал Николай.

– Собралось уже человек восемьдесят. Это сорок рублей. Есть что послать в Сибирь. И главное – редко кто догадывается, кем организована вечеринка. Подозревают народников. Ты чем-то расстроен?

Николай молчал. Он всё ещё видел перед собой растерявшегося Сомова. Бедный старик. Зачем было так его обрывать? Тот, рыжеволосый, тоже его обидел.

– Что с тобой? – сказал Ягодкин. – Какая-то неприятность?

– Нет, всё хорошо, Костя.

Ягодкин убежал. Николай минут десять бродил по комнатам и никак не мог успокоиться. Потом пошёл к Сомову, попросил у него при Четверговой прощения и сразу повеселел.

Студенты перемешались. Университет, ветеринарный институт, повивальный, духовная академия, фельдшерская школа – всё стало одним целым. Даже гордые народовольцы, посидев отдельной компанией, разбрелись и растворились в молодёжной толчее.

В большой комнате не смолкали колокольчиковые звуки аристона, и круг танцующих постепенно увеличивался, оттесняя споривших философов. В углу, за стойкой, сооружённой из двух столов, какой-то парень, очень похожий на Пешкова, торговал конфетами, печеньем, орехами и портером.

Было уже тесно, а из прихожей все входили по одному люди. Николай присматривался к незнакомым студентам, надеясь в ком-нибудь из них признать Ульянова, по пока никто не напоминал того человека, который представлялся по рассказам товарищей.

Явился Гурий Плетнёв с гармошкой.

– Приветствую, братцы студенты! – крикнул он. Друзья, в сен день блатсловенный забвенью бросим суеты. А ну, остановите эту машину. Он показал на аристон. – К чёрту ваш мёртвый металлический диск! Послушайте живой голос моей старушки.

– Гурий, милый, просим!

Ему поставили стул, он сел на него, набросил на плечо ремень гармошки.

– Что вам, братцы?

– Плясовую.

Гурий улыбнулся, подмигнул кому-то и с маху, без разгона, ударил «барыню». И сразу все расступились, а на круг вылетела курсистка Поля, народница, недавно вступившая в марксистский кружок. Она вскинула руки и понеслась, понеслась, развевая юбку. Плясала она отчаянно, с лихим пристуком, и Николаю казалось, что она и здесь отстаивает самобытность деревни, как отстаивала её когда-то в горячем споре на квартире Васильева. Подлетев к одному из философов, невольно засмотревшемуся на её мелькающие красные сафьяновые сапожки, она изогнулась перед ним, избоченилась и зовуще протянула к нему руки, и тот не выдержал, прыгнул в круг и пошёл откалывать трепака, и задрожала вся комната, а замигала висевшая под потолком бельгийская лампа, и Плетнёв, откинув, как скачущая пристяжка, голову в сторону, ещё яростнее принялся терзать свою гармошку, и эта старенькая двухрядка залилась бешеными звуками, и Николаю захотелось тоже броситься в круг, и он пожалел, что не научился плясать.

Гармошка, точно захлебнувшись, внезапно смолкла. Плетнёв поднялся, поставил её на стул и подошёл к Николаю, уже будничный, даже жалкий в своей обтрёпанной одежонке. Трудно было поверить, что он может так играть, что в это тщедушное тело вложено столько неистового веселья.

– Сильный ты человек, – сказал Николай. – Вот и в «Крестах» посидел, а не сдал.

– Нет, братец, – сказал Гурий, – «Кресты»-то здорово меня надломили. Жуткая тюрьма. Новая, образцовая. Не советую туда попадать.

– Посмотри вон на того парня, – показал Николай. – Вон, за стойкой.

– Ну, вижу, а что?

– Кого он тебе напоминает?

– Чёрт, какое сходство! Настоящий Алёша Пешков. А что, Алексей вполне мог быть сейчас здесь. Дёрен ков послал бы его сюда с корзиной. С брошюрками под сдобой.

– Он ведь не только разносил брошюры. Оказывается, слушал лекции Бутлерова в университете.

– Знаешь, моя почта, вероятно, блокируется. Не может быть, чтоб Алёша не прислал мне ни одного письма. В прошлом году, когда печатали ваши листовки, мы здорово с ним сдружились.

– Как же ты отпустил его?

– Недосмотрел. Подвернулся этот кудрявый Ромась и утащил его в деревню просвещать мужиков. Тут меня вскоре заарестовали, а то бы можно разыскать.

– Потеряли такого парня.

– Не беспокойся, он не потеряется. Когда-нибудь зашумят о нём.

– Говорят, работает на дороге. Под Царицыном. Ведёт кружок.

– Братец, ты плохо осведомлён. Почаще надо обращаться к Плетневу. Плетнёв всегда даст свеженькую справочку. Пешков уже в Нижнем.

– Да что ты говоришь!

– Да, на днях приехал. В Москве побывал. Заходил к Толстому, да не застал его дома.

– Значит, теперь можно с ним связаться?

– Попробуем.

Кто-то завёл опять аристон. К Николаю подошла Аня и повела его танцевать вальс.

– Тряхни стариной, – сказала она. – Когда-то ведь ты был блестящим танцором.

– Мне неловко в таком костюме, – сказал Николай.

– Ну, сегодня ты выглядишь вполне прилично.

Они спокойно вальсировали в центре круга, никому не мешали, и никто не мешал им.

– Поля-то, Поля! – сказала Аня. – Видел?

– Видел. Прямо искры из-под каблуков. Горячая. И жаждет простора. Не напрасно рвалась в деревню. Но там не стала бы так отплясывать. Там сейчас не пляшут, а стонут. Мгновенно сникла бы. А где её подруга?

– Соня? Здесь. Слушает стихи Надсона. Читает какой-то из духовной академии. В соседней комнате.

– Аня, где бы нам найти дачу?

– Дачу? Ты что это?

– Ну, не дачу, а просто сельскую квартирку. Надо нам забраться на лето в деревню. Будем печатать Энгельса и Каутского. Санин будет переводить, Скворцов – редактировать, а мы с тобой печатать.

Ягодкина возьмём, можно ещё кого-нибудь. Я познакомился с наборщиками, обещают достать шрифт. Нужно надёжное укрытие. У тебя ничего нет на примете?

– Надо подумать. Хочешь на Каспий? К моим родным?

– Нет, надо найти местечко под Казанью.

– Тут у меня нет знакомых… Ой, есть, есть! В Ключищах живёт моя подруга. Земская акушерка. Снимает целый домик да ещё флигелёк.

– Чудесно, Аня, это чудесно!

– Тише.

– Аня, ты съездишь к ней? А?

– Съезжу, съезжу.

– Знаешь, у меня намечается ещё одна большая работа. Я ведь в программной комиссии. Возложили на меня теоретическую часть. В мае должен представить проект. Стал изучать крестьянский вопрос и залез в дебри. Захватила история русской общины. Появились кое-какие мысли. Кажется, стоящие. Ворочаются, не дают покоя. Эх, если бы вышло с этими Ключищами!

– Думаю, выйдет.

– Аня, мы заживём чертовски интересно. Тишина, уединённая работа, общение с мужиками. И цветы. Полевые цветы! Давай выпьем бутылку портера.

– Ты получил за уроки?

– Да, получил.

– Возьми лучше конфэт. Я буду с подругами. Вон там, в том углу.

У буфета Николай столкнулся с юным Христом из духовной академии. Он стоял у стойки с портерной бутылкой и кружкой.

– Честь имею, – сказал он, слегка наклонившись. – Ну как, воины? Не вырвали ещё победного венца из рук олимпийцев?

– Никак не можем добраться до Олимпа. – Николай попросил у продавца фунт конфет и повернулся к юноше с бородой. – А вы всё ещё с Буддой живёте?

– Да, с ним спокойнее.

– Желаю счастливого сна. Не пробуждайтесь.

– Пакетиков нет, – сказал продавец. – Позволите подать в тарелке?

– Не возражаю.

– Не хотите ли портера? – сказал бородатый юноша.

– Спасибо, не хочу. – Николай взял тарелку с конфетами и пошёл к девицам, но его остановил Ягодкин.

– Появился Ульянов. Там он, в маленькой комнате.

В маленькой комнате Ульянова не оказалось. Не оказалось его и в других.

– Ушёл, – сказал Ягодкин.

– Что же он так скоро покинул вечеринку? – сказал Николай.

Они стояли у стены в большой комнате и гадали, почему так поспешно ушёл Ульянов.

– Может быть, хотел посидеть за шахматами, а тут вон какая сутолока, – сказал Ягодкин. – А может быть, просто приходил внести пятьдесят копеек. Любовь-то Александровна, оказывается, приходится ему тёткой. Узнал от неё, что собираем деньги для ссыльных, и пришёл.

– Что-то ему тут не понравилось. Жалко. Не удалось увидеться.

– Да ты, наверно, его заметил. Такой плотный, небольшой, в тёмном пиджаке. Жилетка, белая рубашка, вместо галстука – шнурок с кисточками. Волосы короткие, мягкие.

– Нет, не видел такого.

– Кого это собрался угощать?

– Пожалуйста. – Николай протянул тарелку.

Ягодкин взял конфету, развернул её и вдруг ударил себя ладонью по лбу.

– Что ты? – сказал Николай.

– Вспомнил те слова: «Опустивший со мною руку в блюдо, этот предаст». Не оказаться бы мне на месте Иуды.

– Не болтай.

Подошли университетские студенты – Санин, Сычев и Выдрин. И с ними Петрусь Маслов. Николай всем предложил конфет. Санин презрительно отмахнулся, остальные трое взяли по конфете.

– Ну, теперь и не поймёшь, кто предаст, – сказал Ягодкин.

– Да хватит тебе болтать, – сказал Николай.

– А что такое? – спросил Санин.

– Есть нехорошая примета, – сказал Костя.

– Опять какую-то чушь городите.

– Предателей заранее надо закалывать, – заявил Выдрин.

– О, этот опять за кинжал! – сказал Ягодкин. – Откуда в тебе такая прыть? Ты даже кролика не убьёшь.

– Могу и тебя прикончить, если понадобится.

– Ну, троичане, троичане! – вмешался Николай. – Так недалеко и до скандала. Сычев, уйми своих земляков.

Сычев, толстый, стянутый тесным студенческим сюртуком, взял земляков под руки.

– Пошли, выпьем по бутылке пива, – сказал он и повёл их к стойке.

– Надо этого Выдрина спихнуть Сабунаову, – сказал Санин. – Марксиста из него не получится. Романтическая дурь в голове. Ищет приключений. Авантюрист, кажется.

– Никакой он не авантюрист, – сказал Маслов. – Просто парню не терпится драться. На баррикады бы его. Когда-нибудь пригодится. Из таких отчаянных выходят неплохие революционеры-бойцы.

– Никогда, – сказал Санин. – Никогда ничего толкового из таких не выходит. Вот ты – это да. Хорошим будешь бойцом. Казак.

Маслов покраснел, оскорблённый. Он считал себя теоретиком, будущим Плехановым. Всегда старался казаться интеллигентом, писал стихи и стыдился своего простого казацкого лица, полнокровного, круглого. Он хотел быть топким, даже тощим, как Санин, и злился на своё несокрушимое здоровье.

Они все были слишком молоды, и во многих сквозь раннюю серьёзность проглядывало забавное ребячество. Только Николай, самый юный из них, утратил всякую детскость.

– Время покажет, кто на что способен, – сказал Маслов.

– Да, время всех проверит, – согласился Санин. – Ты что, Николай, к девицам с конфетами-то? Ступай, ступай, кавалер. Не задерживаем.

Аня стояла в углу с Полей и Соней. Обе неразлучные подруги были в белых батистовых блузках и чёрных юбках, падающих на носки красных сапожек.

– Где ты запропал? – спросила Аня.

– Задержали друзья. – Николай с шутливой торжественностью преподнёс девицам тарелку с конфетами. – Избавьте меня от этой деликатной ноши, а то я таскаюсь с ней, смешу наших рахметовых. Поля, поздравляю. Ты распалила даже неприступных философов. Соня, кажется, слушала стихи Надсона?

– Да, слушала.

– И как?

– Надсон никогда меня не трогал. А тут какой-то студентик читал так трагично, что всем было стыдно за него. – Соня запрокинула голову, завела глаза и протянула руку вперёд. – Пусть яд безжалостных сомнений в груди истерзанной замрёт, – продекламировала она дрожащим голосом и засмеялась. – А Чирикову все хлопали. Он прочёл сатирическую оду нашему Александру.

– Чириков? – спросил Николай. – Откуда он взялся?

– Он теперь в Нижнем, приехал навестить Казань. Подождите-ка, он, кажется, ещё здесь. – Соня осмотрелась и показала рукой на группу студентов, окруживших Чирикова. – Евгений! – крикнула она. – Можно вас на минутку?

Чириков подошёл, поздоровался с курсистками, снисходительно-добрый, такой же небрежно-элегантный и длинноволосый, каким был два года назад. Поговорив с Соней, он глянул на Николая и удивлённо вздёрнул брови.

– О, и вы здесь? Здравствуйте, здравствуйте. Как ваши дела? Впрочем, можете не отвечать. Слышал о вас в Нижнем. И ещё кое-где. Становитесь известным на всю Волгу.

– Нечем мне быть известным, – сказал Николай. – Исключили из гимназии – вот и всё, чего добился.

– Ну, не скромничайте. С Колей Мотовиловым не переписываетесь?

– Потерял я его. Жил он в Пензе, потом куда-то его перегнали.

– Да, разбросали пас.

– Вы все в низовьях Волги мотались?

– Да, там.

– Из казанцев кого-нибудь встречали?

– Со многими встречался. Между прочим, под Царицыном столкнулся с Пешковым. Знаете такого?

– Знаю.

– Он вас хорошо вспоминает. Один раз, говорит видел, а запомнил на всю жизнь.

– Говорят, вы в Астрахани побывали у Чернышевского?

– Да, побывал.

– Как он себя чувствует?

– Плохо. Долго не проживёт. Скоро осиротеем. Ну, извините, мне надо повидаться с друзьями. Прощайте.

– Вот он какой, Чириков, – сказала Аня, когда он отошёл.

– Будущий Златовратский, – сказала Соня.

Николай показал кивком на стойку.

– Посмотрите, кто там стоит с бутылкой портера?

– Буддист? – сказала Соня.

– Он самый. Давно уже пьёт. Один. Буддийская отрешённость. Стоит и мудро усмехается. Мы кажемся ему ничтожными суетливыми букашками.

– Бог с ним, с вашим буддистом, – сказала Аня. – Пойдёмте куда-нибудь посидим. Я устала.

Они обогнули круг танцующих, прошли в дальнюю комнату и все четверо сели, стеснившись, на диван. В этой комнате сейчас было свободно, лишнюю мебель куда-то вынесли. Поодаль, в углу, сидела народоволка Четвергова и около неё – глава народнического кружка Березин. Напротив дивана, у стены, стоял, дымя толстой цигаркой в бамбуковом мундштуке, Павел Скворцов. Его окружали марксисты Лалаянц, Григорьев, Маслов и Петров, единственный на этой вечеринке рабочий, который, чтобы не выделяться, нарядился в новенькую чёрную тройку и, наоборот, резко выделился в этом совсем не обношенном костюме.

– Что вам могут дать эти писатели? – говорил Скворцов. – Что они знают о жизни народа? Им всё грезится патриархальная Русь. Древняя задруга. Вольный пахарь, песня жаворонка. Они не слышат лязга и грохота металла.

– По-моему, они хорошо всё видят, – несмело сказал Григорьев. – Возьмите Успенского…

– Ну что, что ваш Успенский? Плакальщик. Дремучий скептик.

– А Короленко? – спросил Лалаянц.

– Идеалист.

Николай, поймав взгляд Петрова, подозвал парня незаметным кивком к себе. Тот взял стул и подсел к дивану.

– Ну как, читали? – шепнул Николай.

– Да, читали. – Петров был членом центрального кружка и недавно переписал в комнате Николая весь «Коммунистический манифест», чтобы изучить его со своими заводскими друзьями. – Читали – хорошо понимают. Много было разговора. Здорово загорелись товарищи. Завтра опять собираемся.

– Я рад, очень рад. Спасибо, дорогой друг. Понимаете, вы делаете большое дело. Создаёте наш первый рабочий кружок. Приходите завтра вечерком – поговорим.

Петров кивнул головой и опять стал слушать Скворцова. Он наморщил лоб, напрягаясь, чтобы не пропустить ни одного слова. Николай смотрел на него сбоку и улыбался. Вот он, будущий казанский Бебель. Такие и поведут русских рабочих на защиту своего молодого класса. Как он слушает, как слушает! Плохо, что этот тверской марксист перегибает.

– «Сон Макара», – говорил Скворцов, – Что это такое? Это мистика. Утончённая интеллигентская мистика.

– Павел Николаевич, в рассказе нет никакой мистики, – сказал Николай. – Вы, наверно, невнимательно читали.

– Я посмотрел начало и конец. Чушь. Не хватало ещё читать такую ерунду. Забавляется ваш Короленко. Окопался в благодатном Нижнем, отогрелся после Сибири, сидит и выдумывает сны.

– Вы же ещё его не знаете, Павел Николаевич. Это не только хороший писатель, но и замечательный публицист.

Скворцов махнул рукой.

– В Нижнем только один публицист. Анненский. Хоть и народник, но занимается полезным делом – статистикой. Остальные пустословят. Перепевают Михайловского.

Четвергова и Березин перестали разговаривать и прислушивались к Скворцову, а он с усмешкой поглядывал в их угол.

– Все эти мужицкие идеологи питаются у Михайловского, но он уже обанкротился. Ему нечем кормить питомцев. Растратил капиталец. Его расчёт на героев провалился. Герои оказались бессильными. Брались за бомбы – ничего не добились, пробовали поднять артель – вовсе ничего не вышло. Плетью обуха не перешибёшь.

– Простите, вы, кажется, марксист? – спросил Березин.

– Я просто трезвый человек.

– Это видно. Пьяные-то всё-таки за что-то берутся, а вы и рук не хотите поднимать. Зачем? За вас всё сделает историческая необходимость.

Вошёл рыжеволосый мужчина в клетчатом костюме. Он окинул взглядом комнату, и Петров, поняв, что человек хочет сесть, поднялся. Клетчатый взял стул и сел подле Четверговой.

Скворцов, засунув длинный мундштук за пояс, скрестил на груди руки (на локтях его серенькой косоворотки показались синие квадратные заплаты).

– Ну, продолжайте, – сказал он, глядя на Березина.

– Вы вот усмехаетесь, – сказал тот, – вам ничего не остаётся, как усмехаться. Ни работы, ни заботы. Зачем утруждать себя? Всё движется само собой. Пришёл капитализм – придёт в своё время и социализм. Чего там эти успенские ноют? Они просто не знают жизни. Сударь, да это вы ни черта не знаете! И знать ничего не хотите. Потрудитесь, съездите в деревню, посмотрите, сколько там заколоченных изб.

– Заколоченные избы? Ну и что? Рушится ваша община? И пускай себе рушится. – Скворцов явно дразнил народников. – Что, прикажете привязать мужика к избе на цепь? Нет, он не хочет подыхать. Бежит в город. И ван его не остановить. И меня это нисколько не печалит. Знаю, что дело идёт не к худшему, а к лучшему.

– Молодой человек, – сказала Четвергова, – вы, я вижу, далеки и от марксизма. Маркс, насколько мне известно, не восторгался капитализмом.

– Я тоже не восторгаюсь. И не грущу. История не подчинена нашим эмоциям. К сожалению, чувства не воздействуют на экономику, а то я, так и быть, поплакал бы с вами, чтоб мужик не ел хлеба с лебедой.

– Это цинизм! – вскипел Березин. – Издевательство! Бессовестное глумление! – Он уже шагал по комнате и кричал, и этот кряк привлёк в комнату пять-шесть студентов. – Это чёрт знает что такое! Полное равнодушие к народу. Мужик голодает, бросает семью на произвол судьбы, бродит по городам в поисках работы, просит милостыню, а мы кощунственно глумимся над его бедой! Смеёмся!

– Кто же над этим может смеяться? – сказал один из вошедших.

– А вот он, перед вами, – сказал Березин. – Радуется, что гибнет деревня.

– Радуется? А кто его кормить будет? От хлеба-то небось не отказывается? Или на котлетах пробиться надеется?

– Он сахаром питается.

Скворцов, как он недавно рассказал Николаю, действительно питался одним сахаром, но не потому, что не хотел ничего другого, а для того, чтобы приспособить свой организм к минимальному рациону. Кто-то уже прослышал об этом и поспешил вот уколоть чудака. Студенты ещё не знали Скворцова и сейчас, внимательно рассматривая человека в залатанной рубахе, принимали, конечно, его за народника и удивлялись, почему он смеётся над бедами народа.

– Вот она, марксистская программа! – кричал Березин. – Пусть всё идёт, как идёт, а мы будем изучать капитал и наблюдать, как он ломает Россию.

– Господа! – сказал Николай, встав с дивана. – Человек обронил десяток слов, а вы подхватили и выдаёте их за марксистскую программу. Не думаю, что русские марксисты только радуются наступлению капитала. Да, они изучают его, потому что ныне с ним связаны все социальные проблемы России. Да, они наблюдают за всеми его шагами, чтобы вступить с ним в схватку, в длительную борьбу.

– Любопытно, – сказал, покачивая носком ботинка, рыжеволосый мужчина, сидевший подле Четверговой, – любопытно, как же вы думаете с ним бороться, с этим капиталом?

– Кто это «вы»? Я говорю не о себе и не о ком-либо из присутствующих. Я говорю о русских марксистах.

– Федосеев, не прикидывайтесь, – сказал Березин. – Все здесь знают, что вы марксист.

– Да, я теперь обратился с вопросами к Марксу, потому что не мог найти на них ответов у Михайловского. Нет, пожалуй, я клевещу на Николая Константиновича. Ответы он давал, но их опровергала сама жизнь. Я тоже верил в его известную формулу. Вы не забыли её? Помните, что он говорил о разделении труда?

– Нет, не помню.

– Как же так? Слова учителя надо помнить. Это не просто слова, а его главная мысль. Он утверждал, что прогресс есть постепенное приближение к возможно более полному и всестороннему разделению труда между органами и возможно меньшему разделению труда между людьми. Я не нашёл подтверждения этой формулы ни в истории, ни в нашей действительности.

– А вы уверены, что наша действительность прогрессирует? – спросила Четвергова.

Николай смешался. В самом деле, прогрессирует ли нынешняя Россия? Свобода распята. Политика закована. Деревня больна и голодна. Город захлёбывается бродячим людом. Промышленность… А промышленность поднимается. Крепнет пролетариат, накапливающий революционные силы. Страна всё-таки движется вперёд. Но чем это доказать? Ростом капитала? Капитал для народников – регресс.

– Что же вы молчите? – сказала Четвергова.

– Я считаю, что и наша действительность прогрессирует. Не станете же вы утверждать, что со времени реформы Россия ни на йоту не поднялась. Или крепостная система всё-таки выше теперешней? – Четвергова смолчала, и Николай осмелел. – Общество движется всё дальше. Никакая реакция не может задержать его развитие. Реакция давит на все пружины, но, чем сильнее она давит на них, тем мощнее их последующий толчок вперёд.

– Допустим, – сказал Березин. – Допустим. И что из этого следует?

– Общество прогрессирует, но не по закону Михайловского. Николай Константинович призывает человечество к наименьшему разделению труда между людьми и к наиболее полному разделению труда между органами, а жизнь всё делает наоборот. Она всё тщательнее делит труд между людьми и почти совсем не распределяет работу между органами отдельного человека. Она глуха к голосам проповедников. И мы с вами глухи. Лев Николаевич настойчиво уговаривает нас заняться физическим трудом. Глеб Успенский совестит нас, неустанно корит и зовёт на землю. Из Сибири донёсся сердитый окрик крестьянина Тимофея Бондарева. Этот философ заставляет нас заняться хлебным трудом. Златовратский и Засодимский тоже зовут в деревню. А мы вот снуём по Казани и ухом не ведём. Каждый ищет свою профессию, свою работу, своё дело. Нашлось среди нас здесь десятка два горячих и честных молодых людей.

Они бросились в деревню помогать мужикам. И что же? Вернулись несолоно хлебавши. Нет, говорят, мужицкому горю ничем не поможешь. Никакой здоровой общины, в которой Михайловский видит основы будущего социализма, они не нашли. Видимо, старые дороги теперь уж никуда не ведут, господа. Надо искать новые. – Николай опустился на диван.

Стало тихо. Березин стоял посреди комнаты и, заложив руки за спину, насупившись, исподлобья смотрел на Николая. Смотрели на него и друзья, и Четвергова, и мужчина в клетчатом костюме, всё ещё покачивающий носком ботинка. Спор не возобновлялся.

Вечеринка продолжалась, но Николай и Анна решили пройтись вдвоём и не стали ожидать конца. Когда они вышли из дома и окунулись в тёплую темень, Аня взяла его под руку и прижалась к нему.

– Какая ранняя нынче весна, – сказала она. – Прямо майская ночь. И тишина, тишина. Собачка тявкает. Где-то на краю света. Знаешь, такие глухие ночи мне почему-то напоминают «Одиссею». Вон далёкие огоньки. Чужие, странные. Коля, а ты ведь победил.

– Нет, – сказал он, – я почти потерпел поражение. По-моему, Четвергова нарочно не стала спорить. Пощадила. Умная женщина. В два счёта скрутила бы меня, если захотела бы. Мы ещё плохо вооружены. Надо изучить хорошенько деревню.

– Мы обязательно поедем в Ключищи. Правда?

Сзади послышался торопливый топот. Они не успели оглянуться, как их разъединил, втиснувшись между ними, Миша Григорьев.

– В Ключищи собираетесь? – сказал он. – И я с вами.

– Я просто болтаю, – сказала Аня.

– Не отпирайтесь. От меня не скроетесь. Догоню и увяжусь за вами. Николай, теперь ты веришь мне? Я ведь уже не реалист, а будущий земский фельдшер.

– Я давно тебе верю, Миша. И как раз думал пригласить тебя в Ключищи. Есть интересное дело. Потом расскажу. Аня, пригласим его?

– Что ж, гость неплохой. Только надо договориться с подругой. В мае поеду к ней.

В конце мая Аня уехала в Ключищи. Никогда ничего Николай не ждал так нетерпеливо, как её возвращения. В тот день, в который она обещала вернуться, он не мог даже работать. Ранним утром принялся переводить «Нищету философии» и к полудню одолел всего четыре страницы. Что это за работа? Лучше уж не обманывать себя, а пойти на улицу, сесть на лавочку и ждать. Вот-вот появится. Если договорилась с подругой – спешит сообщить. У него тоже есть чем её порадовать. Вчера он получил письмо из Женевы. Оказывается, за границей готовится социалистический конгресс. Международный социалистический конгресс! Он соберётся в июле в Париже. Там будет Фридрих Энгельс.