Текст книги "Вальдшнепы над тюрьмой. Повесть о Николае Федосееве"

Автор книги: Алексей Шеметов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 22 страниц)

18

Время бежит. Совсем недавно, радуясь запаху тёплого снега, гуляли по первой пороше. Недавно пошла по Неве шуга, и вот уже настоящая зима, и стёкла в окошке так промёрзли, что сквозь них ничего не видно. Странно, что раньше, когда до конца срока было так далеко, сутки тянулись ужасно медленно, а теперь они слетают, как листья с осеннего дерева, и их не успеваешь считать. Не стало мучительным и ожидание вторников: Мария Германовна приносит в тюрьму столько впечатлений, что их хватает на всю неделю. Появились в камере новые книги, работа над историей общины обогатилась свежим материалом. Было у него, Николая, три свидания с Анной Михайловной Григорьевой, приезжавшей навестить сына. Она рассказала, как живут в Нижнем перебравшиеся из Казани марксисты. Друзья не дремлют. Скворцов всё настойчивее пропагандирует «Капитал» и пишет новую солидную статью для «Юридического вестника». Недавно появился там Лалаянц. Исаак оказался сильным человеком и верным товарищем. Как только угнали друзей его в «Кресты», он принял на себя обезглавленную казанскую организацию и руководил ею, пока не попался в лапы полиции (у него забрали «Происхождение семьи»). Высланный в Нижний, он снова принялся за своё дело. Нет, не победить жандармам марксистов. Всё хорошо, но вот болеют в «Крестах» друзья. День ото дня теряют силы. Николай пытается поддержать их дух, и иногда это ему удаётся. По его просьбе Мария Германовна нашла двух «кузин», и те приходят теперь на свидания, одна – к Санину, другая – к Маслову, а Ягодкин получает новости и передачи от всех трёх товарищей, навещаемых «кузинами».

Мишу Григорьева выпустили, он уехал в Нижний и прислал оттуда письмо. В Нижнем оказалась и Софья Григорьевна, хрупкая Соня, мужественно отсидевшая свой срок. Да, многие однодельцы (новое арестантское слово) вышли на свободу, на очереди и он, Николай Федосеев, глава процесса. На днях заходили в камеру прокурор и начальник тюрьмы.

– Имеете что-нибудь заявить? – казённо сказал Сабо и надменно вскинул голову: мол, забудь, что однажды говорили с тобой запросто.

– Есть вопрос, – сказал Николай.

– Слушаем.

– Подходит день освобождения. Я хочу знать, что меня ждёт.

– Хм, кажется, что-то… Кажется, вы подлежите высылке.

– Ваша фамилия? – спросил прокурор.

– Федосеев.

– А, Николай Федосеев! – Прокурор повернулся к начальнику. – Это глава известного казанского процесса?

– Да, он самый, – сказал Сабо.

– Глава процесса? – сказал Николай. – Процесса, собственно, и не было. И что это за высылка? В приговоре значится только тюремное заключение.

– Господин начальник неточно выразился, – сказал прокурор. – Вы, очевидно, подлежите гласному надзору. А что касается процесса… Не забывайте, что многие дела решаются в административном порядке.

– Да, конечно. Правительство боится открытых судов. Открытые суды вскрывают…

– Федосеев! – перебил Сабо. – Что имеете заявить по существу?

– Повторяю, я хочу знать, что меня ждёт с окончанием срока?

– Придёт время – вызову и сообщу, – сказал начальник.

Вызвал он в начале января. Не в общую канцелярию, а в свой кабинет, обставленный чёрной мебелью, среди которой ярко краснел покрытый сукном стол.

– Садитесь сюда, ко мне, – милостиво разрешил начальник. – Вот и пришло время говорить о вашей свободе. Через недельку мы с вами распрощаемся. Не советую больше попадаться. Берите-ка бумагу и пишите, куда желаете выехать.

Николай освобождался в одни день с Ягодкиным, и они уже договорились, что поедут в Казань, а если туда не разрешат – в Нижний. В Царицыне предполагалось побывать после встречи с друзьями, которые всё-таки должны были навести на след Анны. Всё было обдумано, и размышлять сейчас не приходилось.

– Деньги вы заработали, получите, – сказал Сабо, подавая Николаю лист бумаги. – Поедете за свой счёт. Так и пишите. В департамент полиции, от политического арестанта такого-то. Ввиду того-то и того-то, прошу вашего… «Вашего»– с большой буквы. Хоть тут-то не бунтуйте. Прошу вашего разрешения выехать за свой счёт туда-то, на выбранное место жительства. Пишите.

Николай вынул из кармана платок (от него пахнуло духами Марии Германовны), протёр очки, взял ручку, клюнул пером в бронзовую чернильницу и погнал по синевато-белой бумаге чёрные узкие строчки. Набросав прошение, он протянул лист Сабо и поднял взгляд к висевшей над головой начальника золотой раме, из которой миролюбиво смотрел добрый бородатый толстяк – ключарь российских тюрем и острогов, диспетчер великого движения арестантских масс, режиссёр народной трагедии – Александр Александрович. Ох, эти холенобородые и пышноусые режиссёры! Портреты их совсем не страшны. А дела?

Да когда же народы пошлют их к чёрту?

Сабо прочитал прошение и отложил его в сторону.

– Ну вот, – сказал он, – завтра-послезавтра получите ответ. Жить вам придётся под гласным надзором. Ничего не поделаешь – тавро. Отдыхайте. Вылову.

Вызвал не он, а его помощник, и не в кабинет, а в канцелярию.

Помощник начальника, по-бабьи полный и рыхлый, но, несмотря на телесную мягкость, ужасающе злой, ворчливо переговаривался с сидевшим поблизости старичком бухгалтером и долго не хотел замечать приведённого надзирателем арестанта. Николай стоял у стола и видел своё прошение с департаментской надписью, разобрать которую издали никак не удавалось.

– Садитесь, – сказал наконец помощник, – Казань вам отказана.

– А Нижний?

– И Нижний отказан.

Вот тебе на! Полетели все замыслы, не увидеть теперь друзей, не возобновить с ними работы. Что же делать?

– Выбирайте другое место, – сказал помощник.

Другое место. Какое? Разве Царицын? Но ведь там нет ни одного знакомого, нет, вероятно, и Анны. Другое место, другое место. А Костя Ягодкин? Куда он теперь метнётся? Ведь можно потерять и его. Как досадно, что ничего с ним не придумали и не условились на случай вот такого крушения плана!

– Нельзя ли отложить выбор?

– Нет, нельзя.

– Хоть на один день.

– Ни на час. Департамент ждёт.

– Хорошо, я выбираю Москву.

– Вы что, рехнулись? В Нижний нельзя, а в Москву можно? Смеётесь? Или действительно ничего не понимаете? Так слушайте, разъясню. Вам запрещены столицы, запрещены университетские города, запрещены промышленные центры. Доходит?

– Я могу выехать только в Нижний, в таком случае. В других местах у меня нет ни одного знакомого. Без знакомств и без денег я не смогу найти даже угла. Что же, замерзать на улице?

Старичок бухгалтер, простенький, добродушный, слишком домашний для такого казённого заведения, приподняв очки, смотрел на Николая так же страдальчески, как он смотрел в тот раз, год назад, когда пришло горькое письмо из Царицына.

– Федосеев, – сказал помощник начальника, – вы напрасно стараетесь меня разжалобить. Не я распоряжаюсь вашей судьбой.

– А вы бы поговорили с департаментом, – сказал бухгалтер. – В самом деле, не замерзать же человеку на улице. Может, войдут в положение.

– Да, войдут, ожидайте, – сказал помощник начальника. – Они и знать ничего не хотят. Положение ваше, Федосеев, конечно, плачевное. – Он неожиданно расчувствовался и печально посмотрел на Николая. Потом взял телефонную трубку и попросил департамент полиции, сыскное отделение. Долго ждал, задумчиво насупившись, а когда в трубке послышался чей-то бас, подобострастно заулыбался.

– Честь имею кланяться, Павел Иванович, – сказал он. – Извините за беспокойство. Вот тут у меня сидит Николай Евграфов Федосеев. Просит всё-таки послать его в Нижний. Положение у него весьма тяжёлое. Полураздет, без средств, без всякой помощи…

– Никаких разговоров, – послышалось в трубке.

– А что с ним делать?

– Если он через полчаса не выберет места, мы вышлем его этапом в Пинегу.

– Значит, ничем не сможете помочь?

– Выполняйте свои обязанности.

Помощник начальника повесил трубку. В канцелярии стало тихо. Все чиновники с любопытством смотрели на Николая, прекратив шелестеть бумагой и скрипеть перьями.

– Пинега, – сказал бухгалтер. – Пинега. Это ведь страшная глушь. В Архангельской губернии. Знаете что, господин Федосеев? Поезжайте-ка в Великие Луки. Там у меня родственники. Дам вам письмо.

– Не хочется расставаться с товарищем.

– С товарищем? Тут был… Он тоже освобождается? Понятно, понятно. Конечно, с товарищем веселее бы. – Старичок приподнял очки и мигнул одним глазом. – Нет, в самом деле, поезжайте в Великие Луки. Лучшего места не найти. Вот Ягодкин, есть такой, выбрал Владимир. Чего там хорошего, в этом Владимире?

Николай мог бы кинуться и обнять его, по надо было сдержать даже улыбку, чтоб не выказать своей радости и не выдать старичка.

Помощник начальника ничего не понял. Или прикинулся, что не понял.

– Так что же будем делать? – спросил он.

– Не знаю, – сказал Николай. – Просто не знаю, что выбрать. Разве Владимир? Это под Москвой, а в Москве у меня есть знакомый. Да, поеду во Владимир.

– Выжали-таки, – усмехнулся помощник начальника. – Избрал. Давно бы так. Пишите.

Вернувшись в камеру, Николай сел к столу, опёрся на него локтями и задумался. Владимир. Древняя столица. Ныне заглохший, заросший вишнями город. Ни студентов, ни передовой интеллигенции. Ни фабрик, ни заводов. Да, но там рядом промышленные города. Орехово! Ореховские ткачи! Костя, мы познакомимся там со знаменитыми забастовщиками!.. А Казани теперь не видеть. Ни Казани, ни старых друзей, ни тех, кто принял и продолжает, как пишет Катя (с ней тоже не встретиться), когда-то начатую работу. Не съездить из Владимира, где, ясно, возьмут под надзор, в далёкий Царицын. Анна нисколько не приближается, а ещё дальше уходит. Годы и расстояние так удалят её, что когда-нибудь покажется, будто её вовсе и не было. Нет, она была, была ведь, была! И есть. В любую минуту её можно вызвать из прошлого, увидеть. Она появляется и без вызова, неожиданно, как тогда, когда вернулась из Царицына.

19

Он шёл тогда по улице и просто физически чувствовал, что сзади кто-то на него пристально смотрит. Чуялось – женщина, знакомая. Ему было неловко, даже стыдно, потому что он тоже видел себя со стороны, коченеющего от холода, сутулого, в поношенной шинелёнке, в стареньких, обтрёпанных снизу брюках, с бумажным свёртком под мышкой, без перчаток, руки в карманах. Чёрт возьми, он был уже не тот Николай Федосеев, который, появляясь среди мужиковствующих интеллигентов, стеснялся своего изящества. Да, каких-то полтора года назад он, кажется, и не мёрз, не втягивал вот так голову в плечи.

Он мог бы выпрямиться и сейчас, но та, идущая сзади, расхохоталась бы, поняв, что смутила и заставила встряхнуться. За ним шли десятки людей, и всё-таки он угадывал в их топоте, в слитном скрипе её девические шаги, частые, отчётливые, звенящие. Они слышались поодаль, потом приблизились. Николай подался чуть в сторону, по та взяла его под руку. Он резко повернул голову и остановился.

– Аня!

Анна была в шапочке, в шубке, и лицо её розово пылало из-под белого заиндевевшего меха.

– Ну идём, идём, – сказала она. – Замёрз ведь. Тебе куда?

– На Старо-Горшечную, к студентам.

– И мне туда же. Идём. – Она легонько дёрнула его вперёд.

Люди, обогнавшие их, когда они остановились, оглядывались, чего-то от этой встречи ожидая.

– Значит, кончились каникулы? – сказал Николай.

– К сожалению, кончились. Две недели сверх каникул захватила.

– Ты, говорят, в Царицыне была?

– Да, из Астрахани поехала в Царицын. Там у меня родственница. И знаешь, я нашла там интересную работу. Ты всё как-то в стороне держишь меня, а вот царицынские марксисты сразу ввели в центр круга.

– Там есть марксисты?

– Ну, может быть, не совсем чистые, с народнической примесью, а есть.

– Я думал, не вернёшься.

– Не вернусь? Почему? Что тебе подсказало?

– Интуиция.

– Солгала твоя интуиция. Не верь ей. Никогда не верь.

– Митя Матвеев не там? Не вернулся? Он ведь, кажется, из Царицына?

– Ах вот оно что! Милый, ты опять встревожился? Вторую историю сочинил. Тогда я в ссылку за ним бросилась, а теперь – в Царицын. Ты что это?

Митя чудесный человек, и мы с ним хорошие друзья, но тревожиться тебе нечего. Я с тобой. В Царицыно Митя не появлялся. Он уже в Петербурге. Я отправила ему письмо. Говорят, он имеет какую-то связь с Цюрихом. И с русскими женевцами. Может быть, вырвется за границу, и у нас с тобой будет там ещё один свой человек.

– Аня, зайдём к Саше Линьковой. Ты знаешь её?

– Знаю.

– Зайдём. Интересная девушка. Я тут сдружился с ней. Правда, она народоволка, но это не мешает нам. Завернём?

– Ну что ж, веди.

Они зашли к Линьковой, но, постояв две-три минуты в её чистенькой комнатке, выскочили, совершенно обескураженные.

– Что с ней? сказал Николай. – Почему она и присесть не предложила?

– Это у тебя надо спросить. Не так уж невинна, оказывается, ваша дружба.

– Святители! Мне и в голову ничего не приходило. Неужели она… Нет, этого не может быть. Так простодушно всегда принимала. Мне было тоскливо, а с ней становилось легче. Извини, я рассказал ей, что подавлен твоим отъездом.

Аня молчала. Они дошли до того дома на Старо-Горшечной, где жили друзья Николая, студенты университета.

– Может, зайдёшь? – сказал он.

– Нет, спасибо. Я к своим знакомым.

– Ты что, заподозрила меня…

– Ни в чём я тебя не заподозрила, – перебила она.

Он не отпустил её. Они вошли в сумрачный коридор, и Николай постучал в дверь, с которой свисали клочья истлевшего войлока. Никто не отзывался, но замка в петле не было. Николай приоткрыл дверь и увидел Лалаянца, сидевшего в пальто за столом среди комнаты и уткнувшегося в книгу.

– Можно? – спросил Николай.

Исаак вскинул голову.

– О, заходите, заходите, дружище! – сказал он, а заметив Анну, вскочил, выставил для неё стул с гнутой спинкой. – Пожалуйста, присаживайтесь. Извините, тут не прибрано, беспорядок, жильцов этого логова нет.

– Где они? – спросил Николай.

– Разбрелись, – сказал Исаак. – Меня вот книжка захватила, оставили почитать. Герцен. Извините, докончу главу, полстраницы осталось. Садитесь.

– Нет, мы, пожалуй, пойдём.

– Не выпущу, – сказал Исаак. – Скоро придёт кто-нибудь из жильцов. Подождите. – Он поставил Николаю свой стул, взял книгу и дочитал страницу стоя, – Всё, – сказал он. – Я свободен. Знаете что, дорогие? Слетаю-ка я в лавку, возьму чаю. Чайник есть, возьму у хозяйки кипятку, и мы погреемся.

– Ничего не надо.

– Не возражать. – Исаак надел шапку и вышел.

– Хитрец, – сказал Николай. – Оставил нас поговорить. Он считает, что я влюблён в Сашу Линькову, хочет, чтоб ты отвлекла меня. Тобой восхищён.

– Разве он знает меня? По встрече в молочной?

– Нет, видел тебя где-то на сборище, слышал, как ты говорила.

В комнате было холодно, и они не садились, топтались у стола, окружённого со всех сторон неприбранными койками.

– Неустроенно живут, – сказала Аня.

– Как и другие студенты, – сказал Николай. – У тебя упало настроение? Я огорчил тебя?

Она подошла к нему поближе, взяла его руку,

– Ты совсем застыл. Пальцы как лёд. У тебя нет перчаток?

– Полно. Валяются под диваном. Лайковые. Не к моей одежде. И не к норе.

– Что у тебя в свёртке?

– О, великая ценность! Первый том «Капитала» и «Происхождение семьи». Достал-таки. Энгельса из-за границы получил. На немецком языке. Теперь есть с чем наступать. «Капитал» на русском. Принёс друзьям почитать, а их вот нет. Оставлять нельзя. Исаак ещё но совсем проверен.

– Теперь он знает, что в вашем кружке?

– Знает, но ещё не догадывается, что у нас не один кружок.

Аня взяла книги, развернула их, просмотрела, завернула по-прежнему и положила на стол.

– Пусть рука отдохнёт, – сказала она. – Боишься, что Исаак увидит?

– Я иногда забываю книги у друзей, теряю.

А эти вещи стоят всей нашей библиотеки. Теперь мы вооружены, можем смелее драться с народниками.

– Ой, я ведь с речью выступала! – оживилась Аня. – Послали меня царицынские товарищи в Борисоглебск, и я попала в тамошний кружок. Слушала, слушала и выступила. И знаешь, даже не верится, разбила наголову ссыльного писателя! Старостина. Он умилялся жизнью хлебопашца, говорил о «правде-истине», которую несёт общинный мужичок. И я набросилась на него. Вы, кричу, не знаете деревни и пишете о ней лампадным маслом! И пошла, и пошла. Набралась я около тебя, напиталась, и вот всё это прорвалось, и слова летят сами собой, и все притихли, слушают, а потом подошли, окружили, стали расспрашивать. Да! Познакомилась я с Пешковым. Ты прав – интересный парень. Мы разговорились, ему там не весело, давит уездная глушь, не хватает книг…

– Постой, постой. Он в Борисоглебске?!

– Да, на Грязе-Царицынской дороге.

– Что он там делает?

– Работал на товарной станции. Охранял брезенты, чинил с бабами мешки, читал Гейне. Его как раз решили перевести весовщиком на станцию Крутую, и он замышлял собрать там «кружок саморазвития», просил у меня книг, и я потом посылала ему на Крутую политические брошюры.

– Вот это да! Аня, чудо моё! Ты, оказывается, хорошо там поработала. – Он поцеловал её. Она обняла его и, расстегнув шубку, укутала в мягкий тёплый мех.

– Мне кажется, ты всё время мёрзнешь, – сказала она. – Давеча увидела твою согбенную спину, и сердце сжалось.

– Скажи, я не огорчил тебя? Неужели ты и впрямь подумала, что у меня с Сашей Линьковой…

– Перестань. Я о другом подумала. Ты совершенно бесхитростный. Всегда будешь попадать в неприятности.

– А ты остерегай.

– Мы редко бываем вместе, я не могу уследить. В прошлом году отпустила к Сомову – попал под суд.

– Нам не надо разлучаться. Закончишь институт – обвенчаемся. Правда?

– До этого ещё далеко. Давай лучше сейчас почаще встречаться.

– Приходи ко мне. И не будем скрываться. Раньше я избегал насмешек наших Рахметовых и базаровых, а теперь готов с ними схлестнуться, поспорить. Да, я хочу цветов! – Он вырвался из моховых пол и зашагал по комнате. – Нам нужны цветы, нужны! Нужна радость, нужна нежность. В революции угрюмые люди опасны. Угрюмые люди могут создать только казарму, а не социализм. Вот в марте будем готовить программу. Есть о чём поспорить.

В марте, в дневное время, когда студенты, поглядывая на солнечные окна аудиторий, с трудом слушали обесцвеченные весной лекции, Николай уединённо работал в своей комнатушке, а к вечеру у него начинался приём гостей. Он уже прошёл школу малых потребностей и мог неплохо кормиться своими уроками. Покупал он только хлеб, воблу, сахар и чай.

Чай – прежде всего. Чай облегчал работу. Чай укреплял дружбу. Чай придавал докладам и рефератам разговорную форму. Чай вносил в товарищеские отношения простоту.

Самовар весь вечер стоял на углу заваленного книгами столика. Дружеская теснота никому не давала выделиться и порисоваться, да в этом никто и не нуждался. Только недавно появившийся в Казани молодой статистик Скворцов, приглашённый сегодня познакомиться с кружком, обособленно расшагивал по комнате, дымил длинным бамбуковым мундштуком и снисходительно усмехался.

– Забава, забава, господа, – говорил он, ни на кого не глядя. – Все эти листовочки, прокламации – игра. К рабочему надо идти не с листовкой, не с пылкой речью, а с «Капиталом». До тех пор, пока рабочий не проштудирует это евангелие, он ни к чему не готов. Задача ваша, если вы действительно марксисты, совершенно ясна. Разъяснять «Капитал» – вот и вся программа. Спокойно, серьёзно изучать это великое творение и разъяснять другим.

– Хотите, чтоб мы стали просто талмудистами? – сказал Ягодкин. Он сидел на сундуке рядом с Масловым, обхватив рукой его спину. – Не мало ли этого – разъяснять-то?

Скворцов подошёл к порогу, вышиб щелчком цигарку из мундштука, мундштук засунул под поясок.

– Ну, а чего же вы ещё хотите? – сказал он. – Создать свою экономическую теорию? Опоздали. Маркс ничего не оставил для вас. После пего в социальной науке нечего делать. Вам следует только разобраться в его учении. Если нужна в этом моя помощь, пожалуйста, не откажусь. Я послушал вас, рад, что есть в Казани такая горячая молодёжь. Прошу прощения, меня ждут в другом месте. – Он приложил руку к груди и чуть склонил голову. Потом расправил под поясом серенькую косоворотку, сдвинув набок, точно ножны, бамбуковый мундштук.

Николай вышел за гостем в прихожую, подал ему пальтишко и вернулся в комнату.

– Откуда такой явился? – спросил его Санин, сидевший на корточках в углу.

– Из Твери. – Николай занял своё место у столика, налил чашку чаю. – Вы на него не обижайтесь, друзья. Человек, как видите, высокомерный, но он пригодится нам. Маркса знает почти наизусть. Ядовито жалит народников. Так что в нашем полку прибыло.

– Народники уже сдаются, – сказал Санин.

– Э, дорогой, настоящая битва с ними ещё впереди. Откуда ты взял, что сдаются?

– А вот. – Санин достал из кармана письмо и, привстав, протянул его Николаю. – Прочитай. Это пишет один из поклонников Михайловского. Студент, который уехал в деревню создавать кооператив. Почитай, почитай. Там подчёркнуто.

Николай развернул письмо, придвинул поближе лампу и пробежал глазами по строкам, подчёркнутым красным карандашом. Улыбнулся.

– Отказывается от поры в общину. Да, кое-кто отходит от народничества, но это ещё не значит, что мы побеждаем. В прошлом году наши местные михайловские печатно объявили капитуляцию, а к нам всё-таки не перешли. Нет среди нас ни Чарушникова, ни Печеркина. Ладно, бог с ними, это гордые вожаки, издатели политического сборника, сдаваться им неловко. Не о них разговор. Остаётся блуждать наша ищущая молодёжь. Немногие к нам повернули.

– Но мы-то всё-таки повернули, – сказал Маслов. Он сбросил с себя руку Ягодкина, подошёл к столу, налил себе чаю и опять сел на сундук. – Не так уж мало перешло к вам. Почему капитулировали Чарушников и Печеркин? Начинали-то вон как широко. Стали выпускать постоянный сборник, дали ему громкое название. Привлекли Короленко, Анненского. А выпустили один номер – и закрыли свой «Социальный вопрос». Почему?

– Разгром студентов помешал, – сказал Николай. – Перепугались арестов.

– Нет, – сказал Маслов, – они оказались в пустоте, потеряли среду, поддержку. Сами ведь в этом признались. Вспомните, что они писали в этом «Социальном вопросе». Полностью отказались от своих идей. Считайте, что они тоже перешли.

– Перешли? – Николай встал, прошёлся по комнатушке. Увидев на полу оставленный Скворцовым ошмёток грязи, он откинул его носком ботинка к порогу. – Нет, это не переход, а бегство. Небось типографию свою не передали нам. Утопили шрифт в Казанке. Мол, не нам и не вам. Бежали и сжигали за собой мосты. Чарушников, говорят, подался в деревню. Волостным писарем.

– Пусть разбегаются, – сказал Ягодкин. – Не будут мешать.

– Все, Костя, не разбегутся, – сказал Николай. – Их здесь много, и они пока ещё сильны. Конечно, мы отвоевали у них десятка два молодых революционеров, но это всё-таки не победа. Надо продолжать наступление. Каждый из нас должен проникать в их кружки и разбивать вредные иллюзии. Время чёрное, бушует реакция, народовольцы разгромлены, интеллигенция растеряна, рабочие ещё не поднялись. Некоторые докатились до абсурда. Народники окончательно сдали позиции своих предшественников. Честной, передовой молодёжи они подсовывают теорию мирного захвата власти. Идите на государственную службу, занимайте постепенно высокие посты, оттесняйте реакционеров. В конце концов вы завладеете всеми правительственными рычагами и установите справедливый порядок. Каково? А?

– Просто и бесшумно.

– Да, бесшумно, – сказал Николай. – Всем хороша теория, но есть в ней одно маленькое упущение. Пока передовой, честный юноша поднимется по лестнице до высокого поста, в нём не останется ничего передового и ничего честного. Бюрократическая машина действует безотказно.

– Позвольте дать справку, – сказал Санин. – Всем известна фигура министра Толстого. Лет тридцать назад этот самый Толстой выпустил за границей свою политическую брошюру. Довольно смелую, прогрессивную. Выступил против реакционных правительств. В защиту народных прав. Между прочим, заявил, что подавлять свободу так же опасно, как призывать к мятежу.

– Где ты, Алексей, это выкопал? – спросил Ягодкин.

– Он выкопает, – сказал друг Санина, студент университета Сычев. – Не Алексей, а публичная библиотека.

– Но Толстой-то, Толстой! – удивился Григорьев. – Неужели и он мечтал о свободе?

– Может быть, и мечтал, а теперь душит, – сказал Исаак Лалаянц. – Министр расправы.

– Всё правильно, – сказал Николай. – Машина действует без помех. Теория мирного захвата просто смешна. Смешна и наивна, но не безвредна. Сейчас она опасна, как и авантюризм Сабунаева. Тоже вот вождь появился.

– Говорят, ищет тебя, – сказал Сычев.

– Зачем?

– Что-то разузнал про нас. Хочет, наверно, договориться. Заключить союз.

– Нам не по дороге. Будем держаться подальше. – Николай подошёл к окну, открыл форточку, посмотрел, как хлынул в неё табачный дым, и, улыбнувшись, покачал головой. Потом сел к столу, выпил остывший чай. – Время мутное, – сказал он, – Надо нам поскорее определить свои задачи. С программами все познакомились?

– Познакомились.

– Тогда ближе к делу. Как, нашли что-нибудь подходящее?

Все притихли, переглядываясь. Маслов почесал затылок.

– Да, вопросик!

Говорить пока никто не решался. Одни потянулись к столу за чаем, другие, сбившись в кучку, закурили компанией.

Николай посмотрел на Санина. Тот поднялся из угла и вышел на середину комнаты. Походил, потоптался, разминаясь.

– Народовольцы отпадают, – сказал он, как всегда, решительно. – Отпадают и их последователи. Есть кое-что интересное у петербургских социал-демократов. У бывшей группы благоевцев. Но наиболее подходяща для нас программа плехановцев. На неё и придётся опереться. Собственно, её можно принять целиком.

– Целиком? – удивился Маслов. – Она ведь признаёт всё-таки террор. А мы всё время твердим в кружках, что террор изжил себя. Как же так?

– Ничего, одного-двух можно ухлопать, – сказал студент Выдрин. – Скажем, того же Толстого. Или Победоносцева.

– Чепуха! – крикнул Ягодкин. – Чепуху несёшь, Выдрин!

– Постойте, – сказал Исаак. – Зачем же так обрывать товарища?

– Он не своё говорит, – сказал Ягодкин. – Я его хорошо знаю. Человек вполне здравомыслящий. Чужую песню запел.

– Как это чужую? – ощетинился Выдрин. – В революции без крови не обойдёшься. Я убеждён, что террор совершенно необходим. От него отказываются только трусы. Мы должны бороться всеми средствами. Давайте распределим обязанности. Занимайтесь пропагандой, а мне дайте пистолет и кинжал. Я готов убивать.

– Тогда тебе у нас нечего делать, – сказал Ягодкин. – Иди к Сабунаеву.

Поднялся шум.

– Так нельзя, Ягодкин!

– Это ультиматум!

– Не гоните его, а выслушайте до конца. Не такую уж чепуху он высказывает.

– Чепуха! Террор – чепуха!

– Но его признаёт сам Плеханов.

– Плеханов – не бог. Убийства бессмысленны, это доказали сами террористы.

– Ничего ещё не доказано. Женевцы имеют в виду другую тактику.

– Какая там тактика! Террор есть террор!

– Нет, нельзя ого осуждать огульно!

– Господа, – сказал Николай, – господа, успокойтесь. Вопрос о терроре был для нас совершенно ясен, и вдруг такая разноголосица! Думаю, мы не откажемся от своих принципов. Лучше пусть тот, кто с ними не согласен, откажется от нас.

Выдрин, нервно шагавший по комнате, резко повернулся.

– Вы предлагаете мне уйти?

– Нет, это дело всех товарищей. Я могу только просить вас подумать, стоит ли с нами связываться.

Выдрин закурил папиросу, отошёл к стене и сел на корточки.

– Друзья, – сказал Николай, – я ожидал, что в женевской программе вас больше заинтересует другой вопрос. Очень серьёзный. Группа «Освобождение труда» почти совсем отлучает от революции крестьянство. С этим никак нельзя согласиться. Пролетариат не может обойтись без помощи крестьян. Тем более в России, где рабочий ещё не укрепился, потому что сам недавно пришёл из деревни. Что такое программа?

Вопрос вначале представился таким простым, что его и разбирать не хотелось. Но постепенно он усложнился, разросся и вызвал множество других вопросов.

«Освобождение труда». Эти слова, высоко поднятые в Женеве русскими социал-демократами, оказалось, можно принять за вехи и на пути казанских марксистов. Освобождение труда. Чем он порабощён? От чего его освобождать? С чем бороться? С капитализмом? Да, в России уже властвует капитализм, значит, с ним и придётся бороться, а поэтому надо определить его сущность, а чтобы определить её, необходимо изучить не только труды Маркса, но и живую русскую действительность, а она невероятно сложна, и корни её уходят в далёкое прошлое, без глубокого проникновения в которое невозможно понять настоящее. Так, цепляясь одна за другую, открываются новые проблемы, и работа кружков принимает характер исследования.

Сидели долго, распределили предстоящую работу, выбрали программную комиссию, договорились провести в апреле вечеринку, дважды опорожнили самовар, выкурили все папиросы и только тогда разошлись. Санин и Ягодкин остались ночевать. Николай уложил одного на диван, другого – на стулья. Сам уместился на хозяйском сундуке, приставив к нему две табуретки.

– Други мои, кажется, светает? – сказал он, приподнявшись на локте.

– Да, окно побелело, – сказал Ягодкин.

– Форточку-то я не закрыл. Ничего?

– Ничего, – сказал Санин. – Ночь тёплая.

– Ручеёк бормочет. Слышите?

– Ручеёк?

– Да. Около дома канавка, из огорода течёт. Алексей, а ты насчёт Толстого-то, наверно, перехватил. Не мог он ратовать за свободу, даже в молодости.

– Не за свободу, а за прогрессивные преобразования. Свободу я нарочно ввернул. Чтобы понятное стала машина, о которой ты говорил.

– А Костя здорово разозлился на Выдрина. Ты же ангел, Костя. И вдруг – такая ярость.

– Вынудил этот террорист. Прикидывается буйной головушкой.

– Вообще-то он как, надёжен?

– Надёжен. Хорошо ого знаю. С гимназии дружим. И Сычев знает его с детства.

– Разве Сычов тоже из Троицка?

– Да, троичанин.

– Нет, всё-таки рано посвятили их,

– Кого?

– Ну, Выдрина, Григорьева, Лалаянца. Ребята вроде и надёжные, но не мешало бы получше их проверить, прежде чем впустить в самый центр.

В центральный кружок, имеющий списки марксистов, тайную библиотеку, кассу, входили только руководители тех кружков, которые между собой не сообщались, чтобы не мог какой-нибудь один предатель выдать всех. Этот порядок был предложен Федосеевым и утверждён членами центрального кружка. Но на этот раз руководители отступили от правила и пригласили на собрание трёх непосвящённых. Правда, всей организации им не раскрыли, однако они узнали кроме своего ещё один кружок, и это беспокоило Николая.

– Ничего, – сказал Санин, – убивать мы никого не собираемся. Жандармы заняты народовольцами. Те для них опаснее.

Во дворе, в закутке, придушенно прокричал петух.