Текст книги "Вальдшнепы над тюрьмой. Повесть о Николае Федосееве"

Автор книги: Алексей Шеметов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц)

– Нет, избави боже. Такого не надо. Ни за какие деньги.

– Ревнуешь?

– Шучу, шучу. Сведёшь как-нибудь с ним. Посмотрю.

– Хорошо, познакомлю. Ну, а что же с Мотовиловым?

– Понимаешь, я его как-то опасался. Человек развитый, сильный и, как мне казалось, властолюбивый. Думаю, придёт в кружок и подчинит всех своей воле, а от этого ничего хорошего не жди.

– Говори громче.

– Но мы же на улице. Люди.

– Тогда помолчим. Грохот, ничего не слышно.

– Сейчас выйдем на окраину. Смотри, снег-то перестал. Маловато выпало, размесили его здесь. А по нашей улице уже на санях ездят – кругом всё бело. Аня, куда мы идём? Ты же промокла.

– Ничего, тепло. С тобой тепло.

Вскоре они оставили позади шумную освещённую улицу, миновали окраину и очутились на берегу озера Кабан. Оно уже замёрзло и белой равнинной лежало под снегом, только на самой середине чернела полая вода.

– Ну, заканчивай про своего Мотовилова, – сказала Аня, став на край обрывчика. Николай подошёл к ней поближе, сбил перчаткой снег с её котиковой шапки.

– Так вот, я его опасался. Ненавижу деспотизм. Деспотизм страшен не только в государстве, но и в кругу товарищей. Мне представлялось, что этот напористый студент вломится в наш кружок, станет учить и подавит живую мысль.

– Как ты с ним познакомился?

– Нам нужно было составить каталог, мой друг обратился за помощью к Чирикову, тот направил его к Мотовилову. Мотовилов захотел встретиться со мной. Встретились, и он предложил работать вместе.

Я не согласился, но сказал, что посоветуюсь с товарищами. Посоветовались и решили отказать. И сегодня я долго упирался. Потом мы как-то неожиданно разговорились. Он оказался хорошим человеком. Искренним, бесхитростным. И толковым.

– Не ошибаешься?

– Нет, не ошибаюсь. Мне кажется, с ним у нас начнётся новая жизнь в кружке.

– Да, разрастётся твой кружок. Что ты будешь делать, когда вас наберётся слишком много?

– Есть у меня замысел… Но об этом говорить рано.

– Ладно уж, не говори. Я же чужая.

– Не обижайся, скоро и ты будешь наша. Я верю тебе, но другие-то ещё не знают тебя. Постепенно как-нибудь войдёшь в наш круг. Подожди.

– Подожду, пока в институте. Смотри – светлее становится. – Аня запрокинула голову. – О, луна выползает!

Николай глянул в небо. Между туч зияла глубокая прогалина, и к этой прогалине быстро подвигалось белое круглое пятно. Потом оно выкатилось из облаков сияющим диском.

– Ну вот, всё вышло по-настоящему, – сказала Аня. – Свидание, луна. Под луной мы с тобой ещё не встречались. – Она повернулась к нему и поцеловала. Потом отвела его голову и пристально посмотрела в глаза. – Коля, почему у тебя всегда такая грустная улыбка? Даже тогда, когда ты радуешься?.. Я боюсь на тебя.

– Не бойся, я крепкий.

– Да, ты крепкий. Небольшой, но крепкий. Ты ещё вырастешь?

– Нет, пожалуй, не вырасту. Отец у меня не выше, и мать не из рослых.

– Когда-нибудь я их узнаю. Правда?

– Конечно.

Она взяла его под руку и повела по берегу, по мягкому, сырому снегу, из-под которого высовывались редкие обломанные стебли какой-то дудчатой травы.

– Пойдём, посмотрим то место, где сидели. Ты помнишь тот день?

– Помню. Конец августа, запах полыни, солнце, голубая вода. Мы мечтали о море, и ты говорила, что обязательно увидим его, настоящее море. Я всё помню, каждую нашу минуту.

– А где мы сидели? Покажи.

– Вон там, на бугорке, у той ивы.

Они подошли к старой одинокой раките. Тогда, в конце августа, она склонялась к воде жухлой, но ещё зелёной листвой, а сейчас над снегом торчали её кривые чахлые сучья.

– Как грустно смотреть на прошлое, – сказала Аня. – Когда-нибудь мы, старенькие, пройдём с тобой по местам нашей молодости и всё вспомним. Ой, даже сейчас хочется плакать. Может, лучше не оглядываться? Идём.

Они повернулись и пошли обратно по своим следам. Николай хорошо видел при луне отчётливые отпечатки её бот на сырой пороше и думал, что и это нот запомнится навсегда, как запомнился запах августовской полыни.

– А снег этот растает, – сказала Аня.

– Тебе не холодно?

– Нет, я согрелась. Мне там было холодно, у гостиницы.

– А всё-таки дождалась, но ушла.

– Я всегда тебя буду ждать до конца.

10

Нет, она, конечно, осталась верной своим словам.

И ничего страшного с ней не случилось. Кто-то, может, тот же Гутман (откуда он всё-таки взялся?), выхлопотал ей свободу, её выпустили из казанской тюрьмы, но отправили под гласный надзор в Царицын, и она там ждёт, а не пишет только потому, что не хочет, чтоб в её интимные письма заглядывали полицейские и тюремные чиновники. Она ждёт, иначе и быть не может, и нечего было падать духом. Всё идёт к лучшему. Вчера на прогулке, спасибо доброму надзирателю, удалось увидеться (Ягодкина не выпустили) с Масловым. Друг здоров и даже весел, и встреча с ним подняла настроение – снова захотелось жить и работать. Да, теперь можно приняться за работу, начатую в Ключищах. Казанские экономические заметки, написанные в губернской тюрьме, лежат в сохранности в здешнем цейхгаузе, и есть надежда, что их выдадут. В камере появились книги и бумага. Теперь бы побольше свободного времени, а его отнимает вот эта чертовщина.

Николай сидел на табуретке, клеил папиросные коробки и клал их в стопу на стол. Надо было торопиться, чтоб закончить урок до прогулки. В коридоре сегодня дежурил старый службист, прогулка не обещала встречи с друзьями, зато сулила настоящее весеннее солнце: на чёрном полу лежал квадрат света, такой отчётливый и ясный, какого ещё не приходилось здесь видеть.

Он склеил последнюю коробку и стал переносить стопы в угол камеры, где за неделю вырос целый штабель его изделий. Сегодня суббота, вечером придёт мастер-надзиратель, он примет работу, и в камере станет свободнее. Что-то долго не выводят на прогулку. Ага, по лестнице, слышно, поднимается коридорный надзиратель. Сейчас он пройдёт по балкону к последней камере и оттуда начнёт открывать двери – все подряд, пропустит только две из трёх, за которыми сидят политические. Кому же сегодня выпадет гулять с этой партией? Ягодкину, соседу или ему, Николаю?

Он приникает к закрытому дверному окошку и слушает. Надзиратель неторопливо проходит мимо, удаляется в конец балкона и начинает открывать камеры – первую, вторую, третью… Камера Ягодкина – пятая от края. Надзиратель, судя по шагам, минует её, оставляя запертой. Значит, выходить в этой очереди теперь уже одному из двоих политических. Лязг открываемых дверей приближается. Соседнюю камеру надзиратель пропускает. Николай берёт с вешалки шапку и шинель, снова поворачивается к двери, и она распахивается перед ним. Мимо идут уголовные арестанты. Николай пережидает, потом выходит на балкон, останавливается и смотрит через железные перила вниз, но голова теперь не кружится, как закружилась полтора месяца назад, когда он однажды подумал о прыжке.

– Эй, чего там остановился? – кричит снизу старший надзиратель, который стоит на перекрёстке коридоров и видит все четыре яруса во всех четырёх отделениях. – Шагай, шагай!

Николай улыбнулся и быстро пошёл по балкону. Уголовные уже спускались с длинной прямой лестницы на пол. Они были все серы, но сзади шагал человек в чёрном пальто. Политический! Откуда он взялся? Перевели из другого отделения? Не казанец ли? Николай сбежал с лестницы и догнал у выхода вереницу. Она длинной гусеницей выползла во двор, потянулась к устланной плитняком прогулочной площадке. Человек в ветхом чёрном пальто и ссевшей беличьей шапке понуро брёл впереди Николая, глядя под ноги. Ему не надо было ничего: ни свежего воздуха, ни этого мартовского солнца, ни запаха тающего снега. Он ничего не чувствовал и ни на что не смотрел, занятый думой. Шея у него была тонкая, с глубокой впадинкой между косицами. По этой шее Николай и узнал его, а потом припомнил и шапку, когда-то пышную, мягкую. Несомненно, это был Санин.

Николай, когда вереница стала кружить по площадке, подошёл к другу почти вплотную.

– Алёша, – сказал он. Санин не услышал его.

– Аспадин, не налазьте! – сказал усатый надзиратель (надзирателей было трое, и они стояли по сторонам площадки).

Николай приотстал немного, но, когда удалился от старого служаки, снова приблизился к Санину.

– Алексей, – сказал он громче. Тот не услышал его и на этот раз. Не оглох ли?

Обошли кругом площадки и опять поравнялись с длинноусым надзирателем.

– Прошка, держи дистанцию! – сказал служака. Прошка, маленький мужичок, шагавший впереди

Санина, повернул голову.

– Чего?

– Держи, говорю, дистанцию! Не понимаешь, скотина?

Николая будто огнём изнутри обожгло.

– Слушайте, – сказал он, оглянувшись, – кто вам дал право оскорблять человека?

– Какого человека? Это вор. Прошка, чего плетёшься, как паршивая овца.

– Прекратите! – крикнул Николай, остановившись. – Мы вызовем прокурора.

– Это ещё что? – заорал надзиратель. – Я покричу вам! Марш! Не останавливаться!

Николай шагнул вперёд и тут увидел в лицо стоявшего Санина. И замотал головой.

– Мы незнакомы, – шепнул он. – Иди, иди.

Санин повернулся и догнал Прошку. Николай не отстал, конечно.

– Не оглядывайся, Алёша, – сказал он. – И говори тихо. Давно в нашем отделении?

– Вчера перевели. – Санин опять смотрел себе под ноги, но теперь уже нарочно.

– Как здоровье? – спросил Николай.

– Сносно. Письмо от Кати получил?

– Получил. Позавчера. Завтра воскресенье – отвечу.

– Давай, давай. Напиши, что я чувствую себя хорошо. Мне не верит. Будь с ней откровенным. Это настоящий человек. Встретишься – узнаешь.

– Думаешь, встретимся?

– Обязательно.

Они подходили к молодому надзирателю. Тот отвернулся: говорите, мол, говорите.

– Общину свою не забросил? – спросил Санин. – Работаешь?

– Начинаю. Книги кое-какие есть, бумаги дали.

– Рад за тебя.

– Вчера виделся с Масловым. Помог один добрый человек. Надзиратель.

– Потише.

– Тебе слышно?

– Очень хорошо.

– А я напугался. Думал, ты оглох. Иду за тобой, окликаю – никак не отзываешься.

– Я забылся.

– Как всегда. Вспоминаю твою рассеянность.

Они подходили ко второму молодому надзирателю.

Этот совсем не смотрел на площадку, стоял к ней спиной, доставал из кармана шинели какие-то крошки и бросал их воробьям, кучкой собравшимся на проталинке.

– Весна, Алёша, – сказал Николай. – Взгляни на крышу. Снег плавится. Блестит, как слюда. Играют выси ледяные с лазурью неба огневой.

– Пушкин?

– Дружище, ты всё такой же. Раз стихи – значит, Пушкин.

– А в тебе всё прогрессирует эстетство? Смотри, добром это не кончится.

– Сухарь.

– Ладно, не лайся. Скажи: как Маслов?

– Подожди, пройдём моржа.

Длинноусый служака встретил Николая угрожающим взглядом. Но Федосеев не дрогнул, не отвёл взгляда.

– Будете объясняться прокурору, – сказал он, поравнявшись. – Мы так не оставим.

– Шагай, шагай.

Николай оглянулся,

– Как вы сказали?

– Шагайте.

– То-то же.

– Не связывайся, – сказал Санин.

– Нет, мы будем их учить. Хватит, потерпели. В одиночку с ними трудно было воевать. Теперь мы должны объединиться. Надо бороться. Не так уж долго нам сидеть, а свобода – это борьба. Давайте готовиться.

– Тише.

– Не бойся, эти не слушают.

– Как Маслов?

– Молодцом. Сдаваться не думает. Много читает. Пишет стихи.

– Тоже мне поэт! Не найдёт, чем заняться? Язык бы какой-нибудь учил.

– Алексей, Анну сестра твоя знала?

– Едва ли. А что?

– Понимаешь, не могу понять, что с ней случилось.

– С кем?

– Да с Анной.

– Сидит, очевидно, в Казани.

– Нет, она в Царицыне.

– В тюрьме?

– Не знаю. Скорее всего под гласным надзором. Ничего не пишет. Может, вышла замуж?

– Не выдумывай. Помнишь, как она металась, когда была на поруках? Донимала казанское начальство, хотела с тобой обвенчаться. Никуда она не денется. Будете вместе. А вообще-то, нам лучше не жениться. С женщинами одна морока. Даже с умными. Разве не Анна нас подвела?

– Что? Что ты сказал? Алексей, чтоб я больше этого не слышал. В чём её вина? Написала товарищу письмо? А мы не писали? А ты из своих подлиповских лесов не писал?

– Я писал вам, надёжным.

– А она кому? Гангардту? Она писала тоже надёжному. Дмитрий Матвеев был в нашем кружке. Проверенный человек. Разве она знала, что его загребут по этому цюрихскому делу?

– Ну хорошо, не будем. Вон твой морж навострил уши.

Они замолчали, и сразу стал слышен глухой топот множества ног, обутых в коты. Вереница, изогнувшись на углу, двигалась в ту сторону, где стоял длинноусый. Служака внезапно повернулся и отошёл от края площадки.

– Видел? – сказал Николай. – Он отступает.

– Поздравляю, – сказал Алексей. – Чертовски хочется посмотреть на тебя.

– И мне тоже.

– Разреши оглянуться.

– Ни в коем случае. На балконе осмотримся.

– Ты стал жестоким.

– Не чувствую и в тебе мягкости.

– Я таким и был.

– Молчим. Он слушает. Поговорим на балконе.

Вскоре прогулка кончилась. Вереница вползла в корпус. На лестнице, когда хвост её подтянулся до середины, Николай почти вплотную приблизился к Санину.

– Мы можем переписываться, – сказал он, – и перестукиваться. Азбуку декабристов знаешь?

– Знаю.

– Стучи соседу – передадут. Вместе нас на прогулку едва ли будут пускать. Сегодня морж ошибся.

На балконе Санин обернулся.

– О брат, – сказал он, – ты стал гораздо старше.

– Мне уже двадцать, – сказал Николай. – А ты почти не изменился.

Они обнялись.

– Эй, вы там! – закричал внизу надзиратель. – Марш по камерам!

11

Итак, ещё с одним удалось свидеться. Посчастливилось. Да, встречи со старыми друзьями – это счастье. Эх, казанцы, сойтись бы сейчас всем вместе! Нет, всем никогда не собраться. Многих уж нет в Казани. Одни сидят, другие успели бежать за границу, третьих правительство загнало в глухие губернии. Так что и не разыскать друг друга. Но кое-кого можно всё-таки найти. Мотовилов, наверно, до сих пор отбывает ссылку в Пензе. Вот бы с кем встретиться! Коротка была дружба с ним, но вся она, как и время, проведённое с Анной, осталась в памяти живее живого.

Долго тогда пришлось толковать с товарищами, чтобы убедить их, что это как раз тот человек, который нужен кружку. Разговор длился больше часа и не совсем ещё закончился, кто-то ещё возражал, когда дежуривший у входа паренёк впустил в комнату того, о ком говорили. Все сразу уставились на него, а кто-то даже привернул фитиль лампы, чтобы лучше рассмотреть пришельца. Мотовилов смутился, хотя ему, студенту третьего курса, нечего было тут стесняться: почти все эти смотревшие на него юноши были в куртках с серебряными гимназическими пуговицами.

Он снял поярковую шляпу, долго ощупывал красные уши и стоял у двери. Потом ему выдвинули стул, и он сел на него, скинув с плеч клетчатый плед.

– Можно в пальто? – сказал он. – У вас тут холодновато, а меня здорово прохватило, пока добежал. Мороз завернул к ночи-то.

С ним никто не заговорил, и от этого стало всем неловко. Мотовилов подумал, что ему опять отказали, и недоуменно глянул на того, кто его пригласил сюда. Николай обвёл товарищей взглядом, понял, что никто больше не возражает, довольно улыбнулся и повернул голову к Мотовилову.

– Так мы согласны, – сказал он.

– Согласны? – Теперь и Мотовилов присмотрелся, с кем имеет дело, но его пристальный взгляд, переходящий с одного на другого, никого не смутил. – Что ж, – сказал он, – народ вы серьёзный, хотя и молодой. А где ваш товарищ, который приходил ко мне?

– Волков?

– Да, Волков.

– Его нет.

– Жалко. Через него ведь началось наше знакомство. Хотелось видеть его сегодня здесь. Толковый юноша. Дельный.

– Что, думаете назначить его своим помощником? – сказал Вершинин. Этот долговязый желчный гимназист всегда отличался несдержанностью. Сейчас он стоял, скрестив руки на груди, у голландской печи и заносчиво усмехался. – Думаете установить иерархию? Она осточертела нам в гимназии, а здесь мы все равны.

– Вершинин, – сказал Федосеев, – никакой иерархии нам не навязывают. Нам хотят только помочь. Так ведь, Николай Александрович?

– Нет, я просто хочу вместе с вами искать дорогу. Хотя Волков и говорил мне, что ваш кружок создан только для саморазвития, но вы, конечно, перешагнёте эту цель и найдёте свой путь, раз усомнились в народнической программе.

– О программах говорить ещё рано, – сказал Федосеев. – Сомнение вызывает у нас только каталог, который ходит по Казани. Он устарел.

– Попробуем составить новый, – сказал Мотовилов. – Я кое-что наметил.

– А ну, ну? – сказал Вершинин.

Мотовилов сунул руку под пальто и достал карманную, обрезанную тетрадку.

– Вот, послушайте, – сказал он. – Первым у меня тут идёт «Царь-Голод».

– Это не новинка, – перебили его. – Баха давно все прочитали.

– Прочитали? Я начал с этой книги потому, что она родилась здесь, в Казани. Её надо знать.

– Знаем, почтя наизусть выучили.

– Ага, даже так? Что ж, тогда можно на ней и не останавливаться. Вычёркиваем. В таком случае, первым пойдёт Миртов.

– «Исторические письма»?

– Нет, «Социальная революция и нравственность». Книга для Казани малознакомая. Достать можно в одной частной библиотеке.

– Эту не знаем. Надо включить.

– Да, оставить, оставить.

– Хорошо, оставим. Следующий – Флеровский,

«Положение рабочего класса в России». Будем знакомиться?

– Будем. Читайте дальше.

– Речь Бардиной и речь Алексеева на «Процессе пятидесяти». Это ходит в списках. Затем Бельтов, «Наши разногласия»…

Мотовилова больше не перебивали, и он называл всё новые и новые книги (некоторых не читал и Федосеев), говорил об их содержании, рассказывал, где и как их доставать: одни надо брать в казанских нелегальных библиотеках, другие будет доставлять Петербург, с которым есть уже тайные связи, третьи могут присылать знакомые из Женевы, где группа знаменитых эмигрантов издаёт труды, открывающие для России Маркса.

Николай не ошибся: как он и хотел, сегодняшний вечер ложился просекой к новой цели кружка.

Отчуждённость исчезала, гимназисты слушали студента всё внимательнее и доверчивее, подвигались с табуретками и стульями к нему поближе, а Вершинин, на которого больше не смотрели, оставил свою высокомерную позу, опустился у печки на корточки и притих. Все понимали, что только теперь начинается по-настоящему осмысленная работа кружка.

Разговор был в самом разгаре, когда гимназист, дежуривший у ворот, вошёл в комнату, откинул заиндевевший воротник полушубка и сказал:

– Там кто-то ходит.

– Где?

– На нашей улице. Я следил больше часа. Какой-то в белом нагольном тулупе. Зайдёт в переулок, постоит и опять выйдет. Надо, пожалуй, расходиться. – Дежуривший гимназист был и хозяином дома, потому что его бедные родители, чтобы сберечь лишний кусок хлеба, уехали на неделю к родне в Свияжск. – Отец меня загрызёт, если попадёмся. Расходиться надо.

– Да, расходимся, – сказал Николай.

Загремели стулья и табуретки. Гимназисты поднялись.

– Выходите через двор, задами, – сказал хозяин, а сам опять пошёл на улицу.

Николай, когда стали расходиться, придержал Мотовилова за руку.

– Останьтесь, поговорим, – сказал он и, наклонившись к лампе, дунул в стекло.

Они сели к столу и минуту молчали в темноте. За окнами слышались шаги по мёрзлому плотному снегу. Это молодой хозяин обходил с улицы свой двор. Вскоре он вернулся, запер ворота и дом на засовы, разделся, открыл комнату и в тусклом свете, упавшем сверху из прихожей, разглядел оставшихся.

– А, это вы? – сказал он. – Ничего, вдвоём-то можно. Не так опасно. Всё-таки не сборище. Тот ещё топчется за углом. Пускай помёрзнет, а мы посидим в тепле. – Он вынес из комнаты в прихожую стул, встал на него и снял висевшую под низким потолком лампу. – Будете уходить – скажете.

– Покидаешь нас? – сказал Николай.

– Пойду на кухню, почитаю. Там окно выходит во двор, света с улицы не видно. – Паренёк прикрыл дверь и удалился.

– Не хочет мешать, – сказал Мотовилов.

– Значит, будем читать Миртова?

– Начнём с Миртова. Но знаете что, тёзка? Читать – это ещё не всё. Надо изучать окружающее. Мы так зарываемся в книги, что и жизни не видим. Согласны?

– Да, пожалуй, вы правы. Пока в книгах только и живём. И настроение у ребят книжно-романтическое.

– Ну, это не совсем так. Настроение создают здесь студенты. Их мятежные разговоры. Но на одних разговорах далеко не уедешь. – Мотовилов завозился в темноте, заскрипел стулом – шарил, видимо, в карманах. – Вы курите? Нет? Хорошо, тяните до тюрьмы – там-то уж никуда не денетесь от этого спасительного яда. – Он чиркнул, закурил папиросу и, подняв горящую спичку, пристально посмотрел на Николая. – Бледны мы все, мало бываем на воздухе. Жить надо. Действовать.

– Вот об этом я и хотел поговорить с вами. Пора нам приступать к делу. Но ведь сначала надо найти его. И вот тут-то много неясного. Где наше место? Куда приложить силы?.. Знаете, отец хочет, чтобы я стал юристом.

– Сам, наверно, юрист?

– Судебный следователь.

– Чего же вам выбирать? Идите по его пути. Может быть, и меня пристроите, найдёте мне местечко где-нибудь в Петропавловской крепости. В каземате. Два-три удачных дознания – вот вам и карьера.

И будете жить-поживать, ловить в сети студентиков. – Мотовилов уже ходил по комнате, и огонёк папиросы блуждал в темноте, то разгораясь, то потухая. – Шучу, шучу. Есть в России немало порядочных юристов. Есть знаменитый Плевако. Есть Кони, оправдавший Веру Засулич. Заканчивайте-ка свою гимназию и поступайте в университет. К слову, брат Александра Ульянова поступил на юридический.

– Вы познакомились?

– Нет, видел его один мой приятель. В нелегальной студенческой столовой. Опрятный, говорит, безукоризненно чистый, форма с иголочки. Очень сосредоточенный. Обедал, читал газету, ни с кем не говорил. Потом пошёл в соседнюю жилую комнату и сел за шахматы.

– Неплохо бы с ним познакомиться. Говорите, он на юридическом? А я хочу на медицинский.

– Приветствую. Врачи России нужны.

– Да, но до врачебной практики ещё далеко. И она не может стать делом всей жизни. Ни в какой профессии нет настоящей пользы, если страна парализована бесправием.

Они оба, как тогда у Николая, сновали по комнате, по теперь не видели друг друга, и каждый мог следить за движением другого только по голосу.

– Дружище, – сказал Мотовилов где-то в углу, – Россия не парализована. Она корчится в судорогах, мечется в бреду, но не парализована. Встанет она, обязательно встанет.

– Встанет или восстанет.

– Встанет, восставши.

– Но для того, чтобы она восстала и встала, каждый из нас должен что-то делать.

– А дело своё вы уже нашли, только надо связать его с жизнью. Книги могут завести бог знает куда, если не держаться за землю. Давайте изучать самое действительность, нашу, русскую действительность. Казанскую. Именно казанскую. Чёрт возьми, мы ничего вокруг себя не видим. Свой город мы знаем не лучше, чем какой-нибудь Сидней. Что мы можем сказать о казанских рабочих? Как живут кожевники Алафузова или мыловары Крестовникова? Чего они хотят? Способны ли они протестовать? Ничего мы не знаем, ничего не видим. Бурлим в своих кругах, сшибаемся лбами, спорим, кричим, а что толку от нашего крика? Идёмте. Чего мы здесь топчемся в темноте?

Паренёк-хозяин выпустил их за ворота и снова заперся на засовы. Они огляделись и пошли вдоль палисадников, придавленных сугробами, к центру города. По светлой, лунной улице тянулся со стороны Сибирского тракта запоздалый обоз, нагруженный мёрзлыми сырыми кожами. Закуржавевшие (потому все белые) лошади устало тащили сани с громоздкой кладью, и спрессованный снег пронзительно и тягуче визжал под железными подрезами. Извозчики, кто в собачьей дохе, кто в тулупе, а кто, помоложе, в полушубке, шагали сбоку возов, перекликались, громко переговаривались:

– Тимоха!

– Оу!

– Котелок-от у тебя?

– Нет, у Архипа.

– Архип! Котёл не потерял?

– Куда он денется? Вот, в передке. Привязан.

– Счас бы мёрзлых пельмешков в кипяток.

– Ишь, губа не дура! А по косушке не хошь?

– Не худо бы погреться.

Мотовилов и Федосеев шли рядом с обозом, прислушивались. Визжали сани, скрипела промёрзшая упряжь, но это не заглушало говора извозчиков.

– На постоялом, поди, и прилечь негде.

– Знамо, всё забито теперича.

– У порога придётся прикорнуть, мужички.

– Да, незавидная у них жизнь, – сказал Мотовилов. – Но будет ещё хуже. Это ведь крестьяне. Наделами не могут прокормиться, прирабатывают на извозе, а вот пройдёт в Казань железная дорога – волком завоют.

– Хлынут к нам, в город, – сказал Николай.

– В городе и без них полно нищих.

– Да, все ночлежки забиты. Особенно Марусовка. Зайдёшь – некуда ступить. Теснота, духота, смрад. Полуголые люди.

– Многие из деревни. Община рушится, мужики уходят с земли. Вот вам процесс, который стоило бы изучить. Беритесь. Материал под боком. В ночлежках, на постоялых дворах, в рабочих казармах. – Мотовилов натянул на ухо шляпу, укутался пледом и прибавил шагу.

Они стали обгонять подводы, но уличная дорога пошла под гору, мужики повспрыгивали на отводы розвальней и, стоя сбоку возов, принялись стегать лошадей, те затрусили, потом, понуждаемые бичами, неохотно побежали вскачь, обоз обогнал и через минуту скрылся внизу. Улица стала пустынной, точно всё тут вымерзло, не осталось ничего живого. Но вскоре издали показались два человека.

– Тоже какие-то полуночники, – заметил Мотовилов.

– Студенты, наверно, – сказал Федосеев. – Кому же ещё не спать в эту пору? Березинцы.

– Почему обязательно березинцы? Кружков в Казани много.

Тех, идущих снизу навстречу, тоже подгонял мороз, и они быстро приближались. Воротники у них были подняты, а шапки надвинуты до глаз, и Николай узнал прохожих только тогда, когда они подошли совсем вплотную. Это были знакомые реалисты – Лалаянц и Григорьев.

– Исаак, Миша! Вот неожиданность! Куда вы пропали?

– Это вы, дорогой, пропали, – сказал Лалаянц. – Мы вас даже разыскивали, приходили в гимназию – не нашли.

– Никуда я не исчезал, из гимназии пока не выбыл. Откуда в такой поздний час?

Григорьев усмехнулся:

– Откуда? А вам обязательно надо знать? Мм водь тоже можем иметь тайну.

– А, все помните тот день? Ребята, ничего я тогда не скрывал.

– Ладно, оставим, – сказал Исаак. – Но сошлись пути.

– Сойдутся, Исаак, сойдутся. Давайте больше не теряться.

Мотовилов стоял в сторонке, кутался в плед и натягивал шляпу то на одно ухо, то на другое. Федосеев повернулся к нему.

– Николай Александрович, познакомьтесь, это мои хорошие друзья.

Студент пожал реалистам руки, но в разговор по-чему-то не вступил.

Лалаянц повернулся к Николаю.

– Хозяин-то наш сбежал, – сказал он. – Слышали?

– Да, знаю, что он уехал куда-то со всей семьёй.

– И больше ничего не знаете?

– Ничего.

– О, тогда я ошеломлю вас. Мотя покончил с собой.

– Не может быть!

– Да, да, покончил. Этого и надо было ждать. Всегда ходил мрачный, ни с кем в реалке не говорил. Знал о делах своего папаши и мучился. Может, и Лизу постигнет такая же участь. И останется седой «клубист» один. Уйдёт от него и жена-краса-вица.

– Нет, жена-то не оставит его. Они необходимы друг другу. На новом месте она найдёт себе другого полковника, и тот пристроит мужа.

– Это верно.

Мотовилову было уже невмоготу стоять на холода, и он, хватаясь за уши, пошёл от компании.

– Ну ладно, – сказал Лалаянц, – не будем морозить вашего товарища. Сойдёмся как-нибудь и поговорим обстоятельнее.

– Обязательно. До встречи, друзья.

Николай догнал Мотовилова.

– Не обморозились? Наденьте мою шапку.

– Спасибо, не стоит, недалеко до жилья.

– Понравились вам реалисты?

– Что ж, ничего ребята. Этот, смуглый, на цыгана смахивает.

– Исаак-то? Армянин. Знаете что? Набирается много стоящих, надёжных людей. Есть хорошие знакомые и в университете, и в вашем институте. Есть толковые девушки в повивальном. Есть очень интересный булочник, Пешков. И вот эти реалисты. Надо их собрать. Будет у нас второй кружок. Потом, может быть, удастся сколотить и третий, а три кружка – это уже дело серьёзное.

Они дошли до Рыбнорядской площади и остановились, потому что студенту надо было свернуть тут в Собачий переулок.

– Вот что, дорогой друг, – сказал Мотовилов. – Всё идёт хорошо. Очень хорошо. Ваш кружок представляется мне зародышем революционной организации. Надо подумать о программе. Но поговорим об этом в другой раз. Я в самом деле здорово промёрз. Давайте-ка добираться поскорее до тепла. Счастливо.

Николай пересёк пустую площадь и пошёл по Большой Проломной. Месяц назад снежным сырым вечером он проходил по этой улице с Аней. Пройтись бы с ней сейчас по этому гулкому каменному коридору, в котором звонко отдаётся каждый шаг и утрамбованный сухой снег не скрипит, а поёт под твёрдыми подошвами. Висят молочно-белые фонари, совсем ненужные в такую ясную ночь. Вверху, как сказочное будущее, как неразгаданное счастье человечества, мерцает звёздная бесконечность. Россия, кому же суждено разгадать и взять в руки твою судьбу? Скорее всего поколению, только вступающему в борьбу. «Народной воле», поднявшей взрывами волну героизма, минувшей весной был нанесён последний и смертельный удар, и нынешние юноши, воспламенённые отвагой своих предшественников, но разуверившиеся в силе террора, пойдут другой дорогой.

Запах мороза отдаёт арбузом, воздух звенит, отражая серебряные звуки шагов. Шла бы рядом Аня в своей тёплой беличьей шубке и меховых ботах, можно было бы ходить по улицам до утра, но она, конечно, спит, и арбузный запах этой ночи для неё навсегда потерян. Как жаль, что и сам сейчас ляжешь, и, поворочавшись, уснёшь, и этой ночи для тебя тоже не будет.

Света в доме нет. Значит, хозяйка спит.

Николай постучал в ставень и пошёл к воротам. Долго ждать ему не пришлось. Александра Семёновна встретила его в шинели мужа, торопливо наброшенной на плечи. Она пропустила его в калитку и, заперев её на засов, молча пошла сзади, и необычное её молчание встревожило Николая. Он обернулся.

– Что-нибудь случилось?

– Идите, идите, отогрейтесь. Я сейчас зайду и всё расскажу.

Он открыл свою комнату, бросился к столу, нащупал ручку ящика, выдвинул его, нашёл спички и зажёг лампу. И сразу заметил, что книги лежат не в том порядке, в каком он их оставил. Ага, наставнички пожаловали и сюда. Хорошо, что всю «крамолу» он отнёс позавчера к другу. Придётся опять менять квартиру. О, что он наделал! Почему не сказал Александре Семёновне, чтоб она назвалась его тёткой! Забыл, совсем забыл. Ну и конспиратор! Теперь добра не жди. Наставники раздуют дело.

Александра Семёновна вошла в комнату и присела на край диванчика. На плечах её вместо военной шинели была сейчас тёплая красная шаль. Николай посмотрел на эту добрую перепуганную женщину, и ему до боли стало жалко её. О том, что теперь свалится на него самого, он уже не думал. Александра Семёновна дрожала. Руки у неё были под шалью, которой она всё туже обтягивала плечи.

– Успокойтесь, – сказал Николай. – Обыскивали?