Текст книги "Вальдшнепы над тюрьмой. Повесть о Николае Федосееве"

Автор книги: Алексей Шеметов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

17

Накануне собрались друзья, Николай завёл разговор о новом экономическом учении, просидел с ними до двух часов ночи, а проводив их, долго читал Златовратского и уснул только на рассвете.

Спросонок натягивая на себя сбившееся одеяло, он почувствовал, что оно горячее, и прыжком соскочил с дивана. Чёрт возьми, проспал, припекло солнце! Хотел утром закончить реферат по книжке Каутского, и вот тебе на – одиннадцатый час. Надо было попросить хозяина, чтоб разбудил. О этот хозяин! Мало того, что бесплатно отдал свою комнату, так ещё ходит мимо неё на цыпочках. Ишь, ушёл куда-то, ничем не стукнув, не брякнув, и, наверно, матери наказал не тревожить.

Николай пошёл умыться. Хозяйки не было, он не встретился с ней на кухне и, слава богу, избавился от её настойчивого приглашения к чаю. Всем хорош тихий домик, и жить в нём было бы расчудесно, если бы друг-хозяин и его мать не стесняли своей беспредельной заботой. Совестно пользоваться безвозмездными услугами. Вот, пожалуйста, всё приготовлено. С туалетной полочки убран обмылок, вместо него лежит свежая, с отчётливым российским гербом, печатка лучшего казанского мыла с завода Крестовикова. С гвоздика снято старое, ещё из Нолинска, махровое полотенце и повешено новое, льняное, с фабрики Алафузова.

Умывшись, он идёт в свою комнатушку, торопливо собирается и выходит из дома, замкнув его и положив ключ на притолоку.

Сияют, отражая солнце, весенние лужи. Николай щурится, застёгивает на ходу гимназическую шинель, выбирается из грязного переулка на улицу, по булыжной мостовой которой с треском и цокотом несутся выездные экипажи. Сегодня воскресенье, можно и отдохнуть, и не надо досадовать, что пропало утро. Хоть на один день отвлечься от книг, от работы и поиска уроков. В двенадцать – встреча с Аней. Вторая условленная встреча. Уже весна. Ей радуются все люди, идущие по кирпичным панелям. Даже нищие в лохмотьях, тянущиеся к своим норам с полными котомками (праздник ведь), сегодня не так печальны. Даже городовой в чёрной шинели растерял всю строгость и улыбается, как обыкновенный добрый человек, и ни шашка его, ни чёрная шинель, ни красные погоны никого не отпугивают.

Улица переламывается, передний её конец падает под гору и соединяется там с центром города. Красные, синие, зелёные и коричневые крыши, недавно очищенные от снега и ещё не запылённые, создают яркую мозаику, и в этой красочной пестроте кое-где сияют золотые купола. Виднеется белое здание университета – туда скоро подойдёт Аня, и надо поспешить.

Вышло не так, как осенью. Теперь ждать пришлось ему. Он ходил взад и вперёд вдоль многоколонного здания, притихшего, опустевшего на праздник, и вспоминал, как вот тут толпились зимой полицейские, и с грустью думал об исключённых студентах, разбросанных по глухим губерниям.

Аня появилась внезапно.

– А я долго смотрела на тебя из-за колонны, – сказала она. – Ты даже и не ждал, нисколько не волновался. О чём так задумался?

– Вспомнились друзья. Те, кого уж больше не встретить.

– Да, это горько. Но хоть сейчас-то улыбнись. Вот так. Что будем делать?

– Давай побродим по улицам.

– Мы с тобой ни разу не завтракали, не обедали, не ужинали вместе. Может быть, зайдём куда-нибудь?

Он к этому не готовился, и денег у него было всего тридцать копеек. Правда, он носил с собой кассу Верхне-Волжского землячества, но посягнуть на неё не мог ни в коем случае.

– Куда же мы зайдём? – сказал он.

– Вот под горкой – молочная.

– Молочная? В молочную можно.

– А в ресторан? Милый, я же знаю, как ты живёшь. Деньги у меня есть. Мы можем зайти даже в ресторан, но туда я не хочу. Хочется просто немножко поесть. С тобой. Идём.

Она прижималась к его локтю, а свободной рукой, откинув полу бурнуса, придерживала платье, чтобы оно не задевало за панель. Они свернули на Университетскую, потом спустились коротким проулком под горку.

В молочной они взяли горячих кренделей, топлёного молока и сели в угол за столик.

– Чудесно! – сказала Аня. – Мы всегда можем приходить сюда завтракать. Нет, днём я в институте, далеко, давай забегать сюда вечерком. Хорошо? Голодаешь, наверно?

– У меня же есть уроки.

– Не скрытничай. Знаю, что дают тебе эта уроки. Кефира не хочешь?

– Не хочу.

– Коля, вон какие-то реалисты. Глаз с тебя не сводят.

Николай обернулся – на него смотрели, улыбаясь, Исаак Лалаянц и Миша Григорьев. Они подзывали его жестами к себе.

– Извини, Аня, я на минутку, – сказал Николай.

Он поднялся и подошёл к реалистам. Исаак вскочил со стула и обнял его.

– Друг мой, брат мой, усталый, страдающий брат! Ну, как вы? Присядьте.

Миша не кинулся обнимать, только привстал и спокойно пожал руку.

– Рассказывайте, – сказал Лалаянц. – Давно не виделись. Гимназию, наверно, уже забыли? А мы вот всё ещё тянем лямку в своём училище. К экстерну не готовитесь?

– Некогда, Исаак.

– Понимаю. Ваша работа стоит того, чтоб отказаться от университета.

– Ну, а как вы? Нашли, к чему приложить силы?

– Конечно, нашли, – сказал Григорьев. – Может быть, не совсем то, что искали, но что поделаешь, если опытные товарищи не хотят помочь. Пойдём своей дорогой.

– Ладно, Миша, не будем вспоминать старые обиды, – сказал Исаак. – И не будем пока делить дороги. Ещё сойдёмся.

– Друзья, близится лето, – сказал Николай. – Многие разъедутся. И студенты, и гимназисты, и реалисты – все разбредутся. Соберутся осенью – тогда и пойдёт настоящая работа. Надеюсь, будущая зима окончательно нас объединит.

– Вас, кажется, ждут? – сказал Исаак. – Родственница?

– Нет, просто знакомая.

– Не задерживаем. Всех благ, дружище.

Николай вернулся к Ане.

– И этих готовишь в кружок? – сказала она.

– Нет, эти уже вступили. Недавно. Понимаешь, в нашем кружке, а ещё не знают, что с нами. Они в ноной группе.

– Всех принимаете, только я остаюсь в стороне.

– Ты знаешь о наших делах больше, чем кто-либо.

– Да, но ты прячешь меня от своих друзей. Смотри, как бы это не кончилось плохо.

– Сбежишь? Однажды я уже подумал, что ты сбежала.

– Когда?

– В декабре, когда ты уехала в Астрахань. Тут как раз студентов высылали, и мне показалось, что ты бросилась за Митей Матвеевым.

– Что ж ты ничего не сказал мне, когда я вернулась?

– Неловко было признаться.

– А ты неплохой психолог. Если бы Митя предложил, я пошла бы за ним. В беде от человека невозможно отвернуться.

– Хорошо, я постараюсь поскорее лопасть в беду.

– Не выдумывай. Ты и так получил своё. Уже заказан.

– Это, Аня, цветочки.

Реалисты покинули свой столик. Исаак, оглянувшись в дверях, помахал рукой Николаю.

– Хороший парень, – сказал Николай. – Когда-то мы с ним жили на одной квартире.

– А этот, розовенький, его друг?

– Да, вместе учатся.

– Значит, они пришли к вам и даже не знают, что завёл их ты?

– Не знают. Я посоветовал познакомиться с ними руководителю нового кружка. Учимся конспирации. Пойдём?

– Да, теперь можно и побродить.

Побродить спокойно, однако, им не удалось. Только вышли на улицу – столкнулись с Ягодкиным, и он отозвал Николая в сторону.

– Знаешь, меня заинтересовала жизнь Ипполита Мышкина. Не сможешь ли достать стенографический отчёт по «Большому процессу»?

– Печатный? Его ведь уничтожили в том же году. Речь Мышкина переполошила правительство, и судебный отчёт сожгли. Сразу, как только он вышел из печати.

– Говорят, есть гектографический экземпляр. Здесь, в Казани.

– Попытаемся разыскать. – Николай видел, как удалялась Аня, которую он мог потерять в текущей толпе. – Разыщем, Костя, разыщем. Через недельку забегу к вам в институт.

Он догнал Аню и взял её под руку.

– Тебя это не раздражает? – сказал он.

– Что?

– То, что меня отзывают.

– Приходится мириться, раз у тебя такие связи,

– Да, связи разрастаются. Надо приводить их в порядок, в действие. Подобралось много людей, и все ждут настоящего дела. Осенью развернёмся. Будет у нас кружков десять, возможно, и больше. И ты войдёшь в самый центр организации. А пока занимайся с девицами. Готовь их к подступу. Знакомь с Марксом. Кстати, с Соней говорила?

– Говорила.

– И как она?

– Будет с нами.

– А её подруга, Поля?

– С той пока не сходимся.

Николай засунул левую руку в карман шипели и нащупал там крохотную хрупкую палочку. Вынул её. Это был обломок крапивного стебля.

– Вот, осталось на память, – сказал Николай и хотел показать эту случайно сохранившуюся грустную реликвию Ане, но кто-то схватил его сзади за локоть. Он оглянулся и увидел смеющегося Плетнёва.

– Гурий! Ты откуда? Выпустили?

– Толкотня, отойдёмте вон туда, – сказал Плетнёв.

Все трое зашли в какой-то закоулочек, но Аня, чтобы не мешать друзьям, отделилась от них, стала в сторонке.

Гурий был в старенькой куртке, а шапку ему заменяли густые волосы, чёрными крыльями падающие на уши. Худой, но неизменно весёлый, он казался удивительно прочным, не поддающимся никаким мялкам. Николай последний раз видел его в лавке Деренкова, много воды утекло с тех пор, многих студентов унесло, а этот всё-таки остался в Казани.

– Ну, выпутался? – спросил Николай.

– Выпутался. Никак не могут меня изгнать. Два раза загребали.

– Знаю. Услышал как-то, что освободили, и пошёл разыскивать в ночлежку, в Марусовку, а там смеются – опоздал, мол, голубчик, опять прибрали. Заинтересовал ты жандармов.

– Заботятся, знают, что жить негде. Зиму продержали в тепле, прокормили, теперь выпустили на подножный корм, скоро пойдёт зелень. А как ваши дела?

– Дела неплохие. Встретимся – поговорим,

– У Деренкова не бываешь?

– Давно не заглядывал. Ты мне очень нужен.

С типографией связь не потерял?

– Заходил вчера. Соглашаются взять на старую работу. Корректором.

– Хорошо. Есть интересная брошюра. «Политическая Россия». Надо её отпечатать.

– Подожди. Мой отчим скоро ляжет в больницу, переберусь в свой дом, вот тогда и займусь. В университет теперь не пустят, времени свободного будет достаточно.

Николай разжал пальцы и подбросил на ладони стебелёк, отломленный от крапивы на снежном Федоровском бугре.

– Гурий, ты, говорят, близко знаком с Пешковым.

– Да, хорошо знаком. Одно время он жил у меня под лестницей в Марусовке.

– Ещё не видел его?

– Не видел, но увижу. А что?

– Надо спасать пария. Он ведь стрелялся.

– Знаю.

– Нельзя допустить, чтоб второй раз пустил в себя пулю.

– Не пустит. Переболел.

– Мне всё не удаётся с ним встретиться.

– Как же ты хочешь спасать его?

– Надо дать ему работу. Нашу. Вот если б ты взял его печатать-то. А? Правда, пристрой.

– Это можно. Поскорее бы освободил отчим место. Дьявол, ненавидит меня насмерть.

К ним подошёл, точно из земли вырос, Сомов.

– Здравия желаем, господа, – сказал он. – На ловца и зверь бежит. Я вас ищу, Федосеев. Есть дело.

Гурий отступил.

– Уходишь? – сказал Николай.

– Но буду мешать. Будь здоров, старина.

Сомов взял Николая за плечо и легонько повернул его к улице.

– Ну, идёмте. Надо поговорить.

– Не могу, – сказал Николай, – я не один.

Сомов повернул голову, с иронией посмотрел на Аню, неприкаянно стоявшую поодаль.

– Сеньора, – сказал он, морщась, – отпустите вашего рыцаря.

Аня пожала плечами.

– Никуда я не пойду, господин Сомов, – сказал Николай.

– Вы мне позарез нужны. Очень важное дело. Понимаете?

– Минуту. – Николай подошёл к Ане, отвёл её подальше. – Что делать? У меня с ним нет ничего общего. Один раз только виделись. У Васильева.

– Коля, пойди с ним. Не станет же он так звать по пустяку. Может, и в самом деле что-то очень важное. Иди, я нисколько не обижаюсь.

Он проводил её до угла и отпустил и долго смотрел вслед, пока не затерялись в толпе её серый бурнус, её дымчатая шляпа.

Сомов новел его но той же улице, только в другую сторону.

– Я страшно хочу жрать, молодой человек. Зайдёмте вот в трактирчик, потом – ко мне. Я живу в Степаниевских номерах.

В тесном низком трактире, забитом до отказа, было негде приткнуться, но Сомов поговорил с половым, тот провёл в угол, за большую кубическую печь, и нашёл там место, вытащив из-за столика трёх опьяневших мастеровых.

– Спасибо, Мироныч, – сказал Сомов, усаживаясь, – Удобно, как в отдельном кабинете.

– Чего желаете? – спросил половой, убирая со стола.

– Сам знаешь, Мироныч. Чего-нибудь посытнее и подешевле.

– Есть щи с головизной, рубец.

– Вот и давай. На двоих.

– Я сыт, – сказал Николай.

– Войдёт ещё немного. Про запас.

– Нет, мне ничего не надо.

– Ну, как хотите.

Половой собрал грязную посуду, вытер стол и убежал.

– От еды, молодой человек, никогда не отказывайтесь, – сказал Сомов. – На том держимся. Сколько в облаках ни пари – жрать всё равно спустишься. Главное в жизни – это каждый вечер легко и обильно испражняться. Так говорит дидровский племянник Рамо. А чтобы испражняться, надо есть. – Он втянул в нос кухонный чад и, крякнув, потёр ладонями тупую короткую бороду. – Сытно пахнет. Люблю вот такие простенькие харчевни. В Париже, в Латинском квартале, у меня была хорошая знакомая. Содержательница съестной лавки. Дородная добрая нормандка. Как достану денег, сразу, чтоб не профурить, отдаю ей всё. Потом целый месяц хожу к ней есть. Случалось, и гостей приводил.

– Как вы попали в Париж?

– Ха, эмигрировал, конечно. Там, юноша, жилось мне неплохо.

– И всё-таки вернулись в Россию.

– Да, знал, что турнут в ссылку, и всё-таки вернулся. Наше место здесь. С русским народом. Я из дворян, из знатной семьи, но душа мужицкая.

Явился половой, и Сомов принялся за еду.

– Так о чём же вы хотели поговорить? – сказал Николай.

– Я, молодой человек, ценю талантливых людей. Вы, конечно, талант. Может, даже гений. Не брыкайтесь, мне со стороны виднее. Я… – Сомов засунул в рот слишком большой кусок хлеба и смолк. Торопливо жевал, торопливо хлебал щи, низко наклонившись к тарелке. Потом разогнулся, вытер рукой бороду. – Я, Федосеев, слежу за вами. Хорошо вы начинаете. Молодёжь липнет к вам. Кстати, Григорьева не вы увели от меня?

– Никого я не уводил.

– Это хуже. Попадёт к болтунам – испортят. А паренёк способный. Ходил всё ко мне и вдруг пропал. Подберите, если наткнётесь. Вы что, марксизм проповедуете? Не озирайтесь, не озирайтесь. Такой гул – никто не услышит. – Сомов опять приналёг на еду.

– У профессора не бываете? – спросил Николай.

– Нет, – сказал Сомов. – Мне там делать нечего. Тогда Каронина искал, потому и забрёл. – Он выхлебал щи и подвинул к себе другую тарелку. – Ах, хороший рубец! С душком. Я, как медведь, люблю мясную пищу с порочным запахом. – Быстро управившись с рубцом, он очистил кусочком хлеба и пальцем тарелку, кусочек съел, а палец облизнул и вытер о штаны. – Ну вот, теперь можно жить. Это хорошо, Федосеев, что тянете молодёжь к марксизму. Марксизм стоит того. Единственно серьёзная ныне социальная теория. Сейчас ей нечего противопоставить. Но я не всё приемлю в этой теории. Она стирает личность. Выкидывает из истории героя. Тут я протестую. Как ни крутите, а событиями правит герой. Вёз него ослепнем во тьме. Станем кротами. России нужен герой.

– Какой? Такой, какого кличет Михайловский?

– Хотя бы.

– Такие герои бессильны, как и сам Михайловский. Были подлинные герои, гиганты. Были настоящие Прометён. Желябов, Перовская, Халтурин, Мышкин, Ульянов. Что они изменили? Сгорели, а тьма и не дрогнула. Вернее, дрогнула, но тут же сомкнулась ещё плотнее.

– Да, стало ещё темнее. Л почему? Потому что не хватило Желябовых. Нужны были сотни таких. Сотни! Чтоб идти и идти один за другим.

– Сотни и были, и они шли друг за другом, и всех их прикончили.

– Ну и что же? Россия иссякла? Не даст больше ни одного героя?

– Герой есть. Растёт, поднимается.

– Всё ясно. Пролетариат. Дальше можете не говорить. Идёмте.

– Да, пошли.

Сомов, не поднимаясь со стула, снял со спинки своё затасканное рыжее пальто, положил его на колени и достал из кармана деньги. Пересчитал на ладони серебряные монеты и медяки, положил на стол два пятака, остальное опустил в карман.

– Дома ждёт голодная жена, – сказал он. – Достал вот целковый, занял, дня на два хватит. Ничего. Мы, как говорит племянник Рамо, богатеем всё время – и тогда, когда одним днём меньше остаётся жить, и тогда, когда одним экю больше бывает в кармане. Мироныч! Подойди-ка, братец, получи с нас.

На улице привязался, выпрашивая милостыни, высокий старик, страшно оборванный, с голыми коленями, тощий, смертельно жёлтый. Сомов, болезненно сморщась, отстранил его рукой, прошёл мимо, но не выдержал, оглянулся.

– А ведь он может сегодня подохнуть, – сказал он и, подозвав оборванца, дал ему три двугривенных. И долго шёл молча, опустив голову. Потом остановился, осмотрелся кругом. – Подождите-ка, молодой человек. Вон на углу лоточница, куплю жене пирожков.

Николай стоял на панели и смотрел, как этот толстячок, прикидывающийся циником и здоровяком, забыв свою роль, стариковской трусцой подбежал к лотку, суетливо пошарил в карманах, нашёл обрывок газеты, завернул пирожки и затрусил обратно, счастливо улыбаясь.

Сомов привёл Николая в свою комнату в Степаниевских номерах. Молодая сухонькая женщина ходила из угла в угол, качая на руках плачущего ребёнка.

– Знакомьтесь, – сказал Сомов. – Моя подруга. Дездемона. Она меня за муки полюбила, а я её – за состраданье к ним.

– Господи, я совсем замучилась, – сказала жена. – Ревёт и ревёт. Молока у меня не хватает. Денег достали?

– Достал. Только один целковый. Вот пирожков тебе горячих купил. Сам поел в трактире.

– Но зачем пирожки-то? Молока надо, молока. Ребёнок голодный.

– Матушка, ешь сама. «Ребёнок, ребёнок». Неизвестно ещё, что выйдет из этого ребёнка. Ему предстоит пройти естественный отбор. Садитесь, Федосеев. Вот сюда. Живём тесно и скудно. Угощать вас, конечно, нечем. Отказались в трактире – пеняйте на себя. Матушка, вот это уже сформировавшийся человек. Талант. Таких и надо поддерживать. А что наша дочка? Пусть сначала заявит о себе, а то едва появилась на свет – и сейчас же требует. Молока ей подай.

– Ой, как у вас язык-то поворачивается? – оказала жена. – Крошка ведь. Миленькая, совсем голодная. Как я её выхожу-то?

– Пусть знает, в какой мир пришла. Пусть сразу злобы накапливает на свою проклятую империю. Ну чего она раскричалась?

Ребёнок смолк, точно понял, что ничего своим криком не добьётся. Мать ещё покачала его на руках и положила на кровать. И сама присела возле.

Сомов взял со стола какой-то объёмистый том и хлопнул по нему рукой.

– Мой многолетний труд, – сказал он. – Исследую социальную психологию. Вот вы за Маркса берётесь. Но в первую очередь вам надо изучить нашего великого Сеченова. Это, брат ты мой, титан! Я считаю себя его учеником. Он и натолкнул меня своими трудами на эту вот работу. Пытаюсь увязать психологию с законами физики. Читать вам, понятно, не дам, а посмотреть – пожалуйста.

Николай взял тяжёлый том. Это была большая переплетённая рукопись. Угол первой страницы был исписан наискосок Михайловским. Знаменитый публицист умеренно похвалил работу, заметил, что маловато фактов, и подарил автору свою бесценную подпись. Николай листал рукопись, на некоторых страницах останавливался и читал. Потом он поднял голову и окинул взглядом комнатушку. Хозяйка куда-то вышла, а Сомов, скрестив руки, стоял у кровати, смотрел на укутанную тряпками дочку и… плакал. Николай положил на стол рукопись, поднялся.

– А, чёрт! – сказал Сомов и зашагал по комнате. – Не женитесь, Федосеев. Никогда. Нам нельзя жениться. Одному привольно. Где застанет ночь, там и переспишь, куда позовут, туда и идёшь. Попадёшь на завтрак, наешься поплотнее и можешь целый день спокойно мыслить. Что ещё надо? Я три десятка лет так жил, с самой юности. И вот к старости завяз. Поддался чувствам. Растрогался, как тот мавр. Хорошо ещё, что не ревную. К кому такую приревнуешь? Высохла, бедная. Молодая, а щепка щепкой. Работала у Алафузова. На льняной фабрике. Теперь ребёнок связал.

– Слушайте, – сказал Николай, – надо как-то вам помочь.

– Вы что, Крез?

– Я не Крез, но казначей Верхне-Волжского землячества. Поговорю с товарищами – поймут, выделят денег.

– Долгая песня. Девчонка не доживёт.

Николай выхватил из кармана шагреневый бумажник.

– Вот, возьмите. Двадцать рублей. Берите, берите. Я всё улажу. Поговорю завтра с нашим председателем, соберёт совещание, оформим.

Назавтра Николай нашёл председателя, всё ему рассказал, но тот не поддался уговору, совещание собирать не стал, ни с кем не посоветовался и передал дело в студенческий суд. Федосеева оправдали, но его больно ранило то, что первый суд над ним (он готовился не к одному) вершили не чиновники министерства юстиции, а товарищи.