Текст книги "Без права на второй заход (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Он был красив. Высокий блондин с чеканным профилем и голубыми глазами – вылитый портрет из пропагандистской брошюры Главного управления по расе. Его фотографию можно было вешать на стену в качестве плаката «Идеальный немец». Но Хардер, в отличие от плаката, умел стрелять. И делал это отлично.

Сегодня он вёл свою III группу 53-й истребительной эскадры на Портсмут. Ожидался массовый вылет, начальство грозилось отправить больше ста бомбардировщиков.

Английские зенитки будут молоть небо, а «Спитфайры» попытаются вцепиться в хвост. Но Хардера это не волновало.

Он усмехнулся своим мыслям, проверил прицел и покачал головой.

– Группа внимание! – сказал он в эфир. – Готовность к взлёту.

В наушниках послышался короткий, сдержанный смех его ведомого.

Хардер не ответил. Он просто дал газ, и его «мессер» послушно покатился на старт, увлекая за собой всю армаду.

– Портсмут, – проговорил он, пробуя слово на вкус. – Сегодня у них будет очень плохой день.

Аэродром морской авиации Ли-он-Солент, недалеко от Портсмута, Англия.

Лёха развалился под крылом своего «Харрикейна» и развернул письмо, переданное примчавшимся Гонсалесом вместе с коробкой новеньких шариковых ручек. Надо признать, он даже скучал по своей австралийской «родне». И уже по первому абзацу понял, что жизнь снова собирается сделать крутой вираж.

Папаша Кольтман, между тем, бодро начинал своё сообщение: с тушёнкой всё не просто хорошо, а даже лучше. Лучше, чем что, не указывалось, но появилось беспокойство, что кролики перестанут успевать размножаться. К письму прилагалась приписка Гонсалеса, что очередной перевод получен, так что Лёха решил не волноваться за судьбу австралийских кроликов.

Далее, между делом, папаша благодарил за присланный на хранение орден Почётного легиона и интересовался, когда Лёха, наконец, пришлёт нормальное фото на истребителе, а не эти свои «непонятные силуэты с каким-то корытом». Шло подробное описание требуемого героического фото самолёта и не менее героической морды на его фоне.

«Спасибо за технологию ручек, сынок», – писал дальше папаша. – «Представляешь, в нашем честном правительстве теперь деньги не в ходу. Ну… в смысле, в ходу, конечно, но… Куда ни зайдёшь, эти дикие собаки динго сразу смотрят с прицелом и интересуются. Приходится дарить твои ручки. Я теперь самый желанный человек на всех встречах, хожу с чемоданом. Толкаем их по фунту за штуку оптом! Думаю, пора прикупить банк, тут есть парочка на примете».

Лёха хмыкнул, перевернул страницу – и выражение его лица кардинально изменилось.

Загадочная женщина, как он знал по опыту, могла загадить жизнь кому угодно. А если не загадит – обязательно найдётся догадливая, которая догадит дело до конца.

Сквозь строки на него дыхнуло ужасом папаши Кольтмана.

'Кокс! Ты нас извини! Тут произошла такая фигня… не сердись, главное!

ЛИЛИ СБЕЖАЛА НА ВОЙНУ!

В вашу эту Британию! Написала нам с мамой записку, что уезжает «мочить немцев». Ей, конечно, уже пятнадцать, но ты там это, пиши, если что…'

Видимо, тут Кольтмана совсем обуял страх, и внизу, отдельной строкой, размашисто, с нажимом, как будто автор писал уже стоя, было выведено:

«БЕРЕГИСЬ!»

Перечитать сие творение австралийской мысли Лёха не успел – воздух разрезал противный вой тревоги.

«Ну да, радар на острове Уайт уже кого-то увидел…» – мелькнуло у него.

Мысли о малолетней чертовке пришлось временно отложить.

Он подхватил парашют и, не теряя времени, шустро полез в кабину своего «Харрикейна».

Через несколько минут пара «Спитфайров» и четвёрка «Харрикейнов» оторвались от земли и пошли вверх, разворачиваясь над островом Уайт в сторону спрятавшейся за проливом Франции, изображая из себя ПВО военно-морской базы Портсмута.

Минут через десять впереди начала сгущаться туча. Тёмная, плотная и какая-то неправильная.

Лёха уставился на несущееся ему навстречу темное пятно в небе.

«Машин двести, не меньше», – прикинул он.

Такого количества самолётов одновременно он ещё не видел.

Наступило двенадцатое августа 1940 года.

Глава 14
Пять минут до «миллионеров»

Утро 12 августа 1940 года. Аэродром морской авиации Ли-он-Солент, Портсмут, Англия.

Оказалось, что в морской авиации Его Величества с маркировкой самолётов всё обстояло примерно так же, как с погодой над Ла-Маншем – вроде прогноз есть, но каждый раз выходит как-то по-новому. Единого порядка не существовало, и потому, по вполне понятной логике, ответственным за приведение этого хаоса к виду, близкому к Королевским ВВС, назначили именно нашего героя, волею судьбы и без того отиравшегося в мастерских.

Формула была простая и официальная: две буквы, между ними кокарда – красный центр, синее кольцо, белая окантовка – и ещё одна буква. Оставалось только придумать сами буквы.

Тут-то наш товарищ и оторвался. Чинно и по-британски.

Английские лётчики на новые обозначения смотрели без особых эмоций – буквы как буквы, мало ли что там у снабжения на уме. Зато начальство, пробежавшись глазами по бортам, ощутимо задумалось.

Разумеется, нашёлся человек, которого вся эта художественная самодеятельность довела до отчаяния. Комендант базы, капитан «Полшкуры», смотрел на борта самолётов с ненавистью и безнадёжностью.

– Лейтенант Кокс, – Полшкуры ткнул пальцем в свежепокрашенные самолёты, – почему у вас обозначения не по порядку? Где A, B, C?

Лёха гордо оглядел результат своего творчества:

– Хотите по порядку – организуйте порядок. У вас во флоте вообще обозначений нет.

Комендант начинал наливаться малиновым цветом, местами переходящим в пурпурный.

– Хотите другие номера – дайте другие самолёты, – спокойно продолжил Лёха вгонять в шок морское начальство аэродрома.

– А правда, почему не по порядку? – осторожно поинтересовался замкомандира группы Патрик Джеймсон у Лёхи.

– Чтобы никто не догадался, – совершенно серьёзно ответил наш прохиндей.

Перекрашивать уже было поздно. Да и, если честно, никто толком не понимал, к чему именно придираться. Ну не по порядку и что с того.

Чуть позже уже Кросс стоял в мастерских и слушал, щурясь на солнце, как человек, которому предлагают не то гениальное решение, не то способ окончательно добить порядок.

– Белые цифры на хвосте? – переспросил он. – А если лётчики пересаживаются? Что с позывными?

Лёха пожал плечами:

– Видишь тройку – значит, он третий. Тройка – влево. Пятёрка – у тебя на хвосте джерри. Всё проще некуда. Пересядут – по хвостам позывные и останутся. Но, как правило, мы на одном самолёте летаем.

Кросс покачал головой:

– В большой эскадрилье это не сработает. Там звенья, цвета…

– Так и отлично, – оживился Лёха. – Красным рисуем – красное звено, синим – синее. Цифра сверху – и даже самый умный не перепутает.

Кросс помолчал, оглядел стоянку и вздохнул с тем усталым согласием, которое появляется у людей, переставших бороться с неизбежным.

– Рисуй. Нас мало… и мы, чёрт возьми, экспериментаторы.

И вот теперь навстречу более чем сотне немецких самолётов неслась небольшая, но весьма своеобразная авиационная группа.

Пара «Спитфайров» Кросса и Джеймсона с номерами «GN-O-M» и «GR-O-M» держалась чуть впереди и выше – начальству достались цифры один и два.

Затем шла основная ударная сила – четвёрка «Харрикейнов».

Первые два, пилотируемые флотскими лётчиками, именовались как братья-близнецы – «ST-O-N» и «SL-O-N» – сияя цифрами четыре и пять на хвостах.

Третий самолёт щеголял новой краской с именем «ZN-O-Y» под номером шесть – на нём летел Эрик Браун, недавно пересевший с «Уайлдкэта».

Самому Лёхе, разумеется, досталось лучшее.

Его крупнокалиберный «Харрикейн» нёс на борту «ZL-O-Y» и белую цифру семь.

«Уайлдкэт» с маркером «TR-O-L» и цифрой три лез в небо, отставая от всей воздушной кавалерии. Его, с совершенно невозмутимым видом, пилотировал Хенк Томпсон, пришедший с морских «Скуа». Получив приказ занять высоту и пикировать на бомбардировщики, долбя их огнём четырёх крупнокалиберных пулемётов, он не высказал и тени сомнения, вызвав немое уважение у Лёхи.

Лёхин же разбитый «Кэт» получил надпись на борту – «VR-O-T» и остался болтаться в мастерских.

12 августа 1940 года. Небо над островом Уайт, район военно-морской базы Портсмут, Англия.

Радар на острове Уайт засёк немецкую армаду, когда они были ещё километрах в восьмидесяти – девяноста от берега, только покинув побережье Франции.

Через минуту сигнал ушёл в Аксбридж, ещё через минуту там приняли решение – и через три минуты на аэродромах южного побережья Англии завыли сирены.

Лёха спрятал письмо папаши Кольтмана и полез в кабину своего «Харрикейна». Рядом творилась похожая суета.

Погода в тот день выдалась мерзостной даже по меркам английского лета. Небо над Солентом висело серое, мокрое, какое-то оскорбительно равнодушное. Облака шли достаточно низко, метров семьсот – восемьсот, не больше, рваные, с тёмными подпалинами, будто небо кто-то небрежно заштопал грязными нитками. Временами моросил дождь – не ливень, а так, дризл – водяная пыль, липкая и всепроникающая. Ветер дул с юго-запада, сырой и резкий, и, пока Лёха забирался в кабину, он плюнул ему в лицо морской сыростью. «Харрикейн» стоял мокрый, стёкла фонаря запотели изнутри, и он машинально провёл по ним рукавом, хотя это не очень помогло. «Харрикейн» был сделан из железа, дерева и перкаля. А Лёха – из мяса и странного настроения. И он явно проигрывал самолёту на этом ветру.

Двигатели взвыли один за другим. Механики ругались, отдавались команды, но Лёха слышал только, как в наушниках шипит рация. Через три минуты они были в воздухе.

А тем временем «Юнкерсы» и «Мессершмитты» неотвратимо неслись к ним, съедая по пять километров в минуту – как тикают часы, у которых нет ни пауз, ни жалости.

– «Тангмер» в воздухе. Десять минут, – прохрипел далёкий контроллер с секторной станции. – «Спитфайеры» с юга в пути, пятнадцать.

После небольшой паузы Кросс добавил уже своим голосом:

– Внимание, ФИГовая группа. Лидер на связи. Десять минут, господа. Потом нас спасут «миллионеры» из 601-й, Тангмер. Не оплошайте у них на глазах. До этого нам придётся выглядеть авиацией.

– Второй – за мной. Уходим вверх, отсекаем прикрытие. Остальные…

Он на секунду замолчал и посмотрел вперёд, словно пытаясь разглядеть тёмную массу сквозь облака.

– «Харри», заходите в лоб бомбардировщикам. Одна атака – и разворот вдогон. Попробуйте заставить их сбросить бомбы раньше.

– Третий, «Кэт», – работаешь сверху. Пикируешь, уходишь в сторону, набираешь высоту и снова вниз. Не залипай в виражах.

Кросс и Джеймсон на «Спитфайрах» оторвались сразу, круто уходя вверх, едва колёса оторвались от земли. Их зелёно-голубые силуэты быстро таяли в сером небе, превращаясь в точки. Лёха проводил их взглядом и вздохнул. Ему оставалось карабкаться вверх медленно, тяжело, с надрывом, вместе с «Харрикейнами» и замыкающим «Кэтом».

– Везёт же некоторым, – буркнул он в эфир.

– Не завидуй, «Седьмой», – оотозвался в наушниках голос Кросса, хриплый и смеющийся. – Нам – просто возня наверху, вам – настоящая работа.

Лёха не ответил. Он просто потянул ручку ещё чуть на себя, заставляя «Харрикейн» лезть вверх быстрее, чем тому хотелось.

Ещё через несколько минут после болтанки в серой мути они пробили облака и вышли на солнце. Две с половиной, три тысячи метров, три с половиной.

Немцы уже шли им навстречу – не строй, а тёмная, рваная масса в сером небе, вываливающаяся из облаков кусками.

Радар дал им фору. Небольшую. В этот день этого хватило, чтобы встретить немцев в воздухе, а не на земле.

Лёха усмехнулся, глядя на тёмные точки, которые росли на глазах, словно кто-то аккуратно подкручивал их размер в небесной ручке настройки.

«Да, Лёшенька… Опять тебя в этот флот занесло. Лезешь с голой попой на амбразуру, бензин нюхаешь, считаешь точки в небе и рисуешь всякую хрень. А мог бы – как приличные люди – в 601-й, среди миллионеров. Личный камердинер, шампанское после вылета, элитный клуб», – сознание по привычке добавило: «твою мать!»

Он чуть повёл ручкой и прищурился. Точки впереди выросли до размеров приличных мух.

Небо над Ла Маншем к югу от острова Уайт.

После взлёта они взяли левее, заходя на восходящее солнце, и вышли к немецким самолётам с превышением, под углом около сорока пяти градусов к их курсу – солнце било немцам в глаза, а у англичан было почти за спиной.

Передовой дозор немцев – группа расчистки воздуха – проскочил вдалеке вперёд, не заметив заходящих от солнца истребителей. Авангард должен был расчистить небо перед основной колонной, но проморгал.

Дальше и ниже появились бомберы. Двухмоторные самолёты, построенные клиньями, идущими по самому верхнему краю облачности. Выше и по сторонам плавали мелкие точки – истребители непосредственного сопровождения.

Значительно выше и дальше, прямо на солнце, Лёха заметил ещё две точки.

– Второй, атака! – прохрипел голос Кросса.

На мелькающие точки сверху свалились ещё две машины – и над бомберами началась нездоровая суета. Мелкие точки разделились: большая часть ринулась на перехват «Спитфайров», остальные, кружась, стали смещаться вверх и вправо, прикрывая бомбардировщики.

Лёха усмехнулся. Солнце сработало. Теперь его очередь.

Ударная группа растянулась по фронту и плавно пошла вниз. Пикировал «Харрикейн», надо сказать, своеобразно – скорость вроде бы и не терял, но ощущение пикирования как-то не наступало. Лёхе казалось, что он сидит в первом ряду кинотеатра и смотрит фильм про воздушный бой, где он – главный герой, а всё остальное – декорации.

Строй «юнкерсов» рос в прицеле. Он выбрал ведущего во второй тройке – и удивился, как медленно, казалось бы, ползут немцы. Скорость сближения под тысячу километров в час, на прицеливание и открытие огня – какие-то секунды. Он надеялся, что вся группа, стреляя разом, бросит навстречу немцам такое облако свинца, что без попаданий не обойтись.

Стеклянная кабина ведущего легла в прицел. Лёха нажал гашетку на «бублике» ручки. К грохоту мотора добавилась резкий грохот пулемётов. Трассеры уткнулись в бомбардировщик, и Лёха потянул ручку на себя, выводя «Харрикейн» из атаки.

Левый ведомый немца, шедший плотно, почти крыло в крыло к ведущему, сам набежал на линию огня и поймал остаток очереди – мелькнул перед капотом и исчез.

Быстро кинув взгляд в зеркало – ещё одно усовершенствование в самолётах имени Лёхи – увидел, минимум три бомбардировщика задымили.

– Шестой, влево, – бросил он в рацию Эрику Брауну, который держался рядом.

Пара «слонов» – четвертый и пятый – выходила из атаки правее них, тоже закладывая левый, но более растянутый вираж. Группа «Харрикейнов» легла в вираж, стараясь зайти «юнкерсам» в хвост.

К расстройству Лёхи, строй немцев не распался. Они продолжали уверенно идти на Портсмут, как будто ничего не случилось.

Для немцев всё это только начиналось.

Всего несколькими секундами раньше.

Гауптман Вольф Вильке вёл свой «Мессершмитт» почти на автомате – руки работали сами, пока мысли были совсем в другом месте.

Он с лёгким раздражением смотрел, как штабные машины во главе с Хардером и всё третье звено, дав газ, быстро уходят вперёд, оставляя их висеть над бомбардировщиками.

Расчистка воздуха – конечно. Однако ему оставалось пасти бомбардировщики, пока другие увеличивают себе счёт, становясь героями.

Он усмехнулся. Немецкая система в действии: его первое звено числилось седьмым штаффелем в пятьдесят третьей эскадре «Туз пик». Почему – никто не интересовался.

Он на мгновение позволил себе короткое воспоминание о том, как они с Мёльдерсом в плену тестируют вина и сыры и ведут разговоры о будущем. Сейчас вместо сыра – выхлоп двигателя, вместо вина – свинец.

Он машинально пересчитал своих. Восемь машин у него, семь у соседей из второго звена. Пятнадцать на всех. Вместо двадцати четырёх. Остальные либо в ремонте, либо уже где-то внизу, утоплены в этом проклятом канале в виде неаккуратных кучек алюминия. Налёты на Англию жрали технику методично и с аппетитом.

Солнце на мгновение вспыхнуло ярче обычного – и оттуда, почти неразличимые до последней секунды, свалились две точки. Они быстро выросли, вытянулись в силуэты и сразу атаковали замыкающих второго звена.

«Похоже, патруль», – подумал Вольф.

– Соседи, кажется, нашли себе развлечение… – пробормотал он, наблюдая, как второе звено, не выдержав, уходит за «Спитфайрами», втягиваясь в небесную карусель.

– Беру их на себя! – бодро заявил командир второго звена – и по голосу было ясно, что он увлёкся.

– Тоже за сбитыми погнались… – ворчливо отметил Вильке, давая команду своей второй четвёрке сместиться и закрывать образовавшуюся дыру.

Это была его последняя спокойная мысль.

Солнце вдруг стало слишком ярким.

Оттуда, почти неразличимые до последнего момента, свалились британцы – четыре машины, тяжёлые, горбатые, с ревущими моторами и бьющим вперёд огнём.

– Справа сверху! Звено, атака! – успел крикнуть Вильке, вжимая тангенту.

«Прозевали», – коротко и зло подумал он.

Англичане пронеслись через строй бомбардировщиков, как огненный смерч, рвя строй, выбивая машины, внося в ровную колонну секунды хаоса, превращается полёт в катастрофу.

– Звено! Атака! – отдал он команду, двинув ручку вправо и вводя свой «Мессершмитт» в вираж, с надеждой поймать «Харрикейны» на выходе из их размазанного пикирования.

С другой стороны же это стороны этого безобразия.

«Секунд сорок, может, минута. Пока „мессеры“ развернутся», – билась в Лёхиной голове мысль.

Перегрузка навалилась тяжёлой плитой, кровь ушла из головы, и мир на мгновение потемнел, словно кто-то прикрутил яркость. Потом всё вернулось, но уже серым, выцветшим, как старая плёнка.

Разворот вышел совсем не таким, как задумывалось. Машины, разогнанные в пикировании, в самом конце вдруг вывалились прямо на идущих им навстречу «Мессершмиттах». И их оказалось неприятно много.

Лёха быстро огляделся. Справа держался «шестой» – Эрик Браун. Удивительно хорошо для новичка, мелькнула мысль. Между ними и бомбардировщиками уже набухали облака.

Лёха прикинул расстояние, скорость и сколько у него осталось в запасе глупости.

– Шестой! В облака и курс на бомберы. Я левее, ты правее.

– Принял, – спокойно отозвался «Шпион», будто речь шла не о том, как их сейчас будут стрелять, а о выборе места в пабе.

Мимо них мелькнули трассы, пройдя пока далеко в стороне.

Лёха чуть дал ручку вбок, выворачивая голову, и поймал их в зеркале. За ним висела целая цепочка преследователей.

«Вот ведь. Задница поседеет раньше времени. Нервы-с!» – мелькнула в голове мысль.

Самолёт нырнул в бело-серую муть. Его сразу затрясло, как автобус на булыжной мостовой. Мир вокруг перестал существовать, оставив только дрожь, приборы и собственное дыхание.

– Внимание! Это «миллионеры»! Ведём бой с истребителями над островом, – влез в эфир голос с модным акцентом.

Лёха потянул ручку на себя, и самолёт плавно полез вверх. Через несколько секунд мимо кабины просвистело пара очередей, и он с сожалением опять ушёл в облако.

– Первый, первый, «109-й» сзади! Заходи на меня, – рванул в наушниках голос Джеймсона.

– Захожу! – прохрипел Кросс.

Облако кончилось так же внезапно, как и началось, словно кто-то отдёрнул занавес. Впереди, ниже и левее, всё ещё аккуратным строем шли «Юнкерсы» – ровные, спокойные, как на параде, если не знать, куда они летят. Нескольких самолётов не хватало.

– Вижу восемьдесят восьмые. Захожу на правого. – коротко выдал в эфир попаданец.

Лёха завалил самолёт в вираж и стал пикировать на строй бомбардировщиков. Стрелки проснулись, и вокруг его самолёта заплясали трассы. Несколько раз что-то шмякнуло в крыло с очень неприятным звуком.

Лёха поймал в прицел круглый капот правого мотора «Юнкерса» и дал очередь. Всё-таки сведение было не на двести метров, с которых он открыл огонь, и пули разбросало вокруг бомбардировщика. Очереди правых пулемётов хорошо прошлись по мотору, и за бомбардировщиком потянулся широкий белый шлейф. Бомбер стал заваливаться вправо.

«Они что, водяного охлаждения?» – с искренним изумлением подумал Лёха, просвистев над строем немцев.

Глава 15
Чистые руки

12 августа 1940 года. Небо над островом Уайт, район военно-морской базы Портсмут, Англия.

Вольф зашёл в атаку уверенно, даже с каким-то спокойным удовлетворением – цель перед глазами, остаётся только чуть довести и нажать. Но «Харрикейны» словно почувствовали их, и едва силуэт коснулся нитей прицела, вся четвёрка потянулась влево и нырнула в облака, оставив после себя только серую рваную кромку.

– Второй, за мной, остальные к бомбардировщикам… – коротко бросил Вольф, отдав ручку от себя.

Облака ударили в кабину мокрой ватой, и мир исчез. Они сомкнулись мгновенно, отрезав всё – солнце, горизонт, даже ощущение направления.

Он выскочил из облачности резко, как пробка из бутылки шампанского – свет резанул по глазам, и почти сразу он увидел его.

Одинокий «Харрикейн» ниже, метрах в двухстах, заходил на бомбардировщики, не замечая угрозы.

– Пикируем, – произнёс гауптман, заваливая машину в пике.

«Мессершмитт» привычно опустил нос и нырнул в пикирование, его ведомый, словно привязанный, в точности повторил движение.

Горбатый силуэт начал наплывать в прицел, пальцы легли на гашетку.

Но британец успел первым.

Очередь ударила в «Юнкерс» почти в упор. Мотор бомбардировщика вспух, разорвался, обшивка разлетелась клочьями, и тяжёлая машина, будто обиженно вздрогнув, пошла вниз, выбрасывая белый дым.

– Уроды… – сквозь зубы произнёс Вольф и нажал гашетку.

Снаряды легли точно. Он видел, как они рвут крыло «Харрикейна», проходя как сквозь масло.

Англичанин даже не дёрнулся.

– Бумажный самолёт… – зло выдохнул он, не отрывая взгляда от цели.

Они пронеслись над бомбардировщиками так близко, что казалось – ещё чуть-чуть, и винты заденут тяжёлые машины. Вольф снова поймал британца в прицел и нажал на гашетки… и тут мир взорвался.

Стрелки «Юнкерсов», которых они прикрывали, лупили по ним, не жалея лент. Их окатили таким плотным душем, что на мгновение перед глазами стало темно от трасс.

Его «мессер» вздрогнул, мотор сбился с ритма, британец тут же ускользнул из прицела.

– Проклятье! – в сердцах высказался командир звена истребителей.

Вольф даже не сумел закончить мысль. Температура ползла вверх, стрелка поползла вправо быстро и уверенно. Из-под капота потянулась тонкая белая струя, которую набегающий поток тут же размазал по стеклу мутными разводами.

Радиатор.

Он ещё раз посмотрел вперёд – на «Харрикейн», который уже уходил, растворяясь в общей каше боя, – и без колебаний отвернул в сторону Франции.

Этот бой вышел коротким и неправильным.

Двигатель держался недолго. Сначала он начал хрипеть, как человек, которому не хватает воздуха, потом заскрежетал, и этот звук сразу стал неприятно отражаться на нервах. Через пару минут мотор просто встал, без всякого драматизма, будто его выключили рукой. Винт превратился из размазанного прозрачного круга в декорацию.

Наступившая тишина ударила сильнее любого выстрела.

Под ним уже лежала вода – серо-зелёная, тяжёлая, с короткой, злой волной. Вольф быстро глянул на высотомер, прикинул направление ветра, скорость снижения и, не давая себе времени на лишние мысли, аккуратно повёл машину вниз.

Посадка получилась жёсткой. Самолёт ударился о воду, взбил высокий веер брызг, скользнул, дёрнулся ещё раз и зарылся в набежавшую волну.

Он выбрался из кабины почти автоматически, дёрнул укладку, и через секунду рядом с ним, шипя и раздуваясь, появилась надувная лодка – тот самый резиновый «тазик», над которым они так любили смеяться на земле.

Сейчас было не до смеха.

Он забрался внутрь, мокрый, неуклюжий в лётном комбинезоне, чувствуя, как холод сразу пробирается сквозь одежду, и только тогда позволил себе на мгновение закрыть глаза.

Минут через пятнадцать гордость Люфтваффе превратилась в замёрзшего, скрюченного человека, болтающегося в крохотной лодке, которую без всякого уважения швыряли волны Ла-Манша.

И где-то там, за дымом и облаками, один попаданец на «Харрикейне» продолжал тянуть ручку, вгоняя свой самолёт в очередной вираж, даже не подозревая о произошедшем.

А четвертью часа раньше Лёха свалился в вираж и с разгона пошёл вниз, прямо на строй немецких бомбардировщиков. Немцы проснулись мгновенно – вокруг его машины замелькали трассы, по крылу пару раз неприятно хлестнуло.

Он выровнял самолёт и дал очередь. С расстоянием наш герой промахнулся – пулемёты были сведены значительно дальше, и пули легли широко, накрывая весь самолёт немца. Часть огненного привета всё же зацепила правый мотор «Юнкерса». Из двигателя сразу потянулся густой белый след, бомбардировщик повело вправо.

Над его самолётом просвистела очередь. Он кинул взгляд в зеркало – сзади висел «мессер», водя жёлтым коком винта, секунда – и его пушки и пулемёты отработали коротко и жёстко.

Бам-бам-бам – глухо отозвалось правое крыло.

На секунду Лёха аж закусил парашют сидалищем, стиснув его так, будто тот мог защитить от удара, взрыва или огня.

И ничего не произошло.

Очередь прошла сквозь перкаль, оставив в обшивке аккуратные дыры. Набегающий поток тут же растрепал края, но самолёт, казалось, даже не заметил. Он только стал немного «шумнее».

Стрелки бомбардировщиков заходились длинными очередями.

Небо вдруг сжалось, и Лёха вывалился прямо в гущу крутящихся самолётов. Воздух оказался разрезан дымными полосами и прошит трассами, машины мелькали со всех сторон, пересекались, исчезали и возникали снова, будто всё пространство разом потеряло ширь.

В эфире стоял сплошной гул – треск, свист, обрывки команд, ругань, крики, в которых уже не разобрать ни слов, ни смысла.

Чужие «Харрикейны» крутили виражи с «мессерами», сцепившись в плотные, злые дуги. Стреляли в упор, расходились, снова сходились – уже не разберёшь, кто кого держит за хвост и кто за кем.

Прямо перед ним две машины вдруг пошли навстречу друг другу. То ли не уступили, то ли одновременно решили провернуть один и тот же манёвр. «Мессер» и «Харрикейн» сошлись лоб в лоб – и в следующую долю секунды между ними вспух огненный шар.

Лёха аж подавился заготовленным ругательством.

Ему на хвост снова упал «мессер». Лёха потянул ручку, пытаясь стряхнуть немца с хвоста, и прямо перед собой увидел другой «Харрикейн», вынырнувший из свалки и заходивший ему в лоб.

Секунда – и очередь британца промелькнула мимо Лёхи и упёрлась в преследователя.

Немец тоже дал одну очередь – мимо – и тут же бросил преследование, резко переводя машину вверх, в вертикаль.

Нос его спасителя мелькнул совсем рядом, в каких-то метрах, и ушёл в сторону.

В общий треск и ругань вдруг влез голос – ровный, флегматичный и несколько скучающий, будто вокруг у него не свалка, а тихое небо.

– Лидер, тройке. Двухмоторный готов. Пара на хвосте. Повреждён.

Эфир снова захлебнулся. Орали про хвост, про «влево-влево!», кто-то сорвался на мат, и затем поверх этого всё тем же тоном Хэнк продолжил:

– Захожу снова. Пикирую.

Будто докладывал о погоде, а не о том, что его пытаются разобрать на части.

Внизу и левее он увидел белую цифру один на хвосте «Спитфайра». Тот как-то лениво, будто нехотя, пытался уйти в вираж, из мотора лениво тянулся дым. Сзади к подранку уверенно заходил «Мессершмитт», словно к мишени на полигоне.

– Первый! У тебя хвост! – рявкнул Лёха в тангенту. – Уходи влево!

В ответ – только треск и чей-то чужой крик:

– … держи его! держи!

Лёха, матерясь, завалил ручку влево и потянул её на себя так, что «Харрикейн» застонал, чуть не переворачиваясь через крыло.

– Первый, влево! Влево давай! – бросил он ещё раз, уже понимая, что тот его, скорее всего, не слышит.

Он на секунду поймал в прицел крылья со свастикой и дал очередь. Затем ещё одну. Ракурс был гиблый, и мечтать о прямом попадании он даже не пытался.

Просто сорвать атаку – пусть испугается, дёрнется, и этого хватит, чтобы Кросс остался жив.

Свастика качнулась – и стала уходить наверх, подставляясь под его пулемёты.

Лёха резко дотянул штурвал, снова завалил машину и, затаив дыхание, поймал фрица в прицел.

«Метров пятьдесят!» – мелькнула на краю сознания.

При следующем нажатии на гашетку, когда сероватое тело аккуратно, почти по-домашнему устроилось в окружности коллиматора, «Харрикейн» коротко рыкнул пулемётами – и сразу смолк. Гашетка осталась пустой, ответив лишь сухим щелчком: всё, больше нечем.

– Чёрт… пустой!

Фриц, влетев в эту последнюю, случайную очередь, дёрнулся, будто споткнулся о невидимую ступеньку, медленно перевернулся через крыло и ухнул вниз, кувыркаясь, быстро, почти обиженно падая в море.

Лёха проводил его взглядом и только сейчас заметил, как вдруг стало просторнее.

Над Англией время играло на них. Моторы ревели на полных оборотах и жрали топливо без всякой совести. Свой аэродром – вот он, где-то совсем рядом, под крылом, а незваным гостям ещё тянуть и тянуть через Ла-Манш… если, конечно, есть на чём.

«Мессеры» словно это тоже поняли. Без лишних слов игра закончилась: они разом потянулись вверх и в сторону, к своим, уже развернувшимся «Юнкерсам».

Лёха усмехнулся, щёлкнул пустой гашеткой для верности и потянулся к тангенте.

– Первый, седьмому. Пустой. Иду на базу.

Мимо него, вдогонку уже тающим на горизонте, в разрывах туч «Юнкерсам» пронеслась целая дюжина «Спитфайров» – стремительно и с опозданием.

Лёха проводил их взглядом и усмехнулся:

– Самое время бомберы посшибать…

Он потянул ручку, выравниваясь, и вдруг с удивлением поймал себя на мысли:

«Меня сейчас никто не пытается убить».

Странное, почти забытое чувство.

«Харрикейн» пробежал по полю, лениво дорулил до стоянки и затих, как будто решил, что на сегодня с него хватит. И вот тут Лёха впервые понял, насколько он выжат. Пальцы не слушались – он кое-как расстегнул замки, сдвинул фонарь и уже без всякой грации скатился с левой плоскости прямо под ноги своему механику.

Вечером того же дня, после ещё двух вылетов, в одноэтажном домике на краю аэродрома было неожиданно уютно. Несмотря на август, в камине весело потрескивали дрова – английская погода в очередной раз решила напомнить о своём характере.

Майор Кросс сидел в кресле, вытянув ноги к огню, и слушал вполуха, время от времени вставляя короткие замечания.

Его заместитель, капитан Патрик Джеймсон, напротив, был полон служебного оптимизма и подводил итоги боя с той серьёзностью, с какой обычно составляют завещания.

– Один наш флотский лейтенант с «четвёрки» сбит, – объявил он. – Падения не наблюдали. Возможно, он таранил самолёт противника, сейчас выясняем с Тангмером.

– Контроль проявил плёнки. Очень показательно получилось, несколько кадров отправили в Лондон. По итогам вылетов – первый заход, два бомбардировщика подтверждённо сбиты, записали как групповую победу.