Текст книги "Без права на второй заход (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Глава 17
Центр туши

Середина августа 1940 года. Небо над проливом Солент, Портсмут, Англия.

Мотор чихнул в последний раз и затих. Тишина ударила по ушам – такая густая, что Лёха на секунду оглох. Он развернул «Спит» блинчиком, в очень плавном вираже, и огляделся.

– Второй, планирую на базу, – сказал он в пустоту и сам не услышал своего голоса.

Остров Уайт лежал перед ним, как аккуратно накрытый стол – холмистые зелёные поля, высокие изгороди, перелески и домики… и ни одного места, куда приличный самолёт мог бы сесть, не превратившись в сельскохозяйственный инвентарь.

– Ну конечно, – пробормотал Лёха, цепляясь взглядом за каждый клочок земли, – всё для людей и ни одной пожарной полосы для лётчиков.

Мотор окончательно ушёл в обиженное молчание, и высота стала быстро таять.

Он снижался на машине, которая в теории могла планировать. Лёха попытался вспомнить её аэродинамическое качество – то ли десять, то ли двенадцать…

Без двигателя «Спитфайр» уже не столько планировал, сколько просто скользил вниз, и само слово «планер» в этот момент звучало ободряюще, но не слишком убедительно.

Лёха опустил очки и сдвинул фонарь – ветер тут же ворвался в кабину, свистя так, будто лично осуждал происходящее. Где-то между ним и уже остывающим «Мерлином» тихо, но многозначительно прятался топливный бак.

– Замечательно, – подумал Лёха. – Сидим на бочке с оптимизмом.

«Может прыгнуть?» – деликатно предложил внутренний голос.

– Поздно пить Боржоми, – отмахнулся он. – Давай попробуем посадить.

«Спитфайр» всё-таки планирует лучше И-16, – добавил он для уверенности, хотя уверенность сегодня была в дефиците.

Пока он размышлял, высота таяла с неожиданной щедростью.

Пневмосистема окончательно отказалась участвовать в дальнейших событиях и тихо умерла.

– Ну прям подарочек, – кивнул Лёха.

Он скосил глаза вправо. Баллон с надписью «EMERGENCY ONLY» сидел на месте, как верный пёс.

– Ну, милый, не подведи.

Одной рукой он перевёл ручку шасси вниз, другой рванул аварийный рычаг. Газ с тихим, почти ласковым шипением ушёл в магистрали. Под днищем что-то тяжело лязгнуло – колёса встали на замки. Лампочка загорелась зелёным.

– Шансы растут прямо на глазах, – выдохнул Лёха.

Он на всякий случай потянул рычаг щитков – и ничего не произошло. Пневматика была мертва: компрессор не крутился, баллон молчал.

– Ну и не надо, – подбодрил он себя. – На первых И-16 щитков вообще не было.

На этом «планере» он перевалил через пролив и вдруг понял, что аэродром – вот он, совсем рядом.

– А ведь дотяну… – удивился он.

Заход получился простой – без права на вторую попытку. Касание… и самолёт, словно вспомнив детство, выдал серию козлиных прыжков.

– Всё, трындец, – отметил Лёха с профессиональным спокойствием.

Но «Спит» упрямо остался на ногах. Переваливаясь с колеса на колесо, он долго бежал по полосе – тормоза после первого нажатия словно растворились. Он катился упрямо, почти до самого дальнего конца аэродрома, словно решил лично проверить его длину.

И только уже у стоянки «Суордфишей» инерция, наконец, иссякла и самолёт тяжело вздохнул, мягко опустил хвостовое колесо и замер, будто сделал всё, что мог, и теперь имел полное право отдохнуть.

Лёха выбрался наружу, осторожно сполз с крыла и посмотрел на машину.

Сзади, в лучших традициях комедий, из воздуха материализовался комендант по прозвищу «Полшкуры» с выражением лица «опять беспорядки нарушаете».

– Потрудитесь в следующий раз парковать самолёт на указанные вам места!

Лёха посмотрел на него. Потом на самолёт. Потом снова на блюстителя порядка.

– Идите в ж***у! – подумал он, но в окружающее пространство акустические волны донесли: – Учту.

С чувством выполненного долга Лёха закинул парашют на спину и неторопливо побрёл через всё поле к домику эскадрильи.

Середина августа 1940 года. Штаб Средиземноморского флота, Александрия, Египет.

Здание встретило их прохладой каменных коридоров, запахом табака и той особой суетой, в которой люди делают вид, что они исключительно заняты.

– Мне нужно увидеть адмирала Каннингема, – спокойно произнесла старушка.

Дежурный офицер даже не сразу поднял взгляд.

– Простите, леди, но адмирал занят. Как вас представить?

Старушка чуть выпрямилась и словно стала выше ростом.

– Леди Маргарет Эшфорд.

Пауза длилась ровно секунду, а потом началось движение.

Сначала их провели в небольшую комнату ожидания. Через двадцать минут – уже с подчеркнутой вежливостью – в гостиную, с чаем, фарфором и попыткой сделать вид, что им несказанно рады.

Ещё через некоторое время выяснилось, что адмирал действительно «немного занят» – он в море вместе с флотом.

– Прекрасно, – старушка очаровательно улыбнулась адъютанту. – Соедините меня с ним.

Адъютант замялся.

– Видите ли, это не так просто…

Старушка медленно подняла трость.

– Молодой человек, – произнесла она с ледяным спокойствием, – если вы не научитесь выполнять свои обязанности вовремя, я отхожу вас так же, как когда-то Эндрю.

Пауза.

– Мне что, по такому мелкому вопросу придется беспокоить Дадли? Адмирала Паунда?

Адъютант побледнел.

– Одну минуту, леди.

Потом прошло ещё некоторое время. Лили попыталась вертеться на своей худосочной заднице, но заработала такой взгляд старушки, что в испуге – да-да, Лили Кольтман, в испуге! – замерла и сидела на попе ровно целых десять минут!

– Леди Эшфорд, мы попробуем установить связь с флагманом.

Лили ловко подхватила старушку под локоть, буквально прилипла к ней, делая вид, что помогает идти, и изо всех сил стараясь выглядеть необходимой частью этого процесса.

Их провели дальше – через коридоры, вниз по лестнице, в помещение, где стояли аппараты, наушники и люди, говорившие короткими, обрубленными фразами.

Больше всего она боялась, что её сейчас выставят, она не увидит продолжения и подохнет от любопытства.

Один из операторов поднял руку:

– Флагман на связи.

Их подвели ко второму аппарату. Наушники лежали на столе, старушке протянули трубку.

– Говорите громче – связь сегодня не очень.

Леди Маргарет взяла её, как будто делала это каждый день.

– Эндрю. – Командный голос старушки прогремел по центру связи, заставив вздрогнуть и слегка присесть дежурных офицеров.

«Ей впору останавливать батальоны на плацу», – в восторге подумала Лили.

Пауза. Треск эфира.

– Леди Маргарет⁈ Какого чёрта вы делаете в Александрии?

– Спасаю империю, – сухо ответила она. – Мне нужно в Лондон. Срочно.

– Вам помогут добраться до Дурбана и посадят на пароход в конвое. Вокруг Африки, как все нормальные люди!

– Не говорите глупостей, Эндрю.

Пауза.

– Я знаю, у вас есть летающие лодки до Гибралтара, через Мальту.

Треск. Кто-то на заднем плане что-то сказал.

– Это невозможно, сэр! Там война, это не пассажирская линия!

– Эндрю, – голос старушки стал мягким, почти ласковым, – моя трость всё ещё при мне. И я прекрасно помню, как вы вели себя в детстве.

Пауза продлилась дольше, чем позволяли приличия.

– И не заставляйте меня звонить этому Паунду. Нас всего двое, мы не доставим вам никакого беспокойства.

Долгая пауза.

– Маргарет… Чёрт бы вас побрал…

Ещё пауза.

– Да, завтра в расписании стоит самолёт. Я распоряжусь вписать вас, – закончил он с нажимом. – Если будет такая возможность.

– Я даже не хочу себе представлять, что случится, если этой возможности не окажется, – спокойно сказала она. – Впишете нас, будьте любезны.

Лили смотрела на неё с восхищением.

– А вы правда… лупили его тростью? Прямо по зад…? Ой! Простите за любопытство!

– Только когда это было абсолютно необходимо, – спокойно ответила леди Маргарет.

«Сандерлэнд» болтался в воздухе уже пятый час. За это время Лили впролне успела освоиться.

Леди Маргарет, не поддаваясь общей суете, самоотверженно читала какую-то жуткую муру – Лили заглянула через плечо, убедилась, что текст плотный, без картинок, по ощущениям ни смысла, ни пользы не просматривалось.

– Круче только вязание, – подумала Лили и окончательно потеряла к книге всякое уважение, занявшись гораздо более интересными вещами.

Сначала Лили скромно заглянула в кабину пилотов, задержалась на пороге, прикидывая, не прогонят ли, потом поболтала с бортинженером и через десять минут уже устроилась там по-хозяйски.

Тесновато, конечно, и обзор – как у орла в консервной банке, Лили, вытянув шею и невольно хмыкнула.

– Стану лётчицей, – решила она, – к чёрту этих детей и семейную жизнь.

Она получила кружку чая из термоса от навигатора, осторожно глотнула – и обожглась. Виду, разумеется, не подала. Чай оказался дрянью, но в воздухе он почему-то шёл за роскошь – заварка, кипяток и, судя по вкусу, три капли священного ужаса.

Затем она перебралась назад, на ходу цепляясь за переборки, с изрядным усилием покрутила кормовые пулемёты, примерилась, повела стволами вверх-вниз, целясь в воображаемых преследователей.

– Это «Браунинг», леди, семь и семь миллиметров чистой дипломатии.

Лили хмыкнула – что там понимать-то.

Курс подготовки к стрельбе, прицеливания и перезарядки был освоен и сдан австралийкой на отлично в течение часа – к изрядному удивлению сержанта-стрелка, который сначала объяснял, а потом уже в изумлении наблюдал за её действиями.

Затем настала очередь приложиться плечом к боковому «Виккерсу». Она высунулась из люка, поймала поток воздуха в лицо, на секунду зажмурилась – и взялась за рукоятки, как будто это было совершенно обычное дело.

– Ну что, понравилось? – подмигнул ей бортовой стрелок.

– У вас тут мило, – отозвалась она, заглядывая в прицел.

В целом она успела стать своей в доску экипажу летающей лодки – уже не гостья, а так, младший член экипажа без жалования.

А затем разговоры осели сами собой. Щёлкнули затворы и Лили вдруг поняла, что на неё больше не смотрят. Экипаж сосредоточился.

Боковые стрелки высунулись в свои люки и медленно повели стволами вправо-влево, как собаки, учуявшие неладное. Кормовой стрелок истошно зашёлся длинными очередями.

Лили машинально вжалась в иллюминатор, пытаясь хоть что-то рассмотреть, но за стеклом мелькали только обрывки неба, моря и какая-то тень, быстро уходящая в сторону.

И тут по фюзеляжу ударило. Сначала коротко – будто в борт швырнули горсть гравия. Потом сразу – серией: сухие злые щелчки, рваный треск. Металл под ногами вздрогнул, по борту прошла дрожь. Рядом звякнуло, что-то отскочило и прокатилось по обшивке. В нос ударил запах горячего железа и пороха.

Лили инстинктивно пригнулась, вжимая голову в плечи.

Стрелок дёрнулся, схватился за плечо, осел на пол. Сквозь пальцы расплывалось кровавое пятно.

Лили не успела подумать. Она просто сорвалась с места, рванула аптечку со стены – железная коробка, пахнущая резиной и карболкой, – вытащила жгут.

– Только не на горло! – вымученно пошутил симпатичный стрелок, который ещё полчаса назад пытался с ней заигрывать.

Лили даже не улыбнулась. Она перетянула руку выше раны – туго, как учили когда-то на ферме, – и принялась наматывать бинт. Что там сложного? Это тебе не жеребцу ногу править, тут всё нагляднее.

– Дыши давай, герой, – сказала она, закончив.

Она перетащила раненого и кое-как устроила его у переборки.

Затем Лили покрутила головой по сторонам. Боковой пулемёт одиноко торчал, задранный вверх – экипаж был занят своим делом.

Она крепче сжала рукоятки «Виккерса», пальцы уверенно легли на спуск – так, будто всю жизнь только этим и занимались. Лили подалась вперёд и выглянула в люк. Там, чуть ниже и левее, уже вырисовывался биплан – он быстро приближался, явно собираясь повторить удачный заход.

Она чуть повела ствол, поймала упреждение – не думая, а скорее чувствуя.

– Ну давай, голубчик, – прошептала Лили и нажала на гашетку. – Это тебе не по бутылкам стрелять.

«Виккерс» затрясся, забился в руках – тяжёлый, горячий и живой. Диск вращался, гильзы сыпались на пол, в ушах стоял сплошной треск. Она водила стволом, ловя в прицел пару крыльев и мотор между ними. Трассеры вытянулись в линию, потянулись навстречу, пересекли силуэт.

Трасса легла точно в фюзеляж.

Биплан дёрнулся, как споткнувшись в воздухе, из-под капота повалил дым, и он резко завалился вниз, оставляя за собой чёрную жирную полосу. Лили продолжала стрелять, сопровождая падающий самолёт, пока пулемёт не щёлкнул затвором вхолостую.

Тишина ударила по ушам.

Лили опустила «Виккерс», выдохнула, рухнула рядом с раненым, смотревшим на неё вытаращенными глазами.

– Молодец, ловко сбил итальяшку, – произнесла она и, поднявшись, пошла искать свою старушку.

– Лили! Девочка моя, – та внезапно появилась из-за переборки. – Ты цела? Ты в крови⁈

– Да, леди Маргарет, утирала слёзы, облегчала страдания раненому лётчику! – Лили сделала самый из своих наивных видов.

Старушенция внимательно осмотрела девушку и произнесла:

– Молодец! Раненые – наша прямая забота, – потом помедлила и тихо добавила:

– Меня учили всегда целиться в центр туши. Тогда попадёшь ровно в голову.

Середина августа 1940 года. Жилой дом в Ли-он-Солент, Англия.

Домик находился в десяти минутах неспешной ходьбы от аэродрома. И наш герой, барствуя, устроился аж в двух комнатах. В одной Лёха спал, а в другой – устроил фотомастерскую: его «Лейка» периодически щёлкала всё вокруг – для истории, которую он, возможно, когда-нибудь напишет.

– Шикарная комната – дабл бедрум! – гордо произнесла хозяйка.

Лёха не сразу понял этот английский оборот. Оказалось, в эту комнату влезает двухспальная кровать. Теоретически – если бы Лёха умел летать и не нуждался в проходах. Британская двухспальная, сэр, – целых 4 фута (122 сантиметра)! Впрочем, если поставить её вертикально, пространство использовалось бы куда разумнее.

Вообще британские дома Лёху поражали.

Ему хотелось сказать: «Господа, вы бы хоть иногда голову из зад… вынимали и переставали жить в иллюзиях своей империи. На континенте, между прочим, давно строят дома так, чтобы в них можно было жить – во Франции хотя бы посмотрите. Если уж немецкие примеры вам не по душе».

На Лёхин взгляд, домик был крохотный, прилепленный стенами к соседям и с претензией на уют.

Хозяйка, вдова капитана флота, сдавала комнаты лётчикам и, судя по всему, считала это своим вкладом в победу. Брала она прилично – как будто каждый недополученный шиллинг вычитался лично у неё из будущего.

Холодная вода бежала бодро, горячая – если повезёт и хозяйка не забыла зажечь газовую колонку. Над раковиной мирно соседствовали два крана – для горячей и холодной воды, – но их струи, по каким-то глубоко английским причинам, никогда не встречались.

Туалет оказался внутри. Лёха вздохнул с облегчением – бегать по ночам во двор показалось ему перебором даже для закалки характера. Правда, цепочку приходилось дёргать с хирургической точностью: однажды перестаравшись, он слушал, как бачок печально вздыхает ещё минут двадцать.

Отопление представляло собой угольный камин в «гостиной» – так хозяйка называла проходную комнатушку с креслом, которое, по ощущениям, помнило ещё королеву Викторию. Считалось, что этого достаточно, в спальне же, по всей видимости, предлагалось греться дыханием и воспоминаниями о солнечной Австралии.

– Вот такое фиговое лето, – думал наш герой, залезая под ватное одеяло.

Иногда вылезая в четыре утра из-под одеяла, он думал: «Война – это, конечно, ужасно, но английское лето придумал точно враг-рецидивист».

Горячая вода была штучным товаром, и хозяйка включала колонку по расписанию, не часто совпадавшему с присутствием нашего героя.

«В общем, жить можно было. Королевский флот в отставке, мать его», – думал он, пробираясь в туалет и проклиная викторианское градостроительство.

Лёха завалился домой поздно вечером после развесёлого дня с четырьмя вылетами – радар, надо признать, честно отрабатывал вложенные в него деньги, и каждый вылет неизменно заканчивался встречей с немецкими самолётами. Он поднял руку, принюхался и осознал, что чесаться дальше нельзя – пора!

И пошёл договариваться с хозяйкой об изменении расписания подачи горячей воды.

Он быстро разделся, аккуратно сложил форму на столик с мраморной плитой и повернулся к ванне.

Зрелище было… внушительное.

Глубиной она оказалась сантиметров семьдесят, и забираться внутрь пришлось почти как в окоп – с усилием и некоторым уважением к конструкции. Хихикнув, Лёха осторожно спустился на дно, выпрямился и огляделся.

– Ну здравствуй, английская инженерная мысль… – в некотором замешательстве пробормотал отважный герой.

Один конец ванны был занят странной металлической конструкцией, напоминавшей гибрид шкафа и инженерной фантазии той эпохи – металлический кожух с несколькими форсунками по бокам и сверху.

На вертикальной панели располагались латунные краны – слишком много для мытья нормального человека. Каждый был подписан аккуратной табличкой: Hot, Cold, Douche, Plunge, Fountain.

Посередине торчала крупная дверная ручка, назначение которой оставалось неочевидным, но интуитивно опасным.

Система в целом производила впечатление устройства, которое моет и воспитывает характер одновременно.

Лёха стоял на дне и пытался сопоставить краны с последствиями.

«Douche» – очевидно, относилось к дыркам в потолке. «Hot» и «Cold» – понятно. А вот «Plunge»? Что, чёрт побери, означает «Plunge» и чем оно отличается от «Fountain»⁈

Его начинало слегка знобить, несмотря на официальный август, и он решился всё-таки начать с «Hot». Как он и подозревал, кипяток начал течь из правого крана, или, скорее, жалко сочиться. Гордый своей сообразительностью, он покрутил «Cold», и второй кран одарил его щедрым потоком ледяной воды на ноги.

Резиновой пробки нигде не было, и вода шустро утекла в дыру на дне ванны.

Ему следовало бы проявить характер и просто обтереться холодной водой. Но он очень хотел принять ванну.

А так как средств было в избытке, он повернул рычаг с надписью «Douche». Тот был чрезвычайно тугой, и ему пришлось использовать обе руки, чтобы его провернуть.

Тут из-под купола раздался грохот и бурление, и вся ванна начала вибрировать, как его «Спитфайр» на взлёте. У Лёхи застучали зубы, а ноги соскользнули по изогнутому дну ванны. Он стал дышать чаще, схватился за рычаг, чтобы прервать эксперимент, но опоздал – из отверстия под потолком вылетел огромный фонтан воды. Поток хлынул сверху из купола прежде, чем он успел увернуться.

Давление прыгало, как будто внутри кто-то крутил насос вручную. Поток то ослабевал до жалкой мороси, то внезапно бил с такой силой, что приходилось отворачиваться.

Справа он был ледяной, а слева – вполне себе обжигающим.

Видимо, таким образом создатели приучали грешников шустрее проворачиваться на адских вертелах.

Он, не без труда, выкрутил рычаг обратно и, тяжело дыша, отступил к кранам.

Думая, что «Fountain» выглядит наименее опасным, он его повернул – и промахнулся.

Вместо того чтобы активировать кран, обозначенный словом «Fountain», он повернул тот, что был ниже. Это оказался «Plunge», и, разумеется, тот сработал прекрасно.

Раздался резкий стук, и из нижнего отверстия рванул узкий, но бешено мощный столб кипятка, ударивший его прямо между ног. Лёха завопил и подпрыгнул так, что ударился головой о металлический кожух сверху. На мгновение он вообще потерял ориентацию, гейзер продолжал лупить, не давая приблизиться к крану.

– С***ка—бл***ть, – единственное, что сумел выдавить из себя наш герой.

Он, шлёпая мокрыми ногами, сделал крюк вдоль стенки, вытянулся и, наугад схватив ручку, набрался храбрости и с усилием провернул её обратно.

– Видимо, он целился в центр моей туши, – всхлипнул наш герой, проверяя целостность геройского места.

Вся ванная – нет, пожалуй, весь дом – гремел, кипел, хлюпал и дрожал. В конце концов, у него теперь была вода – даже гораздо больше, чем он хотел, – и он схватил мыло и стал мылиться с бешеной скоростью.

Английское мыло, разумеется, сразу попало в глаз и адски защипало.

Лёха исполнял пляску святого Вита на дальнем конце ванны, пытаясь попасть под льющиеся сверху разнородные струи воды, подпрыгивая, чтобы не обжечь ноги кипятком.

И как только Лёха закончил намыливаться, подача горячей воды прекратилась – вот так просто, взяла и прекратилась, без предупреждения, без даже предсмертного всхлипа…

Через десять минут местами чистый и очень взбодрённый попаданец продефилировал мимо хозяйки, кивнул довольной женщине и направил свои копыта в паб.

Он чувствовал непреодолимое желание отметить обретение чистоты стаканчиком чего-нибудь согревающего.

– Вот это знатно я помылся, – стучали зубы отмытого ледяной водой попаданца о край стакана виски.

– А что это молодой и красивый лётчик сегодня грустит в одиночестве?.. – промурлыкал над ухом грудной голос так, что у Лёхи волосы на теле встали дыбом…