Текст книги "Без права на второй заход (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7
Осторожно, не кантовать

Вторая половина июля 1940 года. Борт летающей лодки «Сандерленд» над Средиземным морем, между Мальтой и Гибралтаром.

Сержант ещё секунду смотрел на них, как человек, который только что обнаружил в списке грузов пару лишних ящиков с надписью «Осторожно, не кантовать», после чего повторил уже медленнее и с нажимом:

– А вы, собственно говоря, что тут делаете?

Лёха в этот момент был абсолютно уверен, что сейчас последует объяснение: вам, господа, в другую сторону, этот самолёт летит куда-нибудь в Александрию!

От этой мысли ему стало весело. Он тихо хмыкнул, развернулся на лавке на сто восемьдесят градусов и перехватился за поручень другой рукой, словно поменял направление полёта. Сержант уставился на него с явным подозрением.

Затем сержант достал из кармана замусоленный блокнот с надписью «Movement Order» на вылинявшей бумаге, с фиолетовым штампом «CONFIDENTIAL». Развернул, провёл пальцем по графе «Names», пролистал, прищурился, провёл пальцем по строчкам и поднял глаза:

– У меня тут только младший лейтенант Кокс есть. Один. Вот, вписан. Без всяких, – он снова глянул в блокнот, будто надеялся, что там проявится нужная фамилия, – Граббсов и Хиггинсов… – он задержал взгляд на Лёхе, – вы, господин лейтенант, где взяли этих-то?

– А их можно выкинуть, – предложил Лёха бодро, с тем деловым тоном, каким обычно решают вопрос перевеса. – За борт. Для совпадения отчётности.

Граббс с Хиггинсом потеряли дар речи, прижали уши и вытаращили глаза на такое предательство командира.

Сержант даже не моргнул. Он солидно кивнул, словно мысль показалась ему более чем разумной.

– Это правильно, за борт этих зайцев, – согласился он. – Только надо у командира уточнить, а тот потом такая морока бумажки оформлять.

Сержант убрал блокнот, ещё раз оглядел всех троих и добавил уже почти с сочувствием:

– Может и сжалится. Командир у нас хороший, отходчивый. Глядишь и оставит. Дел-то всего ничего – самолёт потом добела отмыть.

После чего неторопливо развернулся и пошёл в сторону кабины, оставив за собой стойкое ощущение, что вопрос действительно сейчас решится, хотя исход его не до конца ясен.

Минут через двадцать ситуация пришла в равновесие. Зайцев от руки вписали в план полета.

Граббс исчез в носовом отсеке у штурмана и, судя по редким доносящимся оттуда репликам, уже что-то считал, мерил и активно мешал навигации.

– Сейчас точно над Сиракузами опомнимся, – посмеялся Лёха.

Хиггинс устроился в самом хвосте и с видимым удовольствием помогал кормовому стрелку снаряжать ленты для четырёх пулемётов, будто ему выдали набор для сборки особенно занимательной игрушки.

Лёха решил, что смотреть в мутные иллюминаторы решительно не на что: картину там крутили одну и ту же – про море.

Когда шухер пошёл на убыль, он устроился поудобнее, насколько это вообще было возможно в железной банке, полной чужих локтей, сапог и дыхания, и решил, что восемь часов до Гибралтара без промежуточных остановок и прочих удобств цивилизации – как раз тот редкий случай, когда можно позволить себе роскошь выспаться.

И уснул.

Вторая половина июля 1940 года. Борт летающей лодки «Сандерленд» над Средиземным морем, между Мальтой и Гибралтаром.

Проснулся он, надо сказать, с поразительной скоростью перехода сознания от сна к полной ясности. Возможно, даже быстрее, чем когда-либо в своей насыщенной и, местами, довольно опасной жизни.

Ну а что вы хотите.

Когда пулемётная очередь проходит в каких-то жалких десяти сантиметрах от головы и с деловитой основательностью выносит часть обшивки самолёта, а заодно и остатки иллюзий о спокойном перелёте, – это, знаете ли, очень способствует оперативному пробуждению.

Свежий морской ветер, немедленно ворвавшийся внутрь самолёта сквозь образовавшиеся отверстия, с завидным энтузиазмом довершал дело, бодря так, что никакой кофе уже не требуется.

Лёха распахнул глаза и вскочил сразу, без промежуточных стадий вроде потянуться, зевнуть и поразмышлять о смысле жизни. Мир взорвался – шумно и с характерным металлическим привкусом. Рядом орали, ругались и стонали, моторы же гудели с той настойчивостью, которая не оставляет сомнений – они пока летят.

– Ну, здравствуйте, – пробормотал Лёха, приподнимаясь и на автомате пригибая голову, хотя стрелять, вроде бы, уже перестали. – Началось в колхозе утро.

Он провёл ладонью по волосам, на секунду задумался, всё ли у него на месте, и, убедившись, что да, пока что комплект полный, только настроение слегка прострелено, хмыкнул и покосился в сторону иллюминатора.

– А я-то думал, долетим спокойно… – сказал он с таким видом, будто его лично обманули в лучших ожиданиях.

И, вздохнув, окончательно пришёл в себя.

Лёха добрался до кабины экипажа, попутно наступая на вещи, ящики, руки, ноги и тюки. Под подошвами что-то глухо хрустело, кто-то шипел сквозь зубы, но разбираться, чья это была нога времени не было. Внутри самолёта стоял тот особый гул, в котором уже невозможно отделить звук моторов от стрельбы и собственных мыслей.

Гремела батарея кормовых пулемётов с тяжёлой, уверенной деловитостью, словно кто-то методично колотил железной кувалдой по пустому баку. Периодически вступали оба боковых стрелка короткими, злыми очередями, и каждый раз корпус самолёта отзывался лёгкой дрожью, будто от досады. В носу рявкали пулемёты штурмана – резко, отрывисто, как будто он не стрелял, а ругался.

В проходе, у переборки, сидел второй пилот «Сандерленда», привалившись к борту, бледный, с прижатой к груди рукой, рукав был пропитан тёмной кровью. Радист, матерясь вполголоса, наматывал бинт – слишком быстро и слишком туго, как это обычно и получается в таких случаях.

– Да не дёргайся ты, ради бога, – сквозь зубы шипел радист, стягивая узел. – Сиди смирно, а то и вторая грабка отвалится.

Лёха, не сомневаясь и не спрашивая разрешения, протиснулся дальше, уцепившись рукой за переборку, перешагнул через вытянутые ноги пилота и плюхнулся в правое кресло и машинально осмотрел органы управления. Здоровенный штурвал, четыре ручки двигателей между пилотами, хренова туча рычажков и кнопок.

Командир сидел слева, чуть подавшись вперёд, будто хотел продавить себе ещё пару метров обзора. Сухощавый, жилистый, лет под сорок, с лицом, которое, казалось, уже давно отучилось выражать что-либо, кроме сосредоточенного внимания. Тонкие губы были сжаты в линию, а на виске выступила тёмная полоса пота, но он её не замечал.

Руки его двигались точно и экономно, почти лениво, но в этой лености чувствовалась сила и привычка к таким вот ситуациям.

Просунувшийся сзади радист протянул Лёхе шлемофон и принял его чёрную флотскую фуражку. Лёха поискал глазами гнездо, воткнул штекер в приборную панель – щёлкнуло, и в наушниках зашипел эфир, перемешанный с голосами стрелков. Он стал своим на борту.

Командир бросил на Лёху короткий взгляд, быстрый и оценивающий:

– Лётчик?

– Ага. С «Валруса».

Он кивнул – мол, сиди и не мешай – и снова уставился вперёд, туда, где в стекле метались вспышки и мелькали чёрные разрывы.

– Тогда помогай по возможности, – сказал он. – Я ору, ты делаешь.

В шлемофон ворвался хриплый голос кормового стрелка:

– Сзади заходит! Сближается!

Командир даже не дёрнулся. «Сандерленд» шёл ровно, как по струнке. Лёха сжал штурвал, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

– Что ты на меня смотришь глазами военно-морского окуня, – спокойно произнёс командир. – Главное – не мешать стрелкам работать.

Биплан проскочил над ними так близко, что Лёха успел разглядеть знаки на крыльях и открытую кабину пилота. Из носовой турели ударила длинная и злая очередь – трассеры ушли вверх и вправо веером. Затем ещё одна – длинная, хлёсткая, словно кто-то рвал брезент.

Итальянец клюнул носом, завалился на правое крыло и пошёл вниз, со снижением вправо, туда, где синела вода.

– Всё, – выдохнул бортовой стрелок. – Отбились. Уходят на Сардинию.

Командир ослабил хватку на штурвале, позволил себе коротко выдохнуть и бросил взгляд на Лёху.

– Подержи баранку, лётчик, – сказал он. – Руки устали.

Из переговорника донёсся голос штурмана:

– Носовая – командиру. Итальянцы уходят. Мы одного зацепили, им теперь не до нас.

– Принял, – командир кивнул. – Всем – осмотреться. Доложить повреждения.

Вечером того же дня в пабе собралась изрядная военно-морская толпа, отмечающая счастливое приводнение «Сандерленда» в гавани Гибралтара.

31 июля 1940 года. Штаб флота, Гибралтар.

Утро следующего дня выдалось на редкость скверным для наших героев. Солнце над Гибралтаром светило с такой навязчивой радостью, будто издевалось над похмельем, которого не было, и над усталостью, которая была.

Лёха, Граббс и Хиггинс сидели на деревянной скамье в коридоре, пахнущем мастикой и казённым равнодушием, и ждали своей участи, не слишком впечатлённые бюрократическими угрозами.

Скучный лейтенант из службы кадров флота наконец разобрался с фамилией Кокса, пересчитал сопровождающих их лиц, а затем, словно археолог, раскапывающий остатки давно погибшей цивилизации, откопал в недрах архива телеграмму-требование.

– Так, – сказал он, глядя на троицу с выражением, которое могло означать всё что угодно. – Сидите здесь и никуда не уходите. Я – к начальству.

И удалился быстрым шагом, оставив после себя запах дешёвого одеколона и лёгкое предчувствие неприятностей.

Прошло пятнадцать минут. Хиггинс начал нервничать и постукивал пальцами по колену с упорством телеграфиста, передающего сигнал бедствия.

Дверь распахнулась.

– Зайдите, – противным голосом школьного учителя провозгласил лейтенант.

Вся троица ввалилась в кабинет.

За массивным столом, заваленным картами и папками, с дымящейся пепельницей сидел коммодор авиации – начальник авиации Гибралтара. Сухощавый, подтянутый, с лицом, которое давно разучилось удивляться и теперь ограничивалось мрачным скепсисом ко всему происходящему.

Он читал поданную ему телеграмму про Кокса.

Тишина в кабинете стояла такая, что было слышно, как где-то в углу муха методично бьётся о стекло, явно не понимая, за что её сюда направили.

Наконец коммодор поднял глаза.

Взгляд его остановился на Лёхе.

– На чём летали? – спросил он голосом, в котором уже заранее содержалось сомнение.

– На Харрикейнах, сэр, – коротко ответил Лёха, решив не упоминать про «Авоську», во избежание, так сказать.

– Сбитые есть?

– Один, сэр. Над Мальтой, – Лёха чуть помедлил и добавил с изрядной честностью: – Но он не засчитан, сэр. Упал в воду.

Коммодор не изменился в лице. Вода, по его мнению, не являлась достаточным оправданием для отсутствия подтверждения.

– Посадки на палубу были?

– Были, сэр. – Опять же, подробности посадки «Валруса» на «Арк Рояль» Лёха снова благоразумно оставил при себе.

Коммодор посмотрел на него ещё секунду, потом коротко, но с чувством выругался, сложил телеграмму и кивнул в сторону двери.

– Ждите в приёмной.

Он поднялся, одёрнул китель и направился дальше – туда, где сегодня решались вопросы.

В кабинете командующего Соединением H висела большая карта Средиземного моря, утыканная стрелками, отметками и чужими ошибками.

За столом сидел адмирал Сомервилль – человек с острым взглядом и тем редким спокойствием, которое обычно появляется у тех, кому регулярно приходится принимать неприятные решения.

– Сэр, взгляните, – сказал коммодор, входя и протягивая телеграмму.

Сомервилль пробежал её глазами.

– У нас пилотов не хватает, – продолжил коммодор, уже не сдерживая раздражения. – Мы вынуждены одалживать людей из Royal Air Force, а тут – готовый лётчик. Заметьте, наш лётчик, сэр! С опытом на «Харрикейнах», воевал над Мальтой. Сбивал, район знает, на палубу садился… И я должен отправить его в Портсмут?

Сомервилль слегка откинулся на спинку кресла, ещё раз взглянул на бумагу, словно проверяя, не изменится ли она от повторного прочтения.

– Я слышал это имя, Кокс. Это же тот австралиец… – медленно повторил он.

Он перевёл взгляд на своего главного лётчика.

– А что у нас с «Аргусом»?

– Плохо, сэр, – честно ответил коммодор. – Должен отбыть сегодня. Самолёты на палубе. Пилоты нервничают. Из Лондона звонят чаще, чем мы успеваем отвечать.

Сомервилль кивнул и посмотрел на начальника штаба соединения, который до этого момента с большим усердием делал вид, что изучает карту.

– Ваше мнение? – спросил командующий.

– Ну, – осторожно начал начальник штаба. – Формально мы должны срочно их отправить в Портсмут. Но… – он замолчал, подбирая слова.

– Но? – подтолкнул его Сомервилль.

– Желательно запросить разъяснения, телеграмма в Адмиралтейство, пока туда добежит, пока обратно… – начштаба развёл руками. – Не мне советовать, сэр, но и лётчик, и штурман уже будут в подчинении у Каннингема. Вот с него пусть и требуют.

31 июля 1940 года. Борт авианосца «Аргус», Средиземное море, недалеко от Гибралтара.

Флотский лётчик обернулся, сверкнул глазами и с таким восторгом, будто приглашал не на вылет, а на ярмарку, заорал:

– Покувыркаемся, смертнички!

– Шутник хренов! Иди в за… – договорить своё пожелание Граббс не успел.

Хлопнул пиропатрон, и «Валрус», дальний родственник недавно утопленного Коксом экземпляра, получил бодрый пинок под хвост и, фыркнув мотором, ушёл в прохладное рассветное небо.

Трое пассажиров дружно выдохнули нечто короткое, ёмкое и совершенно неуставное, после чего синхронно дрыгнули ногами, словно это могло как-то повлиять на их траекторию.

Вы думаете, чтобы попасть на авианосец, достаточно просто взойти на борт?

Это, знаете ли, не по-флотски.

Потому что корабль его Величества «Аргус» уже удалялся в сопровождении эсминцев, не намереваясь ждать опоздавших, исчезая на горизонте.

Поэтому схема была простая и предельно флотская. Сначала их закинули в катер, и они тряслись в этой бешеной табуретке по волнам, догоняя линкор «Худ», потом их бегом протащили по линкору и затолкали в стоящий на катапульте «Валрус», который через тридцать минут полёта аккуратно плюхнулся в воду где-то рядом с «Аргусом». Он выгрузил трёх промокших, злых и окончательно убедившихся в изобретательности флота лётчиков и передал их на другой катер, который шустро около получаса догонял идущий на семнадцати узлах авианосец.

А дальше Граббс вопил что-то про самоубийц, придурков и военно-морских козлов. С авианосца кран вывесили за борт и спустил раскачивающуюся сетку – прыжок в неё был сродни акробатическому номеру.

И вот они, болтаясь, матерясь и цепляясь за канаты с тем достоинством, на какое способны только мокрые лётчики в сомнительном настроении, наконец ощущают под ногами твёрдую палубу авианосца.

На авианосце их, к удивлению, сначала накормили – основательно, с тем вниманием к деталям, которое обычно проявляют перед тем, как отправить человека в крайне сомнительное мероприятие.

Затем отвели в тесную кладовку, официально именуемую каютой, где помещались три койки и забытые иллюзии о комфорте, и оставили там примерно на полдня, пообещав позже познакомить с коллегами по ситуации – лётчиками «Харрикейнов».

Вечером из выдернули на постановку задачи и они познакомились с остальной группой.

Кокс в тот момент был занят важным делом – он жевал и пытался одновременно понять, шутят с ним или уже нет. Лёха и слушал капитана авианосца Бовелла, который с видом человека, давно смирившегося с абсурдом происходящего, спокойно сообщал, что им выпала страшная честь и пилоты направляются на Мальту.

На этих самых «Харрикейнах», стоящих на палубе авианосца. Вот взлетят и направятся!

С точки в середине моря, которая находилась примерно там, откуда у нормальных самолетов заканчивается топливо и начинается философия.

Сначала Кокс решил, что ослышался. Потом – что капитан шутит. Потом посмотрел на остальных и понял, что нет, не шутит и, что хуже, в этом цирке никто не смеётся.

Глава 8
Вопреки здравому смыслу

1 августа 1940 года. Борт авианосца «Аргус», Средиземное море, недалеко от Гибралтара.

Сам Кокс в тот момент был занят важным делом – он жевал и пытался одновременно понять, шутят с ним или уже нет.

Он стоял, дожёвывая остатки чего-то вполне съедобного, и слушал капитана авианосца Бовелла, который с видом человека, давно смирившегося с абсурдом происходящего, спокойно сообщал, что им выпала страшная честь и пилоты направляются на Мальту.

На этих самых «Харрикейнах», стоящих на палубе авианосца. Взлетят и направятся.

С точки, которая находилась примерно там, где у нормальных людей заканчивается топливо и начинается философия.

Сначала Кокс решил, что ослышался. Потом – что капитан шутит. Потом посмотрел на остальных и понял, что нет, не шутит и, что хуже, в этом цирке никто не смеётся.

В результате переговоров старшего группы лётчиков лейтенанта Дункана Балдена и командира авианосца тот нарушил радиомолчание и посоветовался с Лондоном – что делать с кучкой лётчиков, которые внезапно захотели подольше пожить.

Лондон, к общему удивлению, поддержал пилотов. Случай редкий, почти праздничный.

Точку взлёта подвинули ближе. Не так чтобы сильно, но уже не за гранью разумного – каких-то триста шестьдесят морских миль – шестьсот семьдесят километров. Шанс долететь трансформировался из теоретического в «если очень повезёт», но в сложившихся обстоятельствах это уже посчитали роскошью.

План выглядел просто и изящно, как большинство таких планов.

Две группы по шесть «Харрикейнов» каждая должны были выполнить перелёт, причём вести их предполагалось флотским «Скуа» со штурманом на борту – идея, на бумаге выглядевшая бодро и почти разумно.

Однако довольно быстро выяснилось, что оба пилота морской авиации со «Скуа» знают их лишь на уровне осторожного знакомства и взлетать с такой короткой палубы не готовы.

Чтобы понять дальнейший ход морской управленческой мысли, надо отметить, что накануне Кокс нашёл Граббса в процессе стремительного проигрыша в карты и, по доброте душевной, полез его спасать. Дальше вмешались, по всей видимости, те самые «зелёные человечки» – удача пёрла таким ходом, что стол быстро начал худеть в его пользу.

Офицеры сначала молчали, потом переглядывались, потом начали коситься. Поймать Кокса за руку, конечно, не удавалось, но общее мнение сложилось соотвественное.

И когда встал вопрос о добровольцах, коллективное подозрение быстро и без лишних обсуждений превратилось в кадровое решение.

После короткой паузы младший лейтенант Кокс и ещё один лётчик с «Харрикейнов» были назначены добровольцами с той мягкой настойчивостью, которая не оставляет пространства для раздумий. Штурманами к ним единогласно определили Граббса и капитана Форда из Королевской морской пехоты.

Граббс попал в добровольцы, поскольку к тому моменту уже проигрался в карты до состояния, при котором перелёт на Мальту начинал выглядеть как разумный финансовый шаг.

Второго штурмана тоже подобрали с выдумкой. Форд, офицер морской пехоты, попал в эту компанию по сходным причинам. В результате он проявил редкую для флота инициативу и самопожертвование и тоже, к своему удивлению, оказался в числе добровольцев.

Вообще среди лётчиков ходило стойкое поверье, что самолёт обязан выглядеть красиво. Мол, если глаз радует – значит, и летать будет как надо. Лёха с этим, в принципе, был согласен. Жизнь не раз показывала, что в этом суеверии есть неприятная доля правды.

«Скуа» в эту стройную теорию не вписывалась совершенно. Выглядела она откровенно уё***щно.

Казалось её собирали из того, что осталось после ремонта сарая: радиальный двигатель торчал спереди с выражением полной независимости, а кабина напоминала аккуратно сколоченную из оконных рам угловатую парниковую будку. Всё это хозяйство каким-то образом соединялось с хвостом, который, казалось, чуть не дотянули до нужного места и оставили как есть – с лёгким намёком на компромисс.

То, что Лёха видел этот аэроплан первый раз в жизни, не смутило решительно никого.

Наш герой посмотрел на это чудо инженерной мысли и вздохнул.

– Ладно Граббс, – похлопал он штурмана, пребывающего в состоянии прострации, – Летать будем вопреки внешности.

Им выдали карты, указали направление и, с выражением бодрого оптимизма, пообещали, что следом полетят аж два «Сандерленда» – подбирать тех, кто разобьётся о воду.

После чего подготовку сочли полностью завершённой и, по всем признакам, удовлетворительной.

2 августа 1940 года. Борт авианосца «Аргус», Средиземное море, 360 миль до Мальты.

Четырнадцать самолётов, выстроенных на палубе, в глазах пилотов делали разбег для взлёта пугающе коротким. Настолько, что первый «Скуа» – в котором сейчас сидели Граббс и Лёха, – долго не мог решиться начать разбег, задержав вылет на целых тридцать минут.

А это время в кабине проходило яростное совещание.

– Ты ненормальный, Кокс! – Граббс вжался в сиденье так, что спинка жалобно скрипнула. – Мы убьёмся! Ты никогда не летал на этой помойке! Ты вообще не летал с палубы корабля!

– Ну, с палубы, положим, мы взлетали на «Валрусе», – спокойно ответил Кокс, проверяя ремни. – Это почти одно и то же.

– Ни хрена не одно и то же!

– Граббс, – Кокс повернул голову, – если мы упадём, ты умрёшь от страха раньше, чем от удара о воду. Так что дыши ровно и не мешай мне.

Граббс уставился на него с открытым ртом.

– Ты… ты это сейчас серьёзно?

– Абсолютно, – Лёха зевнул. – Здесь, между прочим, есть бонус. Если мы грохнемся, нам не придётся лететь на Мальту. Там, говорят, сейчас жрать нечего и итальянцы бомбят каждый день. Так что даже если мы разобьёмся – мы ещё легко отделались.

В этот момент по борту кабины деликатно, но настойчиво постучали.

Оба обернулись.

Снаружи, держась за край фонаря с видом человека, который вот-вот отправит людей на очень сомнительное мероприятие, стоял выпускающий офицер.

Он наклонился ближе, прищурился и крикнул сквозь ветер:

– Ну как у вас тут?

Граббс мгновенно выпрямился, расправил плечи и с тем серьёзным выражением лица, которое появляется у человека, когда чужие влезают в семейный скандал, ответил:

– Готовимся к вылету. Последние инструкции перевариваем.

В глазах офицера мелькнуло уважение, почти трепет.

– Вы… ну вы крутые ребята, – сказал он искренне восхищаясь. – Почему вы не боитесь?

Граббс на секунду задумался, затем кивнул сам себе и ответил совершенно спокойно:

– Потому что мы тупые! Самые тупые лётчики флота его Величества!

После чего с чувством захлопнул остекление фонаря.

Выпускающий офицер остался снаружи, в полном молчании, пытаясь переварить услышанное.

Внутри кабины Кокс хмыкнул.

– Логично, – произнёс он, подмигнул Граббсу и дал газ. – Держись!

Самолёт разогнался по столь короткой палубе, подпрыгнул в конце – и провалился.

Прямо под нос корабля.

В лобовом стекле мелькнула синяя вода, которая, казалось, сейчас сомкнётся над пропеллером. «Скуа» почти коснулся колёсами гребня волны, скользя по поверхности моря, как камень, пущенный рикошетом, пока набирал необходимую для полёта скорость.

Внутри кокпита творилось нечто.

– МудА-а-а-а-ки!!! – орал Граббс, и это было самое членораздельное, что он выдал за весь взлёт.

Лёха утопил рычаг газа в панель, стиснул штурвал и сквозь зубы цедил:

– Заткнись Граббс.

Волны мелькали под самым пропеллером, разлетаясь миллионами брызг, так близко, что Лёха инстинктивно хотел поджать ноги, ожидая удара. Но удара не было. «Скуа» взбил воду в пену, проскочил над гребнями волн, перевалил через невидимую точку, где кончается падение и начинается полёт, и наконец, с явной неохотой, начал набирать высоту.

– Фу-у-ух, – выдохнул Граббс и ощупал себя дрожащими руками, – Вот так пронесло. Я точно жив⁈

– Куда рулить то, командуй! – тоже выдохнул Лёха, хлебнув адреналинового коктейля, выравнивая машину.

Граббс в ответ лишь нечленораздельно всхлипнул.

Лёха убрал шасси, бросил короткий взгляд назад, где на палубе «Аргуса» уже разбегались следующие сумасшедшие самоубийцы, и добавил почти ласково:

– Граббс, ты там дыши глубже! Не помирай раньше времени, а то я дороги то не знаю…

2 августа 1940 года. Средиземное море, к западу от Мальты.

Попытка навести в этом строе хоть какой-то порядок застопорилась почти сразу.

Харрикейны, едва освоившись в воздухе, по старой привычке попробовали выстроиться в свой любимый двойной вик – пара аккуратно соединенных треугольничеков, как на картинке из наставления. Лёха посмотрел на это безобразие, помолчал секунду и, не стесняясь ни в выражениях, ни в аудитории, кратко высказал по радио всё, что думал о людях, пытающихся построить парадную фигуру в середине Средиземного моря.

После этого наступила короткая, но поучительная пауза.

В итоге за ползущей на своих честных трёхстах километрах в час «Скуа» выстроился длинный, слегка растерянный косяк из шести «Харрикейнов», старательно подстраивающихся под черепашью скорость лидера. Смотрелось это примерно как стая гусей, внезапно решившая лететь за уткой, которая сама не уверена, куда летит.

Так они и дотепелались до Мальты.

А вот перед самым аэродромом всё пошло, как водится, по армейски.

Первая тройка «Харрикейнов», увидев землю, внезапно вспомнила, что они вообще-то истребители, а не почтовая доставка, и резво перестроилась в тот самый свой вик. Дальше последовала демонстрация что они знали: проход над аэродромом, набор, разворот – всё с тем размахом, от которого у наблюдавших снизу мальтийцев начали возникать вопросы.

Сержант Робинсон зашёл на посадку с красивого, крутого разворота, с шиком – почти с вызовом, как будто зрители требовали продолжения. Выровнялся, поймал ось полосы… и в этот момент двигатель, не оценив художественного замысла, взял и заглох.

Самолёт клюнул носом, зацепил каменную стену, перевернулся на спину и, не теряя достоинства, проскользил по мостовой, проломил три каменные ограды, после чего окончательно остановился.

Мальтийцы потрясённо замолчали, впечатлённые пилотажем людей с далёкой Родины.

Сержант Робинсон выбрался сам, целый, отделавшись лёгким сотрясением отсутствующего мозга и, судя по всему, некоторым пересмотром жизненных приоритетов.

Лёха, наблюдая это, только покачал головой.

– Эх… – протянул Лёха, провожая взглядом место посадки. – Ещё бы их всех башкой об эти заборы постучать – глядишь, сообразиловка заработала бы надёжнее.

Самое начало августа 1940 года. Адмиральская каюта линкора «Уорспайт», Восточное Средиземноморье.

Адмирал Каннингем сидел в каюте линкора «Уорспайт» и с несказанным удивлением рассматривал телеграмму. Несказанным – потому что выразить его словами было решительно невозможно, а если бы и возможно, то эти слова не прошли бы военную цензуру.

Телеграмма была от Сомервилля. Точнее, она была из Лондона, но переслал её командующий флотом Гибралтара, снабдив собственноручной припиской, исполненной ехидства:

«Даже не знаю, что вам посоветовать».

А сама телеграмма была из офиса их богоспасаемого короля Георга V и интересовалась она, с неподражаемой вежливостью британской канцелярии, не будет ли командующий Средиземноморским флотом так любезен сообщить: удалось ли отыскать некоего младшего лейтенанта Кокса из Австралии и какова, собственно говоря, его судьба?

Следом, как тяжёлый сапог после бархатной туфельки, шла приписка Адмиралтейства:

«Немедленно направить мл. лт. Кокса в Портсмут».

Он отложил телеграмму, посмотрел в иллюминатор, где плескалось всё то же Средиземное море, которому, судя по всему, не было ровно никакого дела до лейтенанта Кокса, до королевского офиса и до самого Каннингема.

– Надо же, – сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. – Король спрашивает про какого-то младшего лейтенанта.

Начальник штаба, стоявший рядом и лично принёсший эту телеграмму, деликатно кашлянул.

Каннингем давно вращался на флоте и свои полоски – «что для тигра лишняя полоска», усмехнулся он, – честно выслужил на мостике. К политикам он относился с презрением. Черчилль и его Адмиралтейство были для него раздражением, с которым, правда, приходилось считаться.

Но Король… Он всю жизнь служил Короне.

Он усмехнулся и посмотрел на стоящего рядом начальника штаба.

– А кто он, этот Кокс?

Как всякий хороший штабист, тот подготовился:

– Я злоупотребил своими связями и позвонил вчера в Лондон. Австралиец. К нам попал из RAF, до этого воевал во Франции. Был на Мальте.

– И что, – спросил он негромко, – королевская канцелярия интересуется рядовым лётчиком? С чего бы такая честь? Он из аристократии? Из австралийской аристократии? Он богат?

Начальник штаба кашлянул:

– Насчёт аристократии не скажу, но он… вероятно, изрядно богат, сэр.

Каннингем скривился. Вот оно что. Очередной филантроп и мажор, решивший поиграть в войнушку, а теперь бегущий от опасности под крылышком королевской канцелярии.

– Передайте в Портсмут, что лейтенант Кокс найден, жив и здоров, – голос Каннингема был сух, как порох. – А затем… – он на секунду задумался, постукивая пальцем по телеграмме, – затем сообщите им, что он оставлен тут для выполнения специального задания в интересах Средиземноморского флота.

Начальник штаба понимающе кивнул. «Специальное задание» могло означать что угодно – от разведки в тылу врага до чистки гальюнов на линкоре.

Начальник штаба снова кашлянул:

– У нас тут накопилось несколько донесений с Мальты, – он развернул папку. – Я позволил себе… собрать воедино. Из того, что удалось выяснить… – штабист замялся.

Каннингем поднял бровь – жест, от которого у младших офицеров подкашивались колени.

– Докладывайте, – бросил Каннингем.

– Девятого июля «Валрус» с Мальты выполнял разведывательный полёт и обнаружил итальянский конвой, который мы потом накрыли у Калабрии.

Каннингем молчал. Калабрия была его победой. Он помнил.

– Пилотом на том «Валрусе» был именно Кокс. Итальянцы его сбили. Он приводнился в море, захватил парусную шхуну и привёл её на Мальту.

– Захватил шхуну? – Каннингем вдруг засмеялся, настолько нелепо это звучало. – После того, как его сбили?

– Да, сэр. Пытался продать её как приз, но Адмиралтейство его прокатило.

– Козлы… – чуть слышно ухмыльнулся Каннингем.

– Именно так, сэр. Его перевели на «Харрикейны». Над морем сбил SM.79 – тот упал в воду, так что победу не засчитали, – штабист позволил себе лёгкую усмешку, – но лётчик он, судя по всему, толковый.

– Затем его перевели на «Авоську» в 830-ю эскадрилью в Хал-Фар.

– Истребителя – на «Авоську»? – Каннингем уже открыто смеялся.

– Его экипаж разбомбил склад ГСМ в Аугусте. Прямое попадание, сэр.

Каннингем взял со стола трубку, повертел в руках, не зажигая, потом отложил.

– Дальше.

– Исполняя телеграмму, его отправили в Гибралтар. Сомервилль… – штабист помедлил, подбирая слова, – использовал его в операции с «Аргусом». Кокс взлетел с «Аргуса» первым. На нашем «Скуа». Довёл шестёрку «Харрикейнов» до Мальты.

Каннингем молчал долго. Он затянулся, выпустил дым к потолку каюты.