Текст книги "Без права на второй заход (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

– Знаю, – сказал Кокс.

– Ладно, – Граббс хлопнул себя по карману. – Теперь главный вопрос – где здесь меняют выигрыш в лотерею на приличный виски?

Кокс усмехнулся:

– Я свой билет уже выиграл.

И это, как ни странно, было правдой.

13 июля 1940 года. Аэродром Понте-Оливо в 3 км к северу от города Джела, Сицилия.

Солнце ещё только окрасило небосвод в рассветные цвета – нежно-розовые, золотистые, с лёгкой дымкой над морем, которая обещала жаркий день. Молодость – прекрасная пора, особенно когда тебе двадцать два года и ты уже командир бомбардировочного полка. Правда, полка – это громко сказано. Скорее, командир эскадрильи. Но звучит.

Бруно шёл по полю к своему бомбардировщику, весело насвистывая какую-то мелодию, подхваченную вчера в баре. Кажется, неаполитанскую. Или сицилийскую. Да плевать.

Бруно вечно попадал в тень старшего брата. Витторио – тот был красавец, любимец публики, кинозвезда, и он даже летал, чёрт бы его побрал. А Бруно всегда хотел быть просто лётчиком.

Он считал своим долгом добиваться всего сам. Чтобы отец мог им гордиться. Им, Бруно.

Он повоевал в Эфиопии. Правда, с опекой, которая его раздражала до зубного скрежета. В Испании было то же самое – восемь боевых вылетов, и каждый под присмотром.

И вот сейчас, с огромным трудом, он добился, чтобы его полк – новейшие бомбардировщики «Спарвьеро» SM.79, красавцы с тремя моторами и отличной дальностью, – включили в боевую работу.

Он шёл по полю, насвистывая, и чувствовал себя почти счастливым. Ветер трепал волосы, пахло бензином и травой, механики прогревали моторы его самолётов. Жизнь была прекрасна.

– Командир! – окликнул его адъютант, молодой лейтенант с вечно озабоченным лицом. – Вы уверены, что вам надо летать самому?

– Все хотят, чтобы я вернулся, – весело сказал Бруно, забираясь в кабину.

Он надел шлем, пристегнул парашют и бросил взгляд на небо. Где-то там, за морем, была Мальта. И английские истребители. И война.

– Поехали, – сказал он механику, закрывающему колпак. – Сегодня будет отличный день.

Механик перекрестился, не стесняясь.

Бруно усмехнулся и запустил моторы.

13 июля 1940 года. Небо над Мальтой.

Солнце встало из-за моря, края неба окрасились в рыжий и розовый, а лёгкий бриз, пахнущий солью и разогретым камнем, обещал жаркий день. Аэродром Лука ещё спал – только редкие фигурки механиков суетились у ангаров, да где-то вдалеке прокашливался мотор грузовика.

Лёха сидел в кабине «Харрикейна», пристёгнутый лямками, и чувствовал, как под ним вибрирует старый, видавший виды истребитель. Винт мерно вращался, отбрасывая блики на траву, и в этом мерном шуме было что-то успокаивающее, почти колыбельное.

– Ну что, красавец, – сказал он вслух, не обращаясь ни к кому конкретно, – поехали!

Он дал газ. «Харрикейн» дёрнулся, прокатился по полосе, подпрыгивая на неровностях, и, оторвавшись от земли, начал медленно, нехотя набирать высоту.

Под ним лежала Мальта – серая, каменистая, в пятнах белых домов и чёрных провалах теней. Море переливалось утренней синью, и ни одного корабля на горизонте. Только чайки кружили внизу, провожая его недовольными криками.

Лёха улыбнулся и потянул ручку на себя, закладывая плавный разворот над аэродромом, чтобы понять, как его «Харрикейн» дышит после ремонта.

Истребитель шёл ровно, без капризов, что было в общем-то, уже неплохо.

Тут в наушниках прошипело:

– Красный двадцать три, вызывает «Контроль».

Голос был спокойный, с лёгкой мальтийской тягучестью.

– «Контроль», Красный двадцать три на связи, – отозвался Кокс, в этот момент мягко пробуя машину перекладывать на виражах.

– Обнаружен контакт. Курс ноль пятнадцать. Дальность тридцать. Высота средняя. Одиночный или малая группа. Перехват.

Лёха на секунду замолчал.

– Красный двадцать три, принял, – сказал Лёха.

И, уже тише, себе:

– Очень точная информация.

Он снова подтянул ручку, переводя самолёт в набор высоты, и развернул нос на север.

Он увидел их в разрывах облаков над морем.

Сначала – просто точки. Потом – силуэты. Потом – целую стаю. Девять SM.79 «Спарвьеро» – трёхмоторные стрелы, тускло-оливковые, с серыми боками и разводами камуфляжа. Три тройки шли плотно и ровно, как на параде. А над ними, чуть выше и по бокам, мелькала россыпь помельче. Истребители прикрытия. Бипланы, «Фиаты», – подумал Лёха, последние бипланы в мире, пытающиеся доказать, что могут на равных спорить с современностью.

Их было штук шесть. А может, и все восемь. Лёха сбился со счёта.

– Нормальная такая одиночная цель, – пробормотал он в маску. – Самолётов пятнадцать. Не меньше. Беспроигрышная лотерея! Хорошо, что сегодня суббота: пятница, тринадцатое, было бы совсем уж козырно.

– «Контроль», Красному двадцать три, – Лёха нажал тангенту, – вижу девять бомбардировщиков с прикрытием, атакую.

Рация прошипела в ответ что-то невразумительное.

Итальянцы шли на высоте около четырёх километров и чувствовали себя почти как дома. Истребители висели чуть выше.

Кокс пока был выше всех, уваливаясь вправо, на встающее солнце.

– Как там фрицы делают? – спросил он вслух.

И сам себе ответил:

– Пикируют. Главное, чтобы крылья у птеродактиля не отвалились.

Он довернул машину, поймал блик на капоте и переложил свой «Харрикейн» в не очень крутое пике. Превышение было приличное – километра полтора. У его старого, видавшего виды, тканекрылого «Харрикейна» был один козырь: он был устойчив. В пике, на вираже, при обстреле – всё делал ровно, без сюрпризов. В отличие от его собственного вестибулярного аппарата.

Скорость поползла вверх. Ремни впились в плечи, мир за бортом превратился в размытое пятно. Внизу быстро росла стая, заполняя коллиматорный прицел.

Он выбрал ведущего.

И вдруг поймал себя на странной мысли:

«Почему они все напоминают откормленных хряков?..»

Мысль была совершенно не к месту.

Кокс коротко выдохнул, отбросил её и нажал на гашетку.

Глава 3
О вреде тарана и клубов

13 июля 1940 года. Небо над морем в районе северо-восточной части Мальты.

Бруно уже видел берег Мальты. Тёмные, почти чёрные скалы обрывались в море, а над ними, по склонам, расползались белые пятна домов – Валлетта – город и порт – цель, до которой оставалось совсем немного. Штурман, уткнувшись в планшет, негромко корректировал курс, и в этом спокойном, почти будничном голосе уже слышалось облегчение – долетели.

И в этот момент всё оборвалось.

Первая очередь прошла где-то рядом, сухо, зло, совсем не так, как трещат собственные пулемёты. Бруно даже не сразу понял, что это по ним. Вторая врезалась в левый мотор. Самолёт резко тряхнуло, двигатель вдруг захлебнулся, чихнул и выбросил густое, маслянистое облако дыма. Винт дёрнулся и остановился в нелепом положении, словно его схватили и задержали, а машину сразу повело влево, тяжело, настойчиво.

«Проспали», – мелькнуло у Бруно, и эта мысль была короткой, холодной, как укол.

Третья очередь пришлась в кабину.

Раздался резкий, неприятный треск – рвущегося дюраля, лопающегося плексигласа, визг осколков, и в этом шуме Бруно краем глаза увидел, как второй пилот, сидевший справа, дёрнулся, будто его ударило током. А потом его просто не стало. Не наклонился, не откинулся – исчез. Тело ещё держалось, ещё было здесь, но голова исчезла, и всё это в ту же секунду навалилось на штурвал, заливая приборную панель чем-то тёмным, густым.

Самолёт сразу клюнул носом и пошёл вниз, заваливаясь на крыло.

Бруно рванулся вперёд, с усилием оттолкнул мёртвое тело, которое мешало, цеплялось, не отпускало, чувствуя, как ладони скользят по чему-то липкому, и, перехватив штурвал, потянул его на себя, насколько хватало сил.

Самолёт не слушался.

Он падал.

Высота уходила стремительно, без всякой надежды остановить этот ужас – четыре тысячи, три с половиной, три, и с каждой секундой море росло навстречу, раздуваясь, занимая всё поле зрения, вытесняя небо.

Бруно рванул рычаг сброса бомб.

Один толчок, второй.

Самолёт вздрогнул, словно его отпустили, и с тяжёлым сопротивлением начал выходить из падения. Нос пополз вверх, медленно, неохотно, и Бруно буквально выдирал машину из этого провала, чувствуя, как она дрожит, как сопротивляется, как не хочет возвращаться.

Самолёт начал слушаться, тяжело, с запаздыванием, но слушаться, и Бруно, вытаскивая его из падения, вдруг увидел впереди движение – небо, только что пустое, снова ожило.

13 июля 1940 года. Небо над морем в районе северо-восточной части Мальты.

– Муослини проклятые! – выдохнул Лёха, и сам не понимая, почему он вспомнил своего первого штурмана Кузьмича.

Он пикировал градусов под сорок пять, догоняя идущие внизу самолёты. Скорость росла, ремни впивались в плечи, и в этом грохоте мотора и свисте ветра он уже почти нажал на гашетку, когда к нему от бомбардировщиков вдруг потянулись огненные трассеры.

«Проснулись, козлы, – успел подумать Лёха».

Стрелки, видимо, наконец-то заметили хищника, падающего сверху, и теперь молотили в его сторону из всех стволов. Трассеры проносились мимо – где-то справа, где-то слева, несколько раз они чиркнули по крылу с громкими хлопками.

– Поздно пить «Боржоми», ребята, – прошептал Лёха, не отрывая глаз от прицела.

Ведущий был прямо по курсу, но левый ведомый на секунду идеально лёг в прицел, и Лёха, не сомневаясь, зажал гашетку.

Оба его авиационных «Виккерса» ожили, выплёскивая вперёд килограммы свинца. Пулемёты были сведены метров на триста, и очередь прошла точно через крыло и центроплан левого ведомого.

Самолёт вспыхнул яркой звездой, левое крыло треснуло и отвалилось, и он, бешено кувыркаясь, огненной кометой понёсся к воде.

Краем сознания Лёха удивился, как легко вспыхнул бомбардировщик.

«Наверное, бензин взорвался», – подумал он машинально и тут же отбросил эту мысль.

Он потянул штурвал на себя, загоняя ведущего в коллиматорный прицел, и снова зажал гашетку.

Очередь упёрлась в левый двигатель, и тот тут же вспыхнул, выплюнул шлейф дыма и встал. В какие-то доли секунды Лёха увидел, как очередь одного из пулемётов прошлась по кабине бомбардировщика – стеклянное крошево брызнуло в стороны, и самолёт клюнул носом.

В следующий момент горбатый бомбардировщик в серо-зелёных разводах исчез из виду, и Лёха принялся тянуть ручку на себя.

Мир стал сереть и походить на туннель: при больших перегрузках кровь отливает от глаз. На мгновение показалось, что сейчас он потеряет сознание. «Харрикейн» отзывался достаточно дубово – туго, с сопротивлением, – но всё равно плавно вышел из пикирования и полез вверх.

Лёха бросил взгляд вправо и с ужасом увидел, как крылья ходят волнами под напором набегающего воздуха, создавая визуальный эффект «бегущих по поверхности волн».

Следом за ним, безнадёжно отставая, пытались набрать высоту истребители прикрытия. «Фиаты» копошились где-то сзади и внизу, как разбуженные осы, но догнать его у них не было ни скорости, ни высоты.

Он уходил оставляя их далеко за спиной закладывая вираж в сторону подбитого, падающего, но пока ещё живого бомбардировщика.

– Будьте здоровы, лучше чтобы не долго, – сказал Лёха. – Передавайте привет дуче.

Лёха положил самолёт в вираж, заходя в переднюю полусферу самолёта ведущего итальянцев, оказавшегося на редкость живучим.

С поразительной стремительностью самолёт противника надвигался на него. Серо-зелёная громада почернела на фоне неба и, казалось, проглотила его. Машина шла чуть смещённо вправо от оси его виража. Он выправил руль и ручку и нажал гашетку, но поздно. Ему навстречу сверкнули огненные трассы прямо из носа итальянского самолёта.

Его пулемёты тоде выплюнули вперёд столб огня с сухим, рвущим слух треском. Кончик правого крыла разминулся с бомбардировщиком на считанные дюймы.

Однако в этот раз стрелки бомбардировщика оказались на месте и точно отправили ему вдогонку свои горячие приветы.

Он проскочил бомбардировщик и вывалился над морем с широко раскрытым ртом и глазами во весь лоб, весь в холодном поту.

Прямо на него шла небольшая баржа под мотором. Он дёрнул ручку себе в живот обеими руками. «Харрикейн» словно подпрыгнул на воздухе и перескочил через мачты с толчком, от которого внутренности подкатили к горлу.

Лёха бросил взгляд вправо и с ужасом увидел, что в двух местах в ткани красовались рваные, страшные дыры. Они зияли в перкале, обнажая стальные нервюры. Одна из них была, на вид, даже чуть погнута, и вокруг неё ткань обгорела по краям – ровно настолько, чтобы запахло палёным лаком.

– Хорошо, что не загорелось, – подумал наш герой.

– Держись, птеродактиль, – прошептал он, удерживая ручку.

Лёха вжал газ вперёд и полез вверх – к безопасности, в здравый смысл, в покой. Он лез до тех пор, пока дыхание не стало ровнее.

13 июля 1940 года. Небо над морем в районе северо-восточной части Мальты.

«Харрикейн» снова заходил на него, теперь в лоб.

Бруно успел подумать: «Сейчас врежемся». А потом внутри что-то щёлкнуло, и мысль стала простой, как удар молотка: «Таран».

Он потянул штурвал от себя, направляя «Спарвьеро» прямо на англичанина. Небо и море смешались в одно размытое пятно, но он видел только эту тёмную, короткокрылую тень, которая росла с каждой секундой, заполняя весь обзор. Бруно ловил её в прицел – для фиксированного 12,7-мм пулемёта справа над кабиной, который он никогда не использовал в бою. Такой пулемёт – как шпага на похоронах: есть, а толку…

Он нажал на гашетку.

Пулемёт забился, выбрасывая длинную, злую очередь. Трассеры ушли куда-то вверх, в небо, вроде бы мимо цели – хотя «Харрикейн» дёрнулся, вильнул и отвернул. Но Бруно казалось, он несётся прямо в него.

В последний момент, когда разделявшие их метры можно было считать на пальцах, англичанин резко взял вверх, и «Спарвьеро» проскочил под ним, едва не задев винтами. Бруно увидел снизу масляные подтёки на фюзеляже, разноцветные круги на крыльях – и тут же потерял его из виду.

Сзади забили пулемёты стрелков.

Верхний и бортовой – все, кто ещё был жив, молотили в сторону уходящего «Харрикейна». Бруно не видел, попали или нет. Он просто летел вперёд, к Сицилии, чувствуя, как под ним на двух моторах еле дышит истерзанная машина.

– Сволочь, – прошептал он. – Проклятая английская сволочь.

Он вывел «Спарвьеро» почти у самой воды, так низко, что поверхность моря уже не казалась далёкой – она жила, двигалась под ним, и казалось, ещё чуть-чуть, и её заденут.

Только тогда он позволил себе вдохнуть.

Мысль, что он только что сорвался с четырёх километров, дважды чуть не был сбит и остался жив, мелькнула и тут же исчезла – на неё не было времени.

Самолёт держался в воздухе с трудом. Левый мотор был мёртв, правый и носовой работали с бешеной перегрузкой. Они пока тянули раненый самолёт, но совершенно без запаса. Машину вело влево, она дрожала, но продолжала слушаться команд. Жила – упрямо и на остатках сил. Бруно осторожно довернул на Сицилию, почти не двигая штурвал, стараясь не дать ей лишней нагрузки.

Он кинул взгляд на безголовое тело второго пилота, и его вывернуло прямо на разбитую приборную панель. Перестав изрыгать завтрак, он оглянулся через плечо и запросил по рации стрелков.

«Странно, рация не пострадала», – проскочила короткая мысль.

Сначала не поверил тому, что увидел.

За ним шла пара «Фиатов» сопровождения. Ровно, спокойно, без суеты, словно не было этого безумного падения и лобовой атаки.

– Козлы, зато уж в рапорте распишут свои подвиги, – нервно прошептал он. – Лучше бы атаковали этого англичанина.

Верхний стрелок доложил, что вся его группа развернулась и снижается, догоняя его самолёт.

Он не отдавал этого приказа, но они держались за ним, как будто всё было решено заранее.

И вдруг, почти одновременно, машины его группы начали сбрасывать бомбы. Те уходили в воду, поднимая белые фонтаны, и строй становился легче, ровнее, словно вся эта тяжесть была лишней с самого начала.

Они возвращались.

Девятый же самолёт его группы – его левый ведомый – не сумел.

По докладу стрелка он вспыхнул, задымил, резко клюнул носом и с четырёх километров долго падал сверкающим метеоритом, пока не воткнулся в море. Всплеск поднялся высокий, тяжёлый, почти как от взрыва, и сразу всё исчезло.

Бруно сжал штурвал так, что побелели пальцы.

– Сволочи, – процедил он почти беззвучно. – Английские сволочи.

Он ещё секунду смотрел туда, где только что был девятый, потом отвернулся. Смотреть было некуда и некогда – не сейчас.

Под ним на двух моторах еле держался в небе израненный самолёт, и каждая лишняя мысль сейчас стоила слишком дорого.

Он вёл эскадрилью домой и шипел от злости на себя, на своих слишком дисциплинированных ведомых, на придурков из прикрытия, прозевавших одинокий истребитель, на англичан, что сорвали вылет, на весь мир.

Девять вылетели. Семь возвращались домой целыми. Одного он уже точно потерял. И себя… про себя пока оставался очень большой вопрос.

– Доложите на базу, – сказал он штурману уже ровным голосом. – Пусть готовят санитаров. И техников.

Середина июля 1940 года. Кабинет Муссолини в Палаццо Венеция в самом центре Рима.

В Рим новость пришла не по официальным каналам. Не через сводку и не через рапорт. Её принесли шёпотом, с оглядкой на двери, с многозначительными паузами и приторными уверениями, что «всё обошлось, дуче, но Бруно, чуть не погиб в первом боевом вылете на Мальту».

Муссолини выслушал, не перебивая.

Потом медленно встал и нервно прошёлся по комнате. Пальцы – сами, без его воли – мяли край кителя.

– Бруно, – сказал он тихо, почти с удивлением. – Он всегда хотел доказать. Всем. Мне. Что он сам. Что он может.

Он остановился у окна, глядя на улицу, но не видя её. Витторио – тот был красивый, кинозвезда, флаг над зданием. Его все знали, все любили. А Бруно… Бруно всегда был в тени.

– Он хотел быть лётчиком, – продолжал дуче, ни к кому не обращаясь. – Не принимал никакой опеки. Никакой. Он лез в самое пекло.

Муссолини резко развернулся к адъютанту, который замер у двери с лицом человека, готового провалиться сквозь землю.

– Переведите его. В наш центр… – он на секунду задумался. – Пусть работает с новыми самолётами.

Дирекция высших исследований и испытаний в Гвидонии – элитный авиационный НИИ, где испытывали прототипы, доводили до ума секретные машины, работали с новейшими двигателями и вооружением.

– Чтобы я мог спать спокойно, – добавил дуче, и в голосе его впервые проскользнуло что-то, похожее на усталость.

Муссолини махнул рукой, отпуская их. Он остался у окна, глядя на закатное небо, и никто не знал, о чём он думал в эту минуту.

От судьбы, как известно, не уйдёшь.

Чуть больше чем через год Бруно Муссолини, двадцати трёх лет от роду, разбился при испытательном полёте на новом тяжёлом бомбардировщике в районе аэродрома Сан-Джусто в Пизе.

Из восьми членов экипажа выжили пятеро. Трое погибли. Среди них – Бруно.

14 июля 1940 года. Аэродром Лука в центре острова Мальта.

Как говорится, в историю можно попасть, а можно в неё и вляпаться.

Лёха склонился над столом, сжимая в пальцах перо так, словно собирался им кого-нибудь заколоть, и с мрачным упорством выводил на листе:

– Описать систему охраны аэродрома… – пробормотал он, после чего поставил кляксу размером с приличный аэростат и некоторое время смотрел на неё, как на личного врага. – Прибью Гонсалеса! Где мои самописки!

Он перевёл взгляд на следующую строку, поморщился и прочитал вслух:

– Сообщать обо всех случаях саботажа и деятельности пятой колонны… Саботаж? – он поднял глаза на Хиггинса, который сидел напротив с самым сочувственным лицом, какое только можно было изобразить, и при этом предательски хихикал и подёргивался плечами от сдерживаемого смеха. – Причём тут саботаж? Мой череп стал шестиугольным от этой бюрократии!

Лист в его пальцах жалобно захрустел.

– В командовании сейчас сильно нервничают, – с видом человека, объясняющего очевидные истины, произнёс Хиггинс.

– Вы чуть не угробили один из ценнейших самолётов, сэр, – он выговорил особенно старательно, а затем тонко, почти незаметно, зашипел, передразнивая командира группы: – Кошмар! Вы рисковали нашими самолётами!

Лёха откинулся на спинку стула и уставился в потолок.

– Нет, Хью! Я не расп***дяй, как охарактеризовал бы происходящее наш Граббс, я инноватор!

Кокс получил взыскание. За тестовый вылет. За сбитый самолёт. За сорванную атаку на остров.

Взыскание оказалось с тем самым английским юмором, который сначала не замечаешь, а потом понимаешь, что над тобой уже минут пять как издеваются. Его назначили дежурным по аэродрому и посадили за бумаги.

Его. За бумаги.

Винг-коммандер, а по-русски подполковник Йонас, командующий аэродромом Луки, лично вышел встречать «Харрикейн». Увидев дыры в перкале и подпалины на крыльях, он побелел и зашипел не хуже королевской кобры, при этом старательно сохраняя вид воспитанного офицера.

– Вы рисковали ценнейшим самолётом!

– А как же тогда сбивать итальянцев? – поинтересовался Лёха с искренним изумлением.

Весь его опыт войны орал внутри, что в бою не считают краску на крыльях, что технику жгут, теряют и снова поднимают в воздух – лишь бы сорвать атаку.

Йонас посмотрел на Лёху с выражением человека, которому только что предложили поджечь Букингемский дворец ради сомнительного преимущества, и, выдержав паузу, отчеканил:

– Аккуратно. И без повреждения техники.

Лёха снова посмотрел на лист.

Перо повисло над бумагой.

– Саботаж… – повторил он задумчиво. – Если я сейчас снова ляпну кляксу, это будет считаться саботажем или служебным рвением?

Хиггинс на этот раз уже не выдержал и тихо захрюкал, уткнувшись в рукав, и вдруг громко пукнул.

– Простите, сэр, – сказал он. – Это не комментарий. Это от фасоли. У нас весь репертуар столовой теперь состоит из неё.

– Если бы можно было подсоединить твои газы к «Мерлину», Хиггинс, – впервые за беседу заржал Кокс, – «Харрикейн» прибавил бы узлов десять.

Он откинулся на стуле, прищурился и, глядя куда-то в потолок, задумчиво покачал головой, словно пришёл к важному стратегическому выводу.

– Вот скажи мне, – начал он лениво, – разве это не прямое доказательство, что наши женщины проигрывают нам, мужчинам, по всем фронтам?

Хиггинс осторожно оторвался от рукава, явно чувствуя, что сейчас будет что-то интересное.

– Англичане, – продолжал Кокс с видом лектора, – строят империи, открывают новые земли, пишут книги, от которых потом весь мир делает умное лицо. Науку двигают, эту, как её, культуру воспитывают, флот опять же… всё как и положено приличным людям.

Он сделал паузу и выразительно ткнул пальцем в сторону столовой, которая, судя по запахам, продолжала жить собственной жизнью.

– А наши женщины, эти унылые друзья человеков, – добавил он с наигранным возмущением, – не могут даже нормально накормить героев цивилизации.

Хиггинс закашлялся, но Кокс уже вошёл во вкус.

– Нас кормили в Испании так, что человек после обеда хотел жить, любить, желательно неоднократно, и воевать и, возможно, даже петь. А здесь… – он поморщился. – Здесь после обеда человек хочет только одного – чтобы ему указали дорогу на кладбище.

Он на секунду задумался, потом оживился, словно нашёл недостающий кусок в сложной теории.

– Вот почему, – сказал он, подняв палец, – англичане стали великими мореплавателями.

Хиггинс моргнул.

– Сэр?

– Чтобы свалить, – с удовлетворением пояснил Кокс. – Куда угодно. Хоть к чёрту на рога, лишь бы подальше от местных женщин.

– Конечно, сэр! А ещё у них есть в запасе двуручная пила! Моя мать постоянно пилила отца, пока он не завербовался на прииски в Родезию.

Кокс утвердительно покачал головой и снова откинулся на спинку, усмехнулся.

– Я тебе так скажу, Хиггинс. В Англии любой человек может разбогатеть. Не надо ни золота, ни колоний. Достаточно просто продавать средство от несварения желудка.

Хиггинс кивнул с серьёзным видом.

– Судя по меню столовой, – сказал Кокс, – рынок здесь бездонный.

– Сэр, а вы сегодня идёте в этот клуб? – вежливость бывшего стрелка можно было намазывать на хлеб вместо масла.

Кокс пробормотал что-то одобрительное, мечтательно и задумчиво разглядывая пятна на потолке.

– Так что если вы хотите произвести на неё хорошее впечатление, – предложил Хиггинс, сохраняя самое серьёзное выражение лица, – не забудьте побрить подмышки.

Кокс очнулся от мечтаний, посмотрел на своего бывшего, а теперь совершенно обнаглевшего стрелка, примерился пером и ловко запустил чернильную кляксу тому в лоб.

Дальше началась безобразная и весёлая потасовка, из которой Кокс вышел победителем, поставив Хиггинсу пару шикарных щелбанов.

Поверженный Хиггинс, улыбаясь и совершенно не расстраиваясь, скорее с лёгкой завистью, произнёс:

– Шикарная женщина!

Кокс сокрушённо кивнул головой, ибо он пропал.

Мы писали, что Кокс вляпался.

Он именно вляпался, пойдя вчера в известный клуб Мальты и увидев местную звёздочку эстрады.