Текст книги "Без права на второй заход (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 16 страниц)

– Напишите представление в Адмиралтейство на лейтенанта. С обоснованием – боевые отличия, опыт, лидерство. Пусть эти… там разбираются.

Он не договорил. Не потому, что не мог подобрать слов, а потому, что они были слишком нецензурными даже для его каюты.

– Передайте в Портсмут, – сказал он коротко. – Младший лейтенант Кокс убывает в их распоряжение.

Начальник штаба понимающе кивнул.

Каннингем помолчал и затем усмехнулся:

– Передайте ему… мы ждём, что он передаст наш пламенный, флотский привет Люфтваффе. И от меня лично.

Самое начало августа 1940 года. Комната под крышей, Мальта.

Она не плакала, не устраивала сцен и не просилась с ним. Ничего такого, что обычно ожидаешь в подобных случаях. Но от этого было только хуже – потому что было видно, как ей трудно принять, что её человек сейчас просто встанет, выйдет и улетит куда-то далеко. И, возможно, навсегда.

Она лежала рядом, закинув на него руку и ногу, и машинально крутила на пальце прядь его волос, словно пыталась запомнить их на ощупь.

– Меня приняли планшетисткой в центр… – она на секунду запнулась, – ой… буду теперь рисовать карты для начальства, – поправилась она и чуть улыбнулась, будто это могло прозвучать легче.

Под крышей было душно. Окна распахнуты настежь, но Мальта даже ночью не спешила делиться прохладой. Воздух стоял, тёплый, липкий, и казалось, что даже мысли в нём движутся медленнее.

Лёха закинул руки за голову, глядя в потолок.

– А ещё мне предложение сделали, – добавила она почти спокойно, но явно провоцируя его.

Он повернул голову.

– Помнишь Джеймса? Ну, того, с кем ты подрался… – она усмехнулась краем губ. – Вот он теперь умоляет меня.

Пауза растянулась, как неторопливая мальтийская речь.

– Но я думаю до конца войны не соглашаться, – сказала она уже серьёзнее.

Ещё пауза, чуть длиннее.

Она подняла на него глаза – тёмные, кокетливые и провоцирующие, стараясь, чтобы её поняли правильно.

– Если только вот совсем уж влюблюсь, – она прижалась к нему плотнее.

Он опустил руку и положил её рядом, на тёплое, разгорячённое тело, и разговор, как это часто бывает, без лишних договорённостей и объяснений ушёл в другую плоскость.

Глава 9
Там, где кончается небо

Начало августа 1940 года. Аэродром Хал-Фар, юго-восточная оконечность острова Мальта.

– Слабоумие и отвага, – с тихой, почти уважительной усмешкой отметил Лёха, выкатываясь по мальтийской полосе на этом странном, медленном и угловатом недоразумении, гордо именуемом «Скуа».

Героизм вообще штука коварная. Сразу после подвига тебя тут же назначают ответственным за продолжение банкета.

С «Харрикейнами» не срослось быстро и обидно. И даже не столько из-за вечной склоки между флотом и ВВС, сколько по куда более простой причине: кто в здравом уме отдаст готовый экипаж – лётчика со штурманом – с самолёта, на котором они уже каким-то чудом летают? Это, знаете ли, штучный товар!

Ну подумаешь, что на «Скуа» они до этого не летали вовсе.

Долетели же. Да ещё и с авианосца первыми ушли. Значит – умеют. И не разбились. Логика по-флотски железная.

«Вперёд», – произнесло морское командование. И отправили их патрулировать море – между Мальтой, Италией и, если очень постараться, Грецией. Искать конвои.

– Это не самолёт, – с чувством объяснял Граббс уже на втором вылете, сидя задом наперёд и возясь с картами, – это два военно-морских копыта, соединённые одной тяжёлой перемычкой, с двумя придурками внутри и без шансов на выживание!

Он поднял голову и с искренней ненавистью посмотрел на приборную доску.

– Оно летает хуже стаи напильников!

Лёха молчал, потому что спорить с таким определением было сложно.

– Наберут трусов на флот, – продолжал Граббс, разгоняясь, – а потом хотят, чтобы они умирали гер-роями… – он с особым нажимом вытянул слово. – Да ещё и по два раза в день!

Лёха только хмыкнул и чуть подправил курс.

Третий полёт, к удивлению наших героев, оказался завершающим.

Итальянцы пришли ночью и отбомбились широко, с размахом, но промазали. Почти. Утром выяснилось, что Хал-Фар отделался лёгким испугом. «Суордфиши» стояли как стояли, столовая пережила налёт с завидным достоинством, штаб тоже остался на месте и даже не потерял желания отдавать приказы.

Не повезло ровно одному самолёту.

Лёха стоял, глядя на то, что ещё вчера называлось самолётом, и молчал с тем редким выражением лица, когда его нельзя принять даже за сожаление.

– Вот ведь точность, – пошутил Кокс. – Граббс, осмотри дыры и доложи, с какой они стороны: с той или с этой?

Граббс радостно вздохнул, оглядел останки:

– Я же говорил, – удовлетворённо произнёс он, – эта дохлятина долго не протянет.

– Ну что, Граббс, – сказал наконец Лёха, – пошли переквалифицироваться в «авосечников».

Но, видимо, совсем рядом судьба довольно ухмылялась.

Лёху снова выдернули из аэродромной суеты в тот самый момент, когда он уже устроился в тени и почти достиг редкого состояния послеполуденного ничегонеделания, за которое обычно приходится бороться.

Начало августа 1940 года. База подводных лодок, остров Маноэль, порт Валлетта, Мальта.

Лёхе в штабе торжественно вручили толстый, запечатанный конверт, в котором, судя по весу и серьёзности лиц вокруг, находились его жизнь и судьба.

Снаружи было написано крупно и убедительно: ON HIS MAJESTY’S SERVICE. Ниже, для особо любопытных, стояла приписка: вскрыть только командиру.

Лёха покрутил конверт в руках, прикинул, не заглянуть ли внутрь, но по выражению лиц понял – за такое здесь, скорее всего, сразу расстреливают.

После чего, не утруждая себя лишними объяснениями, его снова затолкали в штабной «Остин». Машина скрипнула, вздохнула всеми своими рессорами и, ведомая водителем, который что-то бодро напевал себе под нос, тронулась с места.

– День сурка, – усмехнулся Лёха и почти сразу задремал, покачиваясь в такт дороге – занятие, которое на этой войне давалось ему без всякого сопротивления.

Очнулся он от того, что машина перестала трястись. Лёха протёр глаза, выглянул в окно и… замер.

Вместо привычного гидроаэродрома Калафраны вокруг неторопливо разворачивался порт Валлетты: массивные каменные стены, древние бастионы и широкая, сверкающая на солнце гладь гавани.

– А куда мы едем? – спросил Лёха. Вопрос был идиотский, но более умного в голову не пришло.

– Туда, – ответил водитель, не поворачивая головы, и коротко махнул рукой вперёд.

Через десять минут машина остановилась у причала. У причала, где покачивались на воде подводные лодки.

– Вот туда, сэр. Вахтенный начальник должен быть в курсе.

Через десять минут, следуя указаниям вахтенных, перебравшись через несколько трапов, схватившись за бесчисленное множество лееров, ошалевший от происходящего Лёха наконец забрался на рубку подводной лодки. Там он замер, пытаясь понять, что делать дальше и куда, собственно, девать себя.

На мостике, у открытого люка, стоял на коленях человек в чёрной форме. Он заглянул внутрь, что-то там рассматривал, тихо шепча что-то сквозь зубы – судя по всему, привычно и со вкусом.

Лёха замер. Взгляд его упал на плотно обтянутый форменными брюками зад, сверкающий на солнце маслянистым блеском. Нога сама собой дёрнулась в рефлекторном желании – нет. Не наш стиль, одёрнул себя попаданец.

Он набрал побольше воздуха в лёгкие. Нельзя опозорить авиацию перед моряками. Надо произвести впечатление.

– Разрешите доложить! – рявкнул Лёха что есть сил.

Окончить фразу он не успел.

Смотрящий вниз офицер от неожиданности резко выпрямился, скорее даже подпрыгнул, схватился обеими руками за воздух, выпучил глаза, как филин, которого внезапно осветили прожектором, и с коротким воплем – больше похожим на визг – исчез в тёмном провале люка.

– Вот это номер, – в ужасе подумал Лёха, глядя в тёмный провал. – Только бы шею себе не свернул.

Он вздохнул и начал спускаться следом, в узкую железную трубу.

На середине спуска его нога наступила на что-то мягкое.

Это оказалось рукой человека, который в этот момент как раз пытался выбраться наверх. Рука дёрнулась. Человек выругался, разжал хватку – и с характерным звуком снова отправился вниз.

Лёха замер на секунду, потом вздохнул и продолжил спуск.

Внизу, в полутьме центрального поста, он наконец разглядел пострадавшего.

Чёрная форма была помята, фуражка съехала набок, а лицо – вытянутое, бледное, с резко очерченными скулами – пылало тем благородным оттенком злости, который обычно предшествует громкому разбирательству. Глаза сверкали, как у человека, которого дважды подряд уронили и ненавидели всяких самозванцев, внезапно появляющихся в его законной рубке.

Он уже набирал воздух, чтобы сказать нечто важное и, по всей видимости, очень громкое.

– Рэдклиф, вы в порядке? – раздался спокойный голос.

В центральный пост вошёл невысокий моряк – сухой, аккуратный, с лицом, на котором было написано, что его трудно удивить.

Лёха выпрямился, насколько позволял потолок.

– Младший лейтенант Кокс, воздушные силы флота! Направлен к вам!

Он протянул запечатанный пакет, который до сих пор сжимал в потной руке.

Невысокий взял, взвесил на ладони, потом перевёл взгляд на пунцового и тяжело дышащего и криво усмехнулся.

– Рэдклиф, вы в порядке? – спросил невысокий. – Что вы так шумите? С трапа сорвались?

– Всё в порядке, сэр! – прошипел Рэдклиф.

Он посмотрел на Лёху многообещающим взглядом.

Невысокий повернулся к Лёхе, разорвал конверт, пробежал глазами бумаги и коротко бросил:

– Командир «Пандоры», лейтенант-коммандер Джон Линтон, – произнёс невысокий, – а это наш старший помощник, лейтенант Рэдклиф, с ним вы уже познакомились, – усмехнулся командир «Пандоры».

– Вот и открыл ты, Лёшенька, судя по всему, ящик Пандоры, – подумал наш герой.

Начало августа 1940 года. Борт подводной лодки «Пандора», Середиземное море между Мальтой и Гибралтаром.

Ночью «Пандора» начала свой бег на запад. Наверху, на мостике, вахтенные вглядывались в темноту, будто могли разглядеть заранее все неприятности.

Лёха был в шоке. Нет, он не страдал клаустрофобией.

Он лежал на своей койке и постепенно приходил к выводу, что кабина «Харрикейна» – это, в сущности, просторное и даже слегка роскошное помещение.

Здесь не было ничего, кроме стали. Стальная койка верхнего соседа перед лицом, стальной потолок над головой, стальной пол под спиной и вода со всех сторон. Воздух был густой, тёплый, слегка поношенный и испорченный предыдущими владельцами. Каждый звук – будь то насос, шаги или чей-то сонный мат – превращался в общий фон, от которого мысли начинали ходить по кругу.

Эти люди здесь жили внутри огромного механизма и считали, что это нормально.

Ночью вылезали наверх – вдохнуть, посмотреть на звёзды, убедиться, что мир существует. Потом снова вниз, в эту железную утробу, где всё было на расстоянии вытянутой руки и ни одного лишнего сантиметра.

Он встал, уступая койку напарнику – старшине торпедистов Карсону.

Приставленный к нему моряк прогудел:

– «Слон», сэр, – и, видя непонимание на лице Лёхи, добавил: – меня кличут Слон, за размеры.

– Как вы тут живёте? – спросил он уже без иронии.

Тот устроился на его место, подтянул одеяло и ответил спокойно, как о давно решённом вопросе:

– Хорошая лодка, свободная, места сколько хочешь. Вот помню, начинал я службу…

Лёха не стал дослушивать, пробираясь в кают-компанию.

В кают-компанию его пускали – видимо, хоть и самого младшего, но всё-таки офицера. Кормили, наливали чай, даже вступали в разговор – вежливо, по-британски, с тем лёгким оттенком любопытства, который обычно сопровождает таких странных экзотических гостей. Порой, впрочем, разговор обрывался, и его так же вежливо просили «на минутку прогуляться», судя по лицам, для своих, совершенно секретных разговоров. И даже открыли ему доступ к офицерскому гальюну.

Свой статус он определил бы как временно терпимый.

В какой-то момент раздалось з-з-з-з! Короткое, металлическое, мерзкое – как ножом по стеклу.

Зуммер тревоги.

Подводники вокруг Лёхи отреагировали мгновенно и слаженно, как люди, которые уже знают, что сейчас будет. Каждый нашёл себе кусок железной действительности и вцепился в него с любовью и пониманием.

Лёха же пока соображал, что это значит, прощёлкал волшебный момент.

– Держитесь! – рявкнул торпедист.

Ровно на ту долю секунды, которая отделяет наблюдателя от участника.

Палуба под ногами не качнулась – она исчезла. Ушла вниз, словно кто-то аккуратно вытащил опору из-под всей конструкции и решил посмотреть, что будет дальше.

Лодка ринулась вниз.

Кто стоял – побежал. Прямо головой в переборку. Кто сидел – вылетел с изяществом шампанской пробки.

В каютах с грохотом посыпались с коек.

– Глубина – сорок! Пятьдесят! Шестьдесят! – отсчитывал динамик.

Лодка вздрогнула, заскрежетала – и замерла, палуба стала медленно возвращаться в горизонтальное состояние…

Лёха отскрёб себя от переборки, потёр вполне заслуженный шишак на своём многострадальном лбу и аккуратно стал пробираться среди вновь созданного бардака на своё место.

– Пипец, покатались, – в шоке мысленно плевался наш герой.

По трансляции вахте объявили довольство капитана: молодцы, вовремя заметили самолёт.

Следующей ночью они прошли Сицилийский пролив и попались.

Тишина пришла внезапно. Ещё секунду назад лодка жила – гудела, поскрипывала, дышала – и вдруг всё это исчезло, будто кто-то перекрыл кран с шумом.

– Винты… два… – прошипел акустик.

Потом был «пинг». Короткий, металлический, противный – как удар иглой по оголённому нерву. Их засекли.

– В отсеке приготовиться, осмотреться, – спокойно произнёс лейтенант Пул, торпедист, будто речь шла о чае.

Лёха только успел выдохнуть.

Первый разрыв ударил в корпус глухо и тяжело. Лодка взвыла, как живая. Где-то хлопнуло, застонала переборка, лампа под потолком мигнула и погасла. Второй пришёл ближе – корпус протяжно застонал, по металлу прошёл долгий скрежет, от которого свело зубы.

– Накрывают… – выдохнул старшина торпедистов.

Дальше пошло сериями. То ближе, то дальше.

Глухие удары катились по лодке, как будто её били огромным молотом, не торопясь, но настойчиво. С потолка посыпалась пыль, где-то потекла вода тонкой струйкой, словно лодка начала понемногу сдавать. Запахло жжёной изоляцией – остро, зло, с примесью масла и горячего железа.

Лёха вжался в переборку и поймал себя на простой мысли: сдохнуть в железной цистерне среди дерьма, вони и железа… при полном отсутствии кольца запаски.

– Вы, зелёные засранцы, просыпайтесь скорее, – читал мантру наш герой.

– Идут на второй заход…

Рядом сидел торпедист, закрыв глаза, и шевелил губами. Молился или просто считал – в темноте было не разобрать.

Бахнуло совсем рядом.

Лодку дёрнуло так, что Лёха повис на руках. Лампы, что ещё держались, лопнули одна за другой. Сверху посыпалось стекло. В носу что-то покатилось, звеня, будто тоже пыталось выбраться отсюда.

– Тишина в отсеке! – громко прошипел командир торпедистов.

И вдруг всё кончилось. Где-то вдали ещё хлопали взрывы, ещё были слышны далёкие удары.

Винты ушли. Грохот стих. Осталась только тяжёлая, вязкая тишина, пахнущая гарью, страхом и железом.

Кто-то нервно хмыкнул.

– Живы… – осторожно сказал голос.

Он открыл глаза, посмотрел на Лёху и тихо, почти доброжелательно произнёс:

– Ну вот. А вы волновались, сэр. Сегодня легко прошли.

Лёха кивнул, не сразу разжав пальцы.

И впервые за всё время подумал, что, возможно, зря жаловался на зенитки. Фигня полная.

Самый крупный шок после экстренного погружения и глубинных бомб Лёха испытал, познакомившись с бортовым устройством удаления экскрементов жизнедеятельности – гальюном.

Лёха стоял, уткнувшись в листок с картинкой, и пытался понять эту инженерную поэзию.

Лицо у него медленно вытягивалось.

«Убедитесь по манометру… в отсутствии давления…»

Он придвинулся ближе, словно от этого текст должен был стать проще.

– «Не пользуйтесь при наличии давления до приведения устройства в рабочее состояние…» – Лёха помолчал. – Это что, он ещё и не всегда в рабочем состоянии?

Дальше пошло хуже.

– «Продувание баллона… открыть наружный клапан вентиляции… клапан бортовой гальюна… клапан запорный…» – он начал читать вслух, но легче не становилось. – Да тут клапанов больше, чем в моём моторе!

– «При наличии давления в баке нажимать на педаль запрещается… открыть медленно… закрыть после падения давления…» – Лёха тихо присвистнул. – Ошибёшься – и тебя тут…

– Да тут высшего образования не хватит никакого… – с уважением сказал он. – Тут, по-хорошему, надо диплом защищать перед тем, как пристраиваться.

Старпома на лодке не любили. Это если не придираться к формулировкам. Выходец из высшего лондонского общества, непонятно за какие грехи попавший в стальную сигару, он отвечал экипажу искренней ненавистью, отравляя жизнь всеми доступными способами, коих в его ассортименте хватало.

Наш товарищ мысленно перекрестился и, старательно следуя инструкции, совершил акт. АКТ. И даже продул… И завернул клапан, куда просили. Как ему показалось. Исключительно гордый собой, наш товарищ вымыл руки и отправился в свой торпедный отсек…

А следом за ним в гальюн впёрся старпом Рэдклиф. Уверенно так, по-хозяйски. Видимо, решив, что опыт заменяет осторожность, он даже не задумался, какой диверсант поневоле пользовался этим агрегатом минуту назад.

Лодку потряс вопль. Не крик – именно вопль. Такой, что даже дизеля сбились с ритма, а в центральном посту запросили отсеки.

Лодку потряс зверский вопль раненого в задницу гиппопотама. Причём крупного, злого и крайне возбуждённого.

Дверь распахнулась.

Следом в отсек начал проникать запах. Не просто запах – явление. Масштабное, настойчивое, с характером. Оно уверенно распространялось по лодке, не спрашивая разрешения и не признавая границ, превращая замкнутое пространство подлодки в место, непригодное для жизни.

По отсекам быстрее пожара разнеслась новость, что второй не стравил баллон. Опять не стравил.

«Слон» внимательно посмотрел на Лёху, покачал головой и произнёс:

– Ты тут часа два уже как и не отлучался!

Лёха затравленно кивнул.

– Аварийное всплытие, вахту на мостик! – командир решил, что итальянские эсминцы и самолёты – меньшее зло.

Через три дня из ошвартовавшейся у пирса Гибралтара лодки вылез помятый, со всех сторон помятый и местами подозрительно попахивающий лётчик.

Он закинул рюкзак на спину, с чувством пожал руки этим отчаянным людям на мостике. Даже старпому.

Правда, потом аккуратно и незаметно обтёр ладонь о штаны.

Оглянулся на лодку, сплюнул в акваторию порта и с чувством, от души произнёс:

– Никогда! Никогда больше!

Ещё раз посмотрел на «Пандору», как человек, который туда точно больше не полезет ни за какие деньги.

Помолчал, поправил ремень и добавил, морщась:

– Рождённый летать… обгадиться… тьфу… нырять не может!

Глава 10
Толстячок

Первая половина августа 1940 года. Ангар на краю аэродрома Гибралтара.

Этому самолёту судьба уготовила приключения с самого рождения. Сделанный одним из первых, он прошёл полный цикл заводских издевательств: его переделывали несколько раз, меняя двигатели, крылья и вооружение с такой лёгкостью, будто он был не боевой машиной, а подопытным кроликом главного конструктора.

В какой-то момент его показали французам. Галлы, люди эмоциональные и лёгкие на подъём, всплеснули руками, подписали контракт и немедленно потребовали переделать самолёт под себя. Появилась метрическая приборная панель, идиотский рычаг газа, работающий наоборот, и семь с половиной миллиметров в крыльях – калибр, который внушал противнику скорее недоумение, чем страх.

Самолёт почти включили в состав отгрузки.

Но тут появились улыбающиеся, весёлые и кудрявые потомки эллинов – продавцы масла и оливок, любители военных контрактов с приписками мелким, но судьбоносным шрифтом. Греки подписали контракт 8 мая 1940 года, когда во Франции всё стало очень неоднозначно, а в воздухе запахло не только цветущими садами, но и порохом. И, как люди хозяйственные, выторговали в качестве скидки поставку одного самолёта в течение месяца «из наличия». Для тестов, обучения – да фиг его знает, для чего им он потребовался.

Грумман вздохнул и принялся переделывать аэроплан обратно – теперь уже под греческие хотелки. Вкрячил аж четыре 12,7-мм пулемёта: два синхронных, стреляющих через винт, и по одному в каждое крыло. Чтобы потомки богов могли встретить врага так, как их прадеды встречали персов.

Загрузив огромные ящики на корабль, идущий в Афины, груммановцы выдохнули, перекрестились и начали клепать серийные самолёты для всех, кто надумал воевать.

А транспорт где-то западнее Гибралтара встретил подводную лодку. Немецкие подводники, люди бережливые, всадили в борт с десяток 88-мм снарядов – и быть бы кораблю на морском дне, но английский сторожевик вписался в спор. Скособоченный, дырявый, полуживой транспорт дотянули до бухты Гибралтара и разгрузили.

Британцы некоторое время с удивлением переписывались с союзными греками, и греки, у которых к тому моменту забот хватало и без этого единичного самолёта, махнули рукой. Британцы его просто выкупили. А потом спихнули в Адмиралтейство, присовокупив короткую резолюцию: «Вам больше всех надо в этом Гибралтаре, вот и разбирайтесь».

Так в ангаре на краю лётного поля материализовался одинокий «толстячок». Короткий, коренастый, с толстым носом и неуклюжими, несгибаемыми крыльями – он стоял на своих мощных лапах и в некотором удивлении рассматривал нашего героя.

А наш герой, надо сказать, рассматривал Грумман F4F «Уайлдкэт» с не меньшим удивлением.

И думал о том, что война – это, конечно, трагедия. Но иногда она устраивает такие комедии, что хоть стой, хоть падай.

Лёха глянул на этого заморского толстячка и невольно усмехнулся. В памяти всплыл его французский Кертис 75, тоже из демонстрационных, и, надо признать, Лёха вспоминал его с любовью. А всего-то пару часов назад.

Первая половина августа 1940 года. Штаб флота, Гибралтар.

Первое, что сделал наш герой, сойдя с борта – или, точнее, выбравшись из люка подводной лодки, – это направился в баню. И там, не торопясь, с чувством и расстановкой, провёл, пожалуй, одни из лучших трёх часов в своей жизни, словно заново родился, только без лишнего шума и крика.

Справедливо рассудив, что чистота – это тоже вложение, и притом весьма выгодное, он не забыл заглянуть к цирюльнику. Там его лохмы привели в порядок, усы подровняли с должной серьёзностью, а с бородой он расстался без особых сожалений, как с временной, но затянувшейся ошибкой.

Форму отчистили и кое-как привели в чувство, придав ей вид, который при определённой доле воображения можно было назвать уставным. Прикупив новую флотскую фуражку – благо дефицита в них не наблюдалось, – он с почти торжественным видом отправил прежнюю в небытие, как символ прошедших лишений.

После чего, вполне довольный собой и окружающим миром, направил свои ботинки в сторону штаба.

Лёха оторвал свой отмытый зад со скамьи в приёмной начальника флотской авиации Гибралтара, и коммодор жестом фокусника, который сам не верит в собственный номер, указал на дверь.

В кабинете за эти две недели не изменилось ровным счётом ничего. Та же карта на стене, те же папки, сложенные с видом вечной занятости, и та же муха, которая, видимо, так и не нашла выхода и, похоже, окончательно смирилась с судьбой. Лёха её узнал.

Его подробно расспросили про доставку «Харрикейнов» и ситуацию на Мальте. Коммодор слушал, кивал, иногда делал пометки, словно всё это имело какой-то порядок и поддавалось учёту. Потом сел за стол, помолчал, постучал пальцем по пепельнице и наконец произнёс с выражением человека, которого только что слегка подвели высшие силы:

– В Адмиралтействе, – грустно сказал он, – помнят о вашем существовании и настаивают на вашем безотлагательном прибытии в Портсмут.

– Да, сэр, – осторожно ответил Лёха, не спеша радоваться.

– Проблема в том, что пилотов у нас нет. Совсем. Вообще. А те, что есть, – он махнул рукой куда-то в сторону окна, – нужны здесь.

– Конечно, сэр, – ещё осторожнее согласился Лёха, уже чувствуя, как подозрительно всё начинает клониться на бок.

– Я знаю, вы садились на авианосец…

– Исключительно… – начал было Лёха, но его тут же перебили.

– И взлетали с него, – спокойно продолжил коммодор. – Волею судеб у нас образовался один флотский Грумман «Уайлдкэт». Мне только сейчас доложили о готовности. И не спрашивайте, – он поднял руку, не давая возразить, – в этом дурдоме я сам перестаю понимать, что происходит. Французский заказ, греческий контракт… чёрт его знает. Есть приказ срочно доставить его в Портсмут.

Лёха на секунду замолчал, прикинул расстояние и внутренне присвистнул.

– Вряд ли он долетит, сэр. Далековато. Разве что в Португалии на дозаправку садиться…

– Нет, там слишком велико влияние испанцев, – отрезал коммодор. – Это полностью готовый флотский истребитель. Сядете на «Аргус». Он сейчас примерно в ста милях от Гибралтара и идёт в Англию.

– Сэр? – Лёха на секунду решил, что ослышался.

– День вам на ознакомление с самолётом, и завтра сядете на палубу «Аргуса». Не затягивайте, он, конечно, не рысак, но каждый час честно делает свои мили. В Портсмуте передадите самолёт, – коммодор протянул запечатанный конверт. – Это всё.

Лёха взял конверт, покрутил в руках, как будто там могла быть приписка мелким шрифтом с объяснением происходящего.

– Сэр, я никогда не летал на…

Коммодор уже смотрел в бумаги.

– На «Скуа» вы тоже, вроде бы, не летали? Техники в ангаре. Вопросы?

Лёха посмотрел на его лицо, на котором было аккуратно написано «свободен», и решил, что вопросы лучше оставить при себе.

– Нет, сэр.

– Выполняйте.

И Лёха вышел.

Первая половина августа 1940 года. Ангар на краю аэродрома Гибралтара.

И вот теперь он стоял и разглядывал свой новый самолёт. Через пару часов детального знакомства Лёха разбежался по не очень длинной полосе аэродрома, «Кэт» уверенно оторвался от полосы и стал набирать высоту над заливом.

Ну что сказать, Лёха бы вернулся на «Харрикейн», если бы была такая опция.

– Эти люди плевались в «Харрикейн»! – с чувством продекларировал наш герой непонятно кому.

Наш герой потянул ручку на себя, и «Уайлдкэт» полез вверх. Не свечой – тяжеловато, с достоинством, но уверенно и без надрыва.

Первое удивление: кабина оказалась просторной. Неплохой обзор – как из окна гостиной: вперёд, вбок, даже немного назад.

Вторая часть марлезонского балета убила первую – двадцать девять оборотов ручки для уборки шасси. Лёха помянул нехорошим словом американских конструкторов и вспомнил уже такой далёкий И-16.

– Ну давай, – сказал Лёха сам себе и заложил вираж.

Лёха покрутил «Уайлдкэт» в воздухе и хмыкнул, сравнивая его с «Харрикейном», как двух знакомых с разным характером.

На виражах «Кэт» вёл себя тяжело и неохотно, с задержкой в крене и быстрым падением скорости, сразу давая понять, что крутить «собачью свалку» – идея так себе. Зато стоило толкнуть ручку вперёд, как машина охотно уходила в пикирование, уверенно разгоняясь без капризов и лишней суеты, превращая вертикаль в своё главное и, по сути, единственное по-настоящему убедительное достоинство.

Через четыре часа дверь в кабинет начальника авиации распахнулась так, будто её брали штурмом, и внутрь влетел комендант аэродрома – красный, взъерошенный и глубоко оскорблённый самим фактом происходящего.

– Вы что себе позволяете! У меня приличный аэродром! Мы, между прочим, в РАФ, а не в каком-нибудь флотском балагане! – он захлебнулся возмущением и махнул рукой в сторону поля, словно там творилось нечто совсем непристойное.

После ещё пары сбивчивых, но чрезвычайно эмоциональных выкриков истина наконец пробилась наружу:

– Ваши люди красят траву! Они рисуют авианосец! Да любой итальянец теперь с неба увидит это безобразие и решит, что мы сошли с ума!

Начальник авиации медленно прикрыл глаза, в тишине на секунду представив масштаб катастрофы, а затем с обречённым спокойствием понял, что Кокс подошёл к задаче тренировки с редкой добросовестностью. Где-то на лётном поле уже натянули верёвки, разметили «палубу», и «Кэт», как проклятый, снова и снова заходил на посадку, пытаясь зацепиться за воображаемый трос.

– Вы не волнуйтесь, он завтра улетает, и вы сможете перекрасить траву обратно, – по-доброму улыбнулся он коменданту.

Коменданта снова затрясло.

Первая половина августа 1940 года. Район мыса Сан-Висенте, у юго-западного побережья Португалии.

Рано утром заправленный под самые пробки баков тяжёлый истребитель разбежался и взял курс почти на запад – именно туда указала стрелка радиокомпаса.

Через час с небольшим полёта на горизонте возник вполне узнаваемый «утюг» с парой эсминцев в охранении.

– Молодец, хорошая железка, американская, прекрасно потрудилась, – вслух поблагодарил Лёха стрелку радиополукомпаса.

Он убрал газ и выпустил закрылки. Самолёт начал заметно тормозить в воздухе, нос задрался, скорость падала. Лёха чувствовал, как машина «садится» на воздушную подушку – становилась устойчивее, послушнее, переставала валиться с крыла на вираже.

Лёха медленно прошёл вдоль корабля, чуть покачал крыльями, будто приветствуя, и успел разглядеть деловую суету на палубе и аккуратно выведенный номер на борту – I 49. Нажал кнопку на штурвале:

– Сорок девятый, вызывает борт один. Запрашиваю посадку. Приём.

Про себя он хмыкнул – звучит почти как у будущего президента Америки, не хватает только фанфар и оркестра. Хотя одна ошибка – и будет и то, и другое.

В наушниках зашипело, потом пробился спокойный, чуть насмешливый голос:

– Борт-один, вас вижу. Погода ясная, ветер по палубе пятнадцать узлов. Заходите.

Лёха сбавил обороты и выпустил закрылки полностью. Самолёт, казалось, застыл в воздухе.

– Принял. Захожу, – как мог ровно сказал он, в то время как внутри билось совсем другое: с***а, бл***ть, я же это первый раз делаю.

– Удачи… – короткая пауза и почти доброжелательный смешок. – Ремни затяните и не промахнитесь.

Лёха хотел ответить что-то остроумное, но не сумел выдавить из себя. Голос в наушниках смолк.

Эфир щёлкнул, зашумел, и через помехи прорезался другой голос, более сухой, рабочий:

– Борт, офицер посадки, приём.

– Слышу вас, – быстро ответил Лёха, ухватившись за этот голос, ища в нём опору.

Он провернул рукоятку выпуска шасси требуемое количество раз, проверил лампочки – три зелёных, можно садиться, – вывел машину на заход. Палуба лежала впереди узкой, короткой полосой, на которую почему-то полагалось попасть с первого раза.

– Чуть левее… держи… не задирай… меньше газ… держи…

Команды шли коротко, без эмоций, как будто там, на корме, стоял человек, которому совершенно не интересно, что ты чувствуешь.

Первый заход вышел старательный – и потому неправильный. Лёха оказался выше, чем нужно. Палуба вдруг ушла вниз, тросы проскочили под брюхом, и в наушниках сухо, без всякой жалости прозвучало: