Текст книги "Без права на второй заход (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)

Глава 12
Кот на собачьей свадьбе

Восьмое августа 1940 года. Западные подходы к Ла-Маншу.

На следующее утро Лёху вызвали на мостик. Командир «Аргуса», капитан Джордж Филипп, оторвался от своих дел и внимательно посмотрел на Кокса, будто прикидывал, как это недоразумение вообще оказалось на его корабле.

Наш товарищ, почувствовав взгляд, машинально выпрямился, распрямил плечи и втянул живот, словно это ещё могло что-то исправить.

Перед визитом Лёха сделал всё, что смог: отряхнулся, провёл ладонями по комбинезону, будто это могло придать ему вид человека, а не слегка пожёванного мешка с пуговицами.

Лётный комбез ему одолжили на «Аргусе» – из курсантских запасов, застиранный до состояния призрачной голубизны и с нашивками, которые, судя по всему, обозначали всё что угодно, только не его звание. Будучи уже почти сутки в состоянии «готовности номер один», Лёха так и припёрся на мостик.

Зато на голове у него красовалась новенькая флотская фуражка – купленная в Гибралтаре, с иголочки, ещё пахнущая магазином. В общем, смотрелся он странновато.

Капитан скользнул взглядом от фуражки к рукавам, потом обратно и, к чести британского флота, выдержал лицо.

– Лейтенант, – произнёс капитан, не дрогнув даже бровью. – Мы взяли мористее, идём в сторону Ирландского моря. Прошли траверз Бреста и скоро войдём под зонтик береговой авиации.

Он сделал паузу, давая Лёхе осмыслить.

– Вам в Портсмут. Думаю, самое разумное – вылетать через пару часов. Техники обещают закончить ваш самолёт к тому времени.

Лёха кивнул.

– Рад был вас видеть, – сказал он, потом улыбнулся одними глазами. – И… спасибо за помощь.

– Я тоже получил массу новых впечатлений, всего доброго, – искренне обрадовался наш герой возможности свалить на твёрдую почву, всё-таки вызвав удивлённое движение бровей капитана.

Он козырнул, развернулся и пошёл на палубу.

Утро встретило его серым, мокрым и злым. «Аргус» плясал на волнах, палубу заливало с изрядной щедростью, ветер выл громко и с выражением.

Техники накинули на него плащ – огромный, чужой, больше похожий на брезентовую палатку. Перебежка до самолёта превратилась в попытку не улететь, будучи сметённым в надувшемся плаще за борт.

«Кошку» выкатили на край палубы, носом в ветер. Дал газ. Мотор рявкнул так, будто его разбудили без разрешения, вздрогнул и нехотя пошёл набирать обороты.

Лёха подтянул ремни, хлопнул ладонью по борту и махнул рукой: отцепляйте.

Палуба под колёсами жила своей жизнью – уходила из-под ног, возвращалась, снова уходила без малейшего уважения к торчащему на ней попаданцу.

– Если я сейчас свалюсь в воду, – сказал Лёха в переговорное устройство, – прошу считать меня британским коммунистом. Подпольным.

Как всегда не вовремя ему вспомнился его испанский замполит, товарищ Кишиненко.

– Партия сказала: НАДО! Комсомол ответил… – выпускающий резко махнул флажком. – Ой, бл***ть!

Сигнал. Тормоза отпущены.

Самолёт рванул вперёд, и дальше всё стало просто. Только полоса, только край палубы, только скорость. Ветер вцепился в машину, самолёт начало сносить вбок, Лёха дал педаль, пытаясь удержать курс и не свалиться за борт, волна подбросила нос, и на секунду ему показалось, что сейчас он останется здесь навсегда.

Но самолёт зацепился за ветер, встречный поток подхватил «Кошку» и вытащил её вверх, в низкое, мокрое небо.

В облаках было так же мерзко – трясло, видимости не было совсем, но, по крайней мере, не так страшно. Он постарался.

Лёха выдохнул, выровнял машину и хмыкнул:

– Ну вот. А вы боялись. Очередная потеря девственности.

Небо над западным побережьем Англии.

Через час нервного полёта, прижимаясь к нижнему краю облаков, показалась земля – сначала как грязное пятно, потом как вполне приличная себе Англия, которая, правда, не спешила выглядеть гостеприимно.

Сориентировавшись, Лёха понял, что выскочил к Плимуту. Слева проплывали узнаваемые доки, а Корнуолл он бодро проскочил мимо.

Встал выбор – либо тянуть до Портсмута, несмотря на погоду, которая явно считала это плохой идеей, либо искать аэродром и пережидать, пока небо перестанет вести себя настолько отвратительно.

Лёха глянул на топливомер – больше полубака, хватало даже «покружить над базой в знак уважения».

Он посмотрел на радиополукомпас. Стрелка уверенно держала Портсмут на частоте четыреста шестьдесят килогерц, маяк отбивал свою весёленькую азбуку «ди-ди-да», и «Кошка» шла на этот стук, как настоящий кот на кухню – с уверенностью и энтузиазмом.

– Будем надеяться, я правильно настроился и не улечу к чёрту на кулички, – пробормотал Лёха. – Уважаемые пассажиры, посмотрите налево, это Букингемский дворец. Хотя, возможно, мы в Ирландии.

У острова Уайт тучи, словно устав от утреннего безобразия, слегка разошлись, и он наконец-то смог залезть на две с половиной тысячи метров – не ахти какая высота, конечно.

В этих рваных просветах крутилось такое, что даже Лёха, повидавший всякое, на секунду потрясённо замер.

Небо над проливом Солент, Портсмут,Англия.

Самолёты шли кругами, ныряли, вываливались из облаков, цеплялись друг за друга трассами. Полсотни, если не больше, машин кружились в бешеной карусели, истребляя друг друга. «Харрикейны» и «Спиты» дрались с «Мессерами», а ниже, в центре этого бардака, – «Штуки» с торчащими лапами и загнутыми крыльями начинали своё адское пикирование на разбросанные по штормовому морю в проливе Солент корабли.

Его «Кошка» на этом фоне выглядела странно. Чужая. Как кот, забредший на собачью свадьбу и решивший, что отступать не кошерно.

На авианосце перед вылетом Лёха оставил пустыми крыльевые пулемёты, а всё, что было, перегрузил на синхронные, под капотом. Получилось около двух третей боекомплекта. Не густо, но будет хоть немного больше, чем «на пару очередей».

– Будем надеяться, хватит, – сказал он сам себе и полез вверх, в эту бешеную круговерть.

Замыкающий строй самолётов отделился от стаи и начал доворачивать на цель, готовясь к пикированию.

Он толкнул ручку от себя и прибрал газ, бросая «Кошку» в крутое пикирование. Ветер завыл, перегрузка навалилась на плечи, и машина потяжелела на ручке. Прицельная сетка поплыла, на миг потеряв цель; он поймал её и, как заворожённый, увидел, как «Штука» заполняет собой весь экран.

Она росла. Прямоугольные плоскости, толстые стойки шасси и маленькая точка пилота в застеклённой кабине.

– Не вздумай пикировать, – прошептал Лёха. – Не сейчас, не сейчас…

И когда кабина «Штуки» оказалась в сетке прицела, он нажал гашетку.

И в тот же миг «Кошку» тряхнуло, пулемёты загрохотали, и трассеры пошли в бомбардировщик – сначала по крылу, затем сдвинулись к фюзеляжу. Лёха уже тянул ручку на себя, выходя из сближения, когда увидел, как по «Юнкерсу» пробежали короткие вспышки – будто кто-то внутри чиркнул спичкой.

На долю секунды ничего не происходило.

Потом под кабиной рвануло – не ярко, глухо, с чёрным выдохом дыма. Самолёт дёрнулся, как от удара, и начал разваливаться в воздухе, теряя форму.

Перегрузка смяла внутренности, темнота стала заволакивать глаза; он тянул, стиснув зубы, пока небо снова не обрело чёткость. Когда ясность вернулась, Лёха крутанул головой и увидел, как вместо «Штуки» по небу уходила вниз огненная комета с обломками крыльев.

– Первый пошёл, – сказал он, не веря своим глазам, и потянул ручку вверх, набирая высоту.

Лёха вытащил «Кошку» из пикирования, выровнял, моргнул, пытаясь вернуть зрению нормальный вид.

И почти сразу он увидел следующего.

Отбомбившаяся «Штука» уходила к французскому берегу, достаточно низко, с деловитой уверенностью человека, который уже сделал свою гадкую работу и собирается вовремя свалить с этого праздника.

Лёха толкнул рычаг газа вперёд, и мотор, будто очнувшись, снова потянул самолёт всей своей железной силой. Стрелок в задней кабине заметил его, довернул турель, ловя в прицел, и дал длинную, нервную очередь. Трассы прошли мимо; Лёха отжал ручку, «Кошка» провалилась вниз и нырнула под бомбардировщик.

– Метров пятьдесят, не больше, – выдохнул Лёха.

Снизу «Штука» уже не выглядела самолётом – это была железная туша, нависшая прямо над головой. Он видел грязно-серое брюхо, потёки масла от мотора, заклёпки, тянущиеся ровными рядами, толстые стойки шасси, торчащие, как копыта дракона. Пропеллер расплывался мутным кругом, уже угадывались лопасти, выхлоп мотора стелился вдоль крыла.

Всё было огромным. Медленным. И опасно настоящим.

Наш герой нажал гашетку – коротко и зло. Трассеры впились точно в капот «Штуки», и в тот же миг мотор пыхнул пламенем, винт дёрнулся и замер. Из мотора вырвался чёрный дым, а следом – языки пламени.

– Второй пошёл. Счастливо искупаться! – крикнул Лёха, уходя вверх, подальше от падающего бомбардировщика.

«Штука» с креном пошла к воде, оставляя за собой чёрную развивающуюся ленту. Лёха проводил её взглядом и подумал, что у пилота, наверное, были планы на вечер, не включающие внезапное свидание с Ла-Маншем. Похоже, купание им предстояло долгое и без вариантов.

Лёха направил свой самолёт прочь от битвы, в море, и «Кошка» послушно пошла вверх, степенно набирая высоту, с достоинством, как лифт в дореволюционном отеле, который просит не торопиться.

Лёха плевался на этот грузовик и вертел головой, пытаясь увидеть и предвосхитить угрозу.

«Мессер» вывалился из схватки, как чёрт из табакерки, и зашёл на него сзади-сбоку в коротком пикировании.

Лёха бросил машину в крутой левый вираж, ощущая, как неохотно самолёт становится на крыло, а перегрузка вминает его в кресло. Немец легко довернул, заходя в хвост, коротко дал очередь – самолёт вздрогнул, пули прошли где-то рядом, звякнув об обшивку правого крыла.

– Ах ты ж су-у-у-ка!

Лёха резко убрал газ. Толстолобая «Кошка» рывком сразу потеряла ход, просела, и «мессер» на мгновение проскочил вперёд, не успев довернуть.

Лёха снова вжал газ, подтянул нос вверх и короткой очередью поймал «мессера» в прицел.

Трассы прошли рядом, одна хорошо легла по крылу «мессера». Немец дёрнулся, резко ушёл в крен и вниз, оставляя за собой тонкую струйку дыма.

– Не нравится, – в восторге заорал Лёха.

Самолёт потянуло вправо, и Лёха вдавил правую педаль, выравнивая машину. Он кинул взгляд на правое крыло – там аккуратно зияли две дыры с загнутыми краями, словно кто-то вежливое напоминание, что металл тоже бывает смертным.

– Ну что за люди… – пробормотал он. – Всё норовят испортить хорошую вещь.

Он не полез обратно в свалку, а начал набирать высоту в стороне. «Кошка» тяжеловато, но честно тянула вверх, и Лёха увёл её в рваный край облака, где небо казалось тише и чуть более разумным.

Внизу «Штуки» закончили заход и вытягивались после пикирования в длинную соплю – тяжело, с потерянной скоростью, собираясь в строй.

Лёха смотрел на них без прежнего азарта. Руки помнили перегрузки, машина – чужие пули, и всё вместе настойчиво намекало, что разумнее было бы на сегодня закончить.

Он уже почти развернулся в сторону берега, когда заметил крайнего. Тот прилично отстал и шёл чуть в стороне.

Лёха секунду поколебался – и всё-таки решился.

– Ну ладно… сейчас ещё один раз – быстро и аккуратно. И домой…

«Кошка» снова мягко пошла в пикирование, набирая скорость.

В пикировании всё пошло не так с первой секунды. «Кошка» затряслась, повело вправо, крыло поплыло, норовя сорваться, и самолёт стал заваливаться, уходя в штопор. Самолёт закрутило, как бельё в центрифуге.

Лёха уже пожалел, что ввязался в эти американские горки, и теперь хотел только одного – чтобы это всё поскорее закончилось. Он убрал газ, отдал ручку и вдавил педаль против вращения, упрямо уговаривая машину выйти из свистопляски. Материл конструкторов, себя, погоду – всех подряд, лишь бы не молчать.

Секунду ничего не происходило, потом вращение вдруг стало замедляться – неохотно, с сопротивлением, – и только после этого земля перестала крутиться перед глазами. Лёха, матерясь сквозь зубы, с трудом вывел истребитель в горизонтальный полёт – далеко в штормовом море.

– Тоже так себе вариант, хотя и нет земли, готовой встретить в свои объятия, – философствовал наш герой, борясь с управлением.

Небо над аэродромом Ли-он-Солент, Портсмут,Англия.

Он осторожно развернул повизгивающую «Кошку», реагирующую на каждый плевок ветра, и взял курс на берег, где за проливом прятался аэродром.

«Штуки», на которые он пикировал, куда-то делись. То ли ушли, то ли рассосались в дымке. «Кошку» поматывало, Лёха осторожно лез вверх, набрав метров пятьсот высоты. И тут он увидел его. Идущий под углом к его курсу, почти навстречу. Лаптёжник. Медленный, печальный, похожий на неуклюжую доисторическую птицу, которая не заметила, что все уже улетели.

– Не проходите мимо, – вздохнул Лёха, выстраивая точку встречи. – Переведите бабушку через дорогу.

Жадность не дала сделать вид, что он не увидел подранка.

«Юнкерс» тоже заметил крадущийся истребитель и, дёрнувшись всем корпусом, стал неуклюже разворачиваться влево, уходя параллельно берегу. Лёха, как мог, выровнял свой самолёт – тот нехотя послушался – и стал постепенно настигать пикировщик.

Пулемёт на «Штуке» был задран вверх, ствол смотрел в небо, а стрелок безжизненно висел на ремнях. Видимо, бомбардировщик потрепало в сегодняшнем налёте.

– Битва двух калек. Костылей не хватает для полного счастья.

В какой-то момент недолгой погони Лёха настиг «Штуку» и поймал её в прицел.

Противно ухмыляясь, наш попаданец нажал гашетку.

Из двух синхронных коротко кашлянул лишь один пулемёт, и то…

– Видимо, прицел сбился, – решил Лёха. Огненная очередь сверкнула впереди, мимо кабины пилота – трассы мелькнули в нескольких сантиметрах от головы немца, – и пулемёт замолк.

– Твою мать! – выдохнул Лёха. Патроны кончились.

«Штука» дёрнулась влево, как от удара, выровнялась и пошла ровно – к берегу, прямо в направлении аэродрома. Лёха проводил её взглядом и не поверил своим глазам.

Он дал газ и вышел рядом с немцем. Крыло бомбардировщика было разбито не хуже Лёхиного. Кабина «Юнкерса» оказалась на расстоянии пары крыльев. Внутри, пригнувшись, сидел совсем молодой пилот – в шлеме, смотревший на него круглыми глазами, как кролик на удава.

Лёха посмотрел на него, поднял кулак и погрозил, затем изобразил характерный жест.

– Вниз.

Парень закивал сразу, поспешно, будто боялся не успеть согласиться.

– С-с-сдаёшься? – почему-то заикаясь, спросил он у немца, но тот, конечно, не ответил.

Лёха отстал и держался чуть сзади, готовый к чему угодно. Хотя к чему? Таранить его, что ли?

Но «Штука» не пыталась уйти – шла прямо, её болтало, и она медленно теряла высоту.

Километров через пять берег вылез из серой дымки, и почти сразу за кромкой суши показался аэродром Ли-он-Солент, база морской авиации «Дедал».

Лёхе он вдруг показался почти родным.

Со стороны острова Уайт, через пролив, в хвост медленно ползущему тандему зашёл «Харрикейн». С красными кругами на крыльях. Лёха сначала обрадовался – свои, помогут. Потом увидел, как «Харрикейн» доворачивает, поймав в прицел не «Штуку» впереди, а его «Кошку».

– Бл***ть! Козлы слепые! Не в меня! Протри зенки! Вон немец впереди ползёт! – заорал Лёха, вжимаясь в кресло. – В немца-а-а! Смотри, какой замечательный фриц впереди! А-а-а! Пид***сы проклятые!!!

Он дал ручку влево-вправо, покачивая крыльями в попытке показать свои круги на крыльях – я свой, свой! Но «Харрикейн» уверенно долбанул из всех стволов. Веер пуль нашёл американский самолёт.

Максимум, что успел Лёха, – довернуть, подставив под очередь крыло.

Теперь и левое крыло «Кошки» обзавелось россыпью мелких дырок. Аккуратных и ровных. В отличие от правого крыла, где красовались две крупные, рваные дыры от немецкой пушки, наглядно демонстрируя разницу между британским и немецким подходом к огневой мощи.

Несколько пуль глухо чмокнули в бронеспинку, придав потрясающий прилив энтузиазма пилоту – так быстро шасси на американском утюге ещё не выпускались никогда.

– Я свой! – орал наш герой. – Свой! Союзник! Можно сказать, родственник!

«Штука» коснулась земли и покатилась, подпрыгивая на траве.

«Харрикейн» покачал крыльями, видя, как пара «фрицев» села на аэродром и сдалась, и ушёл вверх, исчезая за береговой линией.

Посадка сначала шла почти прилично. «Кошка» коснулась полосы, побежала, подпрыгивая на неровностях, и Лёха уже начал верить, что на сегодня лимит чудес исчерпан и всё закончится по-человечески.

В самом конце пробежки правое колесо вдруг подломилось, и самолёт плавно, но неотвратимо лёг на крыло. Металл скрипнул, «Кошку» повело, она съехала с полосы и, коротко проехавшись по траве, уткнулась носом в землю – аккурат в каких-то двадцати метрах от замершей «Штуки», будто специально выбирала парковочное место.

Лёху мотануло вперёд, он с размаху приложился о приборную панель, в глазах на секунду засверкали звёздочки.

– Прелестно… просто прелестно… – пробормотал он, на ощупь проверяя, на месте ли всё, что должно быть на месте.

Кровь из разбитого лба медленно набухала кровяной полосой. Он утер её рукавом, отстегнулся, выбрался из кабины и, слегка покачнувшись, встал на землю.

Из кабины «Штуки» уже выбирался пилот – неловко, с осторожностью, – и, выбравшись, сразу поднял руки, будто заранее соглашаясь со всеми последствиями.

Достав свой «Браунинг», Лёха передёрнул затвор, бросил взгляд на замершего немца и, слегка прихрамывая, пошёл брать в плен того, кто ещё недавно пытался его убить.

Глава 13
Берегись!

Первая половина августа 1940 года. Аэродром морской авиации Ли-он-Солент, Портсмут, Англия.

Кабинет командира базы капитана Халфхайда, которого Лёха для себя сразу перевёл на русский как «Полшкуры», не выдержал наплыва действующих лиц, и всё это мероприятие с естественной неизбежностью выкатилось наружу, на плац – просторный, вылизанный, с аккуратной травой по краям, тщательно подстриженной, словно она состояла на военной службе.

Посреди этого образцового порядка стоял Лёха, являя собой наглядное опровержение военной аккуратности. Он гордо сверкал роскошным фингалом, который уже успел налиться убедительным цветом, щеголял разодранным пополам комбинезоном и фуражкой, натянутой по самые уши. Его новенькая, надетая всего несколько раз флотская фуражка – гордость гибралтарского приобретения – бесславно перешла в категорию «кандидатов в мусорное ведро».

Напротив него стоял не менее всклокоченный оппонент – начальник службы обеспечения базы лейтенант Бэдхам, а в стороне маячил пленный немец, из-за которого вся эта живописная композиция и сложилась.

Лёха стоял и с нескрываемым удовольствием разглядывал пунцового товарища Бэдхама. Картина получилась, надо признать, выразительная.

Особенно его радовал внушительный рог, уверенно нарастающий на лбу оппонента, распухшее ухо и общая помятость физиономии. Причём последнее вызывало у Лёхи искренний профессиональный интерес – он врезал по печени, а не по голове.

«Значит, не я один старался», – с удовлетворением отметил он, бросив взгляд на переминающихся рядом матросов.

Судя по результату, лейтенант пользовался у подчинённых по-настоящему тёплым отношением – и при первом же удобном случае они решили выразить эту признательность максимально наглядно.

Началось же всё культурно, а продолжилось как обычно.

Взяв в плен уже вполне сдавшегося пилота, Лёха попытался наладить с ним хоть какое-то взаимопонимание. Задача осложнялась тем, что его немецкий язык был уж очень своеобразным.

Высказанные подряд и без пауз «шнель», «цурюк» и «зетцен зи биттер» произвели на немца сильное, но несколько неожиданное впечатление. Тот дёрнулся, присел и, не опуская рук, начал осторожно сдавать назад. Картина получилась странная и в чём-то даже трогательная.

– Гут, Вольдемар, гут! – принесла немцу ещё большие страдания и сомнения в адекватности английских лётчиков.

И только фраза, произнесённая уже почти с надеждой, сработала так, как было задумано.

«Гитлер капут».

Немец оживился, закивал с энтузиазмом, продолжая при этом сидеть на корточках и держать руки поднятыми вверх, видимо, на всякий случай.

– Я-я! Гитлер капут! Алес капут! – как заведённый болванчик повторял фашистский лётчик.

В этот момент от зданий аэродрома наконец дохрипел грузовик. Он подкатил с визгом, резко встал боком, и из кузова посыпались матросы.

Следом за ними, из кабины выпрыгнул упитанный лейтенант – вычищенный до блеска, со сверкающими ботинками и перекошенным лицом.

– Не двигаться! – громко заорал он, пытаясь разобраться в обстановке. – Руки вверх! Всем лечь на землю!

Он сделал несколько шагов вперёд, оглянулся на своих и перевёл взгляд вперёд – на самолёт с крестами, на немца с поднятыми руками, на уткнувшийся в траву истребитель. Последним взгляд упёрся в Лёху, ещё не до конца вернувшегося из боя.

И вот в этот момент у Бэдхама в голове что-то окончательно не сошлось.

– Почему посторонний самолёт на территории базы⁈ – снова заорал он, резко краснея. – Кто разрешил посадку⁈ Почему у вас немец! Арестовать!

Лёха посмотрел на него с недоверием, словно прикидывая, не показалось ли, и потом вежливо спросил:

– Вы мудак, сэр?

– Лейтенант Бэдхам, начальник службы обеспечения! Поднять руки и лечь на землю! – голос Бэдхама сорвался на визг.

Лёха, и так взвинченный после боя, даже не попытался включить вежливость.

– Младший лейтенант Кокс! Иди ты в задницу, мистер «Плохая Ветчина», – спокойно произнес его фамилию на русский лад наш герой.

– Глаза разуй. Знаки не видишь? – Он ткнул рукой в британские круги на крыле своего самолёта.

Дальше всё пошло быстро, как в детской истории про ёжика и медвежонка – так, слово за слово, и получил ёжик по морде.

«Плохая Ветчина» в служебном запале вцепился Лёхе в рукав, решив, что порядок наконец начался именно с этого места. Лёха дёрнулся – и комбинезон, переживший не одно поколение курсантов с «Аргуса», с тихим треском разошёлся пополам, окончательно утратив всякое право называться форменной одеждой.

Следующим логическим шагом оказался короткий, но убедительный хук, после которого лейтенант издал хрюкающий звук, мало совместимый с уставной речью.

Матросы рванули на помощь с искренним желанием разнять офицеров, но действовали так, что уже через несколько секунд на аккуратном газоне образовалось нечто подвижное и многослойное, в котором элементы регби и вольной борьбы переплелись самым неожиданным образом.

Кто именно поставил Лёхе фонарь, выяснить так и не удалось – участники процесса были слишком заняты взаимным выяснением отношений.

И вот теперь, среди всего этого великолепия, комендант базы проводил разбор полётов.

В итоге было признано, что Лёха упал сам, а немец был сбит неким «Харрикейном из Тангмера». Лейтенанту Бэдхаму настоятельно рекомендовали впредь не приближаться к источнику происшествия ближе чем на десять шагов.

– Да хули! – не удержался Лёха, сплюнув кровь в сторону. – Вы Тангмеру сразу два самолёта запишите! Чего тут мелочиться! И фото приложите пробоин на моем крыле!

Конец этому строевому смотру положил подъехавший «Остин» – маленький, пошарпанный, как и многое в этой войне. Из него выбрался, слегка припадая на одну ногу, офицер ВВС с нашивками майора.

Автор тут сделает короткое отступление: нашивки, конечно, кричали «Squadron Leader», но для простоты будем переводить звания в привычные нам советские эквиваленты.

Второй – подтянутый, с лёгкой насмешливой улыбкой – был Flight Lieutenant, то есть близко к капитану.

Лицо коменданта базы при виде этой пары скривилось, как от неспелого лимона.

– RAF пожаловал, – процедил он. – Как всегда, вовремя.

– Приветствую доблестный флот! – бодро произнёс старший, оглядывая помятых участников. – Что за шум, а драки нет? О! Я смотрю, был дружеский митинг? Кто победил в этом регби? Лётчики или служба снабжения?

Его голос звучал настолько жизнерадостно, что это казалось почти издевательством.

Через десять минут, когда шум улёгся, а участники разошлись по своим углам, стало окончательно ясно, кто именно прибыл на этот праздник дисциплины.

Старший, поджарый, слегка прихрамывающий человек с умными, смеющимися глазами был Кеннет Кросс – организатор посадки «Харрикейнов» на палубу «Глориэса» в Норвегии и один из немногих, выживших после его безвременного потопления. Трое суток на плоту в ледяной воде, обмороженные ноги – и в итоге ему поручили «отдохнуть»: собрать с нуля совместную ударную группу ВВС и флота.

А его правая рука, капитан Патрик Джеймсон – второй выживший с «Глориэса», – стоял чуть в стороне и спокойно наблюдал, будто происходящее его не особенно удивляло.

Аэродром морской авиации Ли-он-Солент, недалеко от Портсмута, Англия.

Группа базировалась в Ли-он-Соленте и представляла собой образец британской авиационной мысли, доведённой до абсурда: пара «Спитфайров», четыре «Харрикейна» и два «Уайлдкэта», один из которых числился в ремонтной части – благодаря стараниям Лёхи. На семь живых самолётов приходилось шесть лётчиков – даже с учётом командира.

Командир группы Кросс с его обмороженными ногами летал редко – слишком быстро они напоминали о себе. Зато на земле он был куда полезнее: воевал с техникой, снабжением и бесконечными списками того, чего нет, но нужно срочно. Небо же он без лишнего драматизма уступил Патрику Джеймсону, который и стал лидером группы.

На оставшейся в живых «Кошке», правда, с четырьмя крыльевыми пулемётами, официально летал Эрик Браун из морской авиации – двадцатилетний мальчишка по прозвищу «Шпион».

Лёхе же, как последнему прибывшему, по всем законам справедливости достался худший «Харрикейн»: самолёт, перелатанный до состояния, в котором он уже начинал напоминать стёганное одеяло, с мотором почтенного возраста и характером, склонным к самостоятельным решениям. При разгоне его неизменно тянуло вбок, и вся эта конструкция приходила в чувство только после доброго, уверенного пинка по педали руля.

Недра бюрократии Министерства авиации, недолго думая, окрестили группу звучным именем Fighter Interceptor Group – FIG.

– Чтобы никто не догадался, – хмыкнул Лёха.

Он тут же пояснил, что на Мальте «фиг» – это вовсе не аббревиатура, а вполне конкретный жест, и для наглядности продемонстрировал кукиш. К его удивлению, англичане оказались в теме, так что шутка зашла мгновенно.

И с тех пор группа официально числилась где-то в документах, а неофициально – стала просто «фиговой».

– Наша задача, помимо всего прочего, – испытать истребитель для авианосцев и составить внятный список доработок. Мастерские флота уже предупреждены: будем передавать самолёты по очереди – пусть привыкают к нашей действительности, – Кросс коротко усмехнулся. – После того как справятся с результатами храбрости лейтенанта Кокса.

Он кивнул на изуродованную «Кошку».

– К концу года обещают новые «Харрикейны» – с посадочным крюком и прочими признаками морской жизни. Может, даже складные крылья сделают, хотя я, честно говоря, сомневаюсь.

– Ну и, разумеется, между делом будем защищать небо базы. Последний налёт показал, что нам не хватает ни лётчиков, ни самолётов.

Вся группа сгрудилась у разбитой «Кошки», которая выглядела так, будто её долго и вдумчиво убеждали больше не летать.

– Я, конечно, глубоко уважаю маршала Даудинга, – начал Лёха, получив слово от Кросса и обводя самолёт рукой, – за радары, за «Спиты», даже за «Харрикейны» и вообще за всю нашу систему ПВО. Но вот давайте посмотрим сюда.

Он постучал по левому крылу, изрешечённому аккуратной россыпью мелких отверстий.

– Это работа «Харрикейна». Выглядит страшно, но, как видите, не смертельно. Вон следы двух пуль в бронеспинке – и ваш покорный слуга всё ещё способен стоять и даже разговаривать самостоятельно.

Лёха сделал паузу и обошёл самолёт. Он ткнул пальцем в здоровенные пробоины с рваными краями на правом крыле, куда более внушительные.

– А это – тёплый привет от немецкой двадцатимиллиметровой пушки. Всего два снаряда – и я еле дополз до базы. Просто повезло, ничего важного не задело.

Он похлопал ладонью по обшивке.

– При толщине в полтора миллиметра алюминия, между прочим. Третий снаряд, боюсь, крыло бы уже не пережило. А про бронеспинку я и вовсе предпочту промолчать.

Наглядное пособие получилось настолько убедительным, что спорить никто даже не попытался.

В итоге, с благословения начальства, с разбитой «Кошки» сняли все четыре «Браунинга» – от стволов до лентопротяжных механизмов – и переставили их на «Харрикейн» Лёхи. Английские техники пахали как проклятые, творя чистую инженерную магию: переделывали крылья и матерились над тягами, стыкуя американское чудо с британской машиной. Заодно привели в чувство и руль направления. Конечно, не обошлось без «стимуляции процесса» по-лёхински.

А ещё в мастерских нашлись никому не нужные кинофотопулемёты. Лёха отнёсся к ним скептически, но приказ есть приказ – техники без лишних разговоров установили камеры на все самолёты группы.

Вечером в ближайшем к аэродрому пабе «Золотой котелок» совещание продолжилось. Кросс с Джейсмоном подробно расспросили Лёху о его войне во Франции, выслушали про его похождения, смеясь, порекомендовали написать письмо в Америку – журналистки исключительно ценный ресурс!

В результате Кросс очень серьёзно, чуть ли не официально, сказал, что французских немцев ему засчитать не смогут, но он уже говорил с Тангмером – Лёху сбил «Харрикейн» из «эскадрильи миллионеров», о чём они сожалеют и уже отправили извинения с нарочным, а посаженный «Юнкерс» ему засчитают как сбитый.

Дальше общение ушло из официального русла и приняло характер тусовки. Каково же было удивление Лёхи, когда на его бодрое «осси», адресованное Патрику Джеймсону, родившемуся в Новой Зеландии, тот ухмыльнулся и немедленно обозвал Лёху австралийским шовинистом.

Новозеландцев же, как оказалось, называли «киви». И, судя по тону Джеймсона, это слово могло звучать вполне дружелюбно. Выяснилось это после покупки Лёхой одноимённого с Джеймсоном ирландского виски и его совместного употребления.

Разговор потёк дальше сам собой. Самолёты обсуждали долго. От «Уайлдкэта» перескочили к «Харрикейну», а от него – к «Спитфайру».

– Почему у «Харрикейна» до сих пор деревянный винт, когда у «Мессера» металлический – да ещё и с изменяемым шагом? – задал риторический вопрос Лёха.

– Кросс говорил, что нам уже ставят металлические винты. – кивнул Партрик на стоящего в отдалении начальника.

– Прогресс, – кивнул Лёха. – Осталось выбросить остальной самолёт и прикрутить к прекрасному металлическому винту «Спитфайр».

Патрик поднял бровь:

– Ты настолько низкого мнения о «Харрикейне»?

– Был бы, – пожал плечами Лёха, – если бы не летал на «Кошке».

12 августа 1940 года. Аэродром на Шербур-Куанвиль, Франция.

Гауптман Харро Хардер шёл к своему «Мессершмитту» лёгкой, пружинистой походкой человека, который уверен, что мир лежит у его ног. Осталось только наступить. Двадцать три победы. Испания дала ему половину из них, а заодно и уверенность, что он, Хардер, рождён для войны. Железный крест, Испанский крест с мечами и бриллиантами – всё это уже было, всё это грело душу, но не настолько, как предвкушение нового удара.