Текст книги "Без права на второй заход (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Лёха, устраиваясь в открытой кабине, посмотрел вперёд, потом на тёмное море внизу и не удержался:

– Наступила ночь, и в стране дураков начался рабочий день. Граббс, я забыл спросить, а умение ориентироваться ночью входит в список твоих достоинств?

– Крепче за баранку держись, погонщик трамваев! Они меня ещё учить будут, как цифры складывать!

Середина июля 1940 года. Ночное небо между Мальтой и Сицилией.

Писать про полёт в темноте, если по-честному, особенно нечего. Темно. Не видно ни черта. Всё вокруг выглядит так, будто мир аккуратно выключили, а про пилота забыли предупредить.

Ночь над морем оказалась не чёрной, а какой-то недоговорённой. Ни земли, ни воды – одна сплошная темнота, в которую глаз упирался, метался и сдавался, требуя мозга включить освещение.

Лёха какое-то время пытался периодически вглядываться вперёд – привычки истребителя брали своё. Небо не кончалось, море не начиналось, горизонт ушёл в самоволку. Оставалось одно – приборы.

Он перевёл взгляд вниз.

Крен-тангаж. Авиагоризонт. Маленькая, упрямая штука в центре панели, которая единственная в этом мире знает, где верх, а где низ. Лёха машинально поправил ручку, выровнял крен.

Высотомер. Стрелка стояла на своей цифре с таким спокойствием, будто вообще не понимала, в какой обстановке он работает.

Компас. Стрелка чуть дрожала, но в целом вела себя более чем прилично. Курс есть. Значит, летим не в Африку. Уже успех.

Он снова поднял глаза вперёд. Темнота никуда не делась и даже, кажется, обиделась на недоверие.

– Ну и ладно, – пробормотал он.

И так – круг за кругом. Вперёд – в темноту, вниз – на приборы. Крен-тангаж. Высота. Курс. Как молитва – просто чтобы не навернуться.

Где-то сзади тихо постанывали расчалки, молча сидели Граббс с Хиггинсом, «авоська» жила своей неторопливой жизнью, и всё это вместе пердело разносить в пыль итальянский аэродром.

И вот в этот момент, когда казалось, что темнота уже почти победила, сбоку медленно выползла Луна.

И стало понятно, что мир, оказывается, никуда не делся.

Море внизу проступило мутным и тусклым серебром, с редкими светлыми складками волн. Горизонт вернулся – тонкой, скорее осязаемой, чем видимой линией. Даже воздух будто стал прозрачнее.

Лёха невольно усмехнулся.

– Ну вот, – сказал он. – Хоть кто-то в вашей небесной канцелярии включил свет, а то летим, как в задней калитке жителя африканского континента.

Мир снова стал существовать, хотя и размазанно, скрытно и совершенно не однозначно.

– Вправо десять, вон побережье появилось, рули спокойней, – влез по рации ехидный голос Граббса, – у нас точно, как в аптеке.

«Авоська» шла вперёд, поскрипывая, как старая мебель, и впервые за весь полёт звучала не тревожно, а почти по-домашнему.

И, что характерно, именно в тот момент сразу вспомнилось, что впереди у этого мира есть вполне конкретная точка назначения – аэродром Мальокко, с «Фиатами», прожекторами и крайне недружелюбным отношением к ночным посетителям из бродячего цирка.

Глава 6
Точно мимо в цель

Середина июля 1940 года. Ночное небо над Сицилией.

– Скоро будет берег? – спросил Лёха штурмана. Луна снова спряталась в тучах, и о местонахождении в пространстве снова можно было только гадать.

– Минут через пятнадцать, – вальяжно ответил Граббс, с таким спокойствием, будто берег обязан появиться ровно по его расписанию.

Через пятнадцать минут впереди показалось тёмное пятно на чуть более светлом море.

– Точно идём! – обрадовался Лёха.

– Я же говорил, – хмыкнул Граббс. – Глаз – алмаз. Как в аптеке!

Проблема была в том, что рецептов в этой «аптеке» не было совсем. Из-за ограниченной видимости и малой высоты определить, где они находятся, не представлялось возможным. Ни населённого пункта, ни огонька.

Аэродром, который должен был находиться в двадцати километрах от берега, всё не показывался. Или маскировался под чёрную дыру в пространстве-времени.

Между тем берег кончился, и, к удивлению товарищей, снова началось море. Потом снова появился берег и они пошли как-то странно вдоль побережья. Потом берег взял и подло повернул на север, сделав вид, что так и было задумано.

Лёха со штурманом никак не могли прийти к единому мнению.

– Ну что? – торжествовал Лёха. – И сейчас будешь говорить, что это Комизо⁈

Граббс возмущённо молчал. Возмущённо – потому что молчать было нечего.

– Надо левее брать! – добавил Лёха.

– Вон! Холмы! Высокие! Как раз как перед аэродромом! – ожил Граббс. – Давай двадцать влево!

Лёха послушно довернул, беря курс над холмами. «Авоська» нехотя развернулась и поползла в сторону тёмных силуэтов, которые вырастали впереди, как внезапная стена.

И тут началось.

Сначала Лёха подумал, что это глюк. Или усталость. Или он случайно потянул ручку на себя. Но нет – самолёт вдруг начал задирать нос сам, без всякого приглашения, будто решил набрать высоту.

– Твою мать! – выдохнул Лёха, толкая штурвал от себя.

«Авоська» послушалась, но неохотно. Нос пополз вниз, самолёт выровнялся, но через секунду ветер снова подхватил его, как нашкодившего котёнка, и потащил вверх.

– Да что ж такое! – Лёха снова отдал штурвал.

– Долго ты скакать будешь⁈ – донёсся в шлемофоне ворчливый голос Граббса. – Ты там наездника из себя строишь или самолёт пилотировать собрался?

– Да тут ветер! – крикнул Лёха, борясь с ручкой. – Нос задирает!

– Понабрали неграмотных и слабосильных! – ворчал голос в шлемофоне. – Как я могу что-то считать, если мы на качелях катаемся!

Лёха сквозь зубы выругался и вроде стабилизировал самолёт, хотя периодически трясло, расчалки жалобно звенели, и его бросало вверх-вниз.

Холмы приближались. Теперь уже не силуэтами – грозной, тёмной массой, которая росла с каждой секундой.

– Ещё немного! – крикнул Граббс. – Перевалим и выйдем на аэродром!

Лёха ничего не ответил. Он сжимал ручку и отрабатывал эту свистопляску.

Они перевалили через гребень, и в тот же миг мир перевернулся.

Ветер, который только что с упорством тащил «авоську» в небо, вдруг исчез. А на его месте появился другой – более злой и тяжёлый, который ударил сверху и с силой потянул самолёт к земле.

Нос резко ушёл вниз.

Лёха успел только выдохнуть – и понял, что выдыхать, в общем-то, нечем. Потому что лёгкие сжались, сердце ухнуло куда-то в район пятой точки, а сама эта самая точка намертво прилипла к сиденью.

Земля выросла в прицеле мгновенно. Тёмная, неровная, с холмами, которые вдруг оказались совсем не там, где должны быть, а прямо под носом.

– Мать твою! – заорал Лёха, хватаясь за сектор газа и толкая его до упора вперёд.

Мотор взревел. «Авоська» дёрнулась, но ветер не отпускал. Нос всё ещё смотрел вниз, и Лёха, напрягая руки так, что хрустели суставы, тянул штурвал на себя.

– Давай же! Давай! – орал он, не отдавая отчёта, о чём именно кричит.

Самолёт задрожал. Мотор захлёбывался, выплёвывал пламя из выхлопных патрубков, но «авоська» – старая, полотняная, напичканная бомбами – нехотя и с явным неодобрением, начала поднимать нос и выходить из этого внезапного пикирования.

Наконец они вышли из нисходящего потока, и «авоську» подбросило, как пробку, мотор взвыл, нос задрался, и они пошли набирать высоту.

– Бл***ть! – выдохнул Лёха, чувствуя, как пот заливает глаза.

– Кокс, ты там живой? Что это было?

– Вроде, – ответил Лёха, вытирая лицо рукавом. – Ветер над холмами, нагрелись днём, остывают ночью.

– Мне кажется, Граббсу придётся менять штаны. Можно их выкинуть за борт вместе с бомбами, – впервые влез в разговор ехидный голос стрелка.

– Свои помидоры береги, – буркнул штурман.

Лёха тоже хотел ответить что-то остроумное, но не нашёл в себе сил. Он просто выровнял самолёт, перевёл дух и спросил:

– И куда теперь?

– Прямо держи, – ответил Граббс. – Скоро должен быть аэродром. Если мы, конечно, не пролетели мимо, пока скакали тут, как блохи.

– Граббс, а ты хоть примерно представляешь, где мы? – потеряв изрядную долю уверенности, спросил Лёха.

Граббс тщетно пытался разглядеть на земле хоть какой-нибудь ориентир: ни города, ни посёлка, ни огонька или какой-то другой достопримечательности.

– Думаю, это всё-таки Сицилия, – с тревогой проговорил Граббс.

Лёха взорвался от таких шуточек:

– Граббс! Если это не Сицилия, то мы всей толпой… Уважаемые пассажиры, наш самолёт произвёл посадку в столичном аэропорту Рима. Просим сдать колющие, режущие и стреляющие предметы, они вам больше долго не понадобятся, и приготовить руки для наших изящных наручников…

Он не договорил. И без того было понятно.

Они пролетели ещё немного, и к их несказанному удивлению снова появилось море с вполне себе симпатичными бухточками. Берег стал заворачивать теперь влево, то появляясь, то исчезая в призрачном свете луны. Береговая линия давно должна была кончиться, но самолёт всё шёл вдоль берега, как собачка на поводке, которую хозяин потерял в темноте, и теперь она просто бежит в надежде, что он где-то рядом.

Граббс развернул карту. «Мы шлёпаем в принципе с юга на север, – размышлял он. – Что-то не то».

На развёрнутой во всю ширину открытой кабины карте юга Сицилии красовались два больших залива. Один – в Сиракузах. Второй – уже в Аугусте.

Сиракузы вроде бы подходили, но как они могли туда попасть? Город находился на самом правом краю карты, более чем в шестидесяти километрах от их предполагаемого места.

«Неужели Сиракузы? – молча недоумевал Граббс. – Ветровой снос, что ли, такой бешеный? Но где и как тогда мы к побережью выходили? Ну мы и маханули!»

Он уже созрел поделиться с Коксом своей страшной догадкой, но не успел. Из-за облаков снова появилась её величество Луна, заливая всё вокруг мертвенным светом.

– Граббс! Смотри! А впереди, похоже, порт! Вон и огоньки какие-то тускло светятся! – крикнул Лёха, положив самолёт на крыло и пытаясь разглядеть картинку перед ними.

Граббс привстал в кабине, вглядываясь в темноту. Действительно, внизу, у самой воды, мерцали редкие, тщательно затемнённые, но всё же заметные огни. Причалы? Склады? Нефтяные цистерны?

– Запасная цель! – важно произнёс Граббс, с трудом веря в свою удачу. – Склады флота!

– Да ну! – не поверил Кокс. – Свистишь красиво!

– Курс на огоньки! Приготовиться! Три… два… один… сброс!

Две бомбы по пятьсот фунтов или двести двадцать семь килограммов с тихим шелестом усвистали в ночь с высоты шестисот метров.

Несколько секунд ничего не происходило.

А потом землю разорвало.

Это было не просто «бабахнуло».

Это был взрыв, который сначала ослепил, потом оглушил, а потом заставил «авоську» подпрыгнуть, как испуганную лошадь.

Огненный шар медленно, с достоинством разворачивающегося фейерверка, вырос над берегом. Он был оранжевым в центре, жёлтым по краям и красным сверху – как многослойный пирог, который пёк сам дьявол. Внутри этого шара что-то бурлило, вздыхало и снова выстреливало новыми языками пламени.

Чёрный дым густым столбом пополз вверх, подсвеченный снизу алым. Море вокруг залива вспыхнуло на мгновение багровым отсветом – будто кто-то вылил в воду ведро крови и быстро размешал.

Взрывная волна догнала «авоську» секунд через пять – лёгкий, почти ласковый толчок, который заставил расчалки жалобно звякнуть.

– Твою мать… – выдохнул Граббс, глядя на огненный гриб, который теперь медленно оседал над берегом. – Я же говорил, склады флота! Кокс, мы попали!

– Куда-то точно попали, – ответил Лёха, щурясь от света, который бил в глаза. – Вопрос – во что? В нефтехранилище, скорее.

Внизу, в оранжевом зареве, было видно, как от причалов в панике разбегаются крошечные фигурки. Какие-то цистерны – то ли с бензином, то ли с мазутом – взрывались одна за другой, устраивая фейерверк, который в любом другом контексте назвали бы красивым.

– Красиво, – сказал Граббс.

– Очень, – согласился Лёха. – А теперь давай на обратный курс, пока нас самих не поджарили.

– Курс двести десять! – уже не терпящим возражения тоном потребовал Граббс и, немного помолчав, добавил: – Согласен, это были не склады флота. Наша приоритетная цель была – нефтехранилище.

Они летели минут десять. Наконец впереди обозначилась бухта полумесяцем и довольно крупный город.

– Граббс! Смотри! – крикнул Лёха, вспоминая карту и узнавая характерные очертания залива. Кокс был крайне поражён. – А вообще это Сиракузы! Вон какой залив характерный!

– Да откуда они здесь? – раздалось в шлемофоне.

В голосе Граббса было столько неподдельного удивления, будто Сиракузы лично встали посреди моря только для того, чтобы над ним поиздеваться.

– Я тебя прибью как-нибудь, Граббс. Мы что, километров на шестьдесят в сторону ушли? – Лёха даже присвистнул.

– Ветровой снос, не иначе, – буркнул Граббс.

– Какой к лешему снос, математик хренов!

Лёха посмотрел на береговую линию, потом оглянулся на заднюю кабину, на Граббса, который отчаянно пытался сложить карту обратно, на Хиггинса за пулемётом, потом вернул взгляд на топливный указатель.

– Ладно, – сказал он. – Сиракузы так Сиракузы. А что же мы тогда разбомбили?

– Нефтехранилище в Аугусте, – уверенно сказал Граббс. – Нашей целью было именно нефтехранилище.

– Разрешите поздравить экипаж с успешным выполнением внезапного задания, – пошутил Лёха. – Цель поражена, объект уничтожен, наблюдался сильный пожар и паника среди врага. А что это был за объект – пусть разведка разбирается.

«Авоська» развернулась на юг и затарахтела в сторону Мальты, оставляя за кормой дымный столб, который поднимался над нефтебазой.

Впереди, за чёрной водой, их ждала Мальта. Затемнённая и без единого огонька.

Стрелка топлива перевалила за отметку середины и мерцала на значении, которое вызывало лёгкую тревогу, переходящую в умеренную панику.

– Эй ты, Сусанин, ты мимо Мальты не промахнись! А то опять купаться придётся, до Триполи у нас бензина точно не хватит, – пошутил Лёха.

Середина июля 1940 года. Штаб 3-й Воздушной флотилии, Палермо.

Генерал Аймоне Кат стоял у карты Сицилии, заложив руки за спину, и смотрел на юго-восточный край острова с таким выражением, будто именно там природа по недосмотру допустила особенно досадную ошибку.

Между Сиракузами и Аугустой на карте лежало аккуратное название, которое сулило неприятности. Санта-Панагия. Оно пахло будущим налётом и будущим взрывом.

– Докладывайте, – сказал он, не оборачиваясь.

Полковник разведки, человек сухой, нервный и плотно прижатый к своей папке, кашлянул и разложил бумаги.

– Вчера британцы произвели отвлекающий налёт на аэродром Мальокко в Комизо. Однако их основной целью было нефтехранилище в Аугусте. Множественные прямые попадания вызвали сильный пожар. Потери в топливе… очень значительные. Боюсь, придётся запрашивать танкер из Палермо для восполнения потерь.

Он сделал паузу, давая цифрам осесть в воздухе.

– Но это не главное, – продолжил полковник. – Главное – они знали, куда бить. Их самолёты шли прямо на цель.

Генерал медленно повернулся.

– Есть основания полагать, что наша программа по строительству подземного хранилища топлива в Санта-Панагии им известна.

Генерал Аймоне Кат посмотрел на инженера.

Инженер-полковник – грузный, краснолицый, с въевшейся в пальцы мазутной чернотой – только развёл руками.

– Работы практически закончены, синьор генерал. Цистерны готовы к приёму топлива. Галереи перекрыты. Противовзрывные двери установлены. Мы можем начинать заполнение хоть завтра.

– И сколько топлива мы туда можем залить?

– Тысячи тонн, синьор генерал. Десятки тысяч. Этого хватит нашим самолётам в Сицилии на месяцы.

– Вот именно это меня и пугает, – сухо ответил генерал Аймоне Кат. – Всё, что можно заливать хоть завтра, англичане обычно стараются взорвать уже послезавтра.

Инженер поморщился, как от личного оскорбления строительной мысли.

– Но это же подземное хранилище.

– Подземное, – согласился генерал. – А бомбы, к сожалению, падают сверху и вежливо не спрашивают, сколько наше государство потратило на бетон. И сколько при этом осело в карманах подрядчиков…

В комнате стало тихо. Такой тишиной обычно сопровождаются решения, от которых никому не делается легче.

Инженер кашлянул и признал:

– Если бомба пробьёт перекрытия – топливо зальёт галереи. Одна искра – и вся гора взлетит на воздух. Взрыв будет… катастрофическим.

Полковник разведки осторожно вставил:

– Огонь будет виден с Мальты, синьор генерал. Как маяк. Факел, который освещает пол-острова.

Аймоне Кат снова повернулся к карте.

– Хранилище не заполнять, – медленно произнес генерал.

Инженер даже моргнул не сразу.

– Синьор генерал… это же безумие.

– Нет, полковник, – устало ответил Аймоне Кат. – Безумие – это когда мы окажемся без топлива на месяцы.

Он подошёл к карте и ткнул пальцем севернее.

– Будем держать топливо в Палермо. Возить малыми партиями. Ночью. Да, это медленно. Отвратительно для логистики, но полезно для выживания.

Сказано было разумно. Даже мудро. Но вкус у этой мудрости был удивительно похож на маленькое, аккуратно оформленное поражение.

Он отпустил офицеров и остался у карты один. За окнами в Палермо медленно вставало солнце. Тёплое, красивое и совершенно не желающее признавать, что война уже добралась и сюда.

Вторая половина июля 1940 года. Аэродром Хал-Фар на юго-восточной оконечности острова Мальта.

Их спалило, как это обычно и бывает, не героизм и не вражеская разведка, а простое человеческое любопытство по фамилии Хиггинс.

Он высунул голову из-под крыла – исключительно с целью выяснить, кто там орёт и по какому поводу, мешая наслаждаться заслуженным сном – и тем самым немедленно погубил всю тщательно выстроенную маскировку.

До этого момента экипаж прятался образцово. Правильно. По уставу самых ленивых людей. Разлёгшись в тени крыла, прикрывшись как попало тряпками и собственной усталостью, они мирно дрыхли после очередного ночного вылета, изображая из себя то ли предметы экстерьера, то ли пейзажа.

Но стоило Хиггинсу высунуться, как из-за угла, выскочил посыльный из штаба – взъерошенный, потный и с выражением лица человека, которому срочно нужно кого-нибудь найти, иначе его самого найдут и больно объяснят, зачем.

– Вы что здесь сидите! – заорал он, даже не сбавляя хода. – Кокса срочно в Калафрану! «Сандерлэнд» из Александрии в Гибралтар на подходе! У нас стоит всего полчаса!

Граббс лениво приподнял голову, как человек, которого отрывают от совершенно заслуженного отдыха без всякой уважительной причины.

– Все бегут? – поинтересовался он философски. – Или один Кокс?

Посыльный уставился на него, как на явление природы, которое не предусмотрено инструкцией.

– Вы кто? А! Вы Сусанна-Ин из его экипажа! Тогда все бегут! Быстро в гидроаэропорт! – и, уже тише, с некоторой зловещей неопределённостью добавил: – Там разберутся, наверное…

Этого оказалось достаточно.

Троица в один миг перестала быть ландшафтом и превратилась в людей, которым внезапно напомнили, что у них есть служба, начальство и, возможно, неопределённые последствия.

Они в каком-то полусне похватали свои немногочисленные пожитки, споткнулись друг о друга, едва не забыли половину вещей и дружно рванули к штабу, как три человека, которым сказали слово «срочно» и не уточнили, что именно будет, если не успеть.

В штабе их даже не стали слушать.

Их просто запихнули в видавший виды небольшой «Остин», который завёлся с таким звуком, будто заранее возражал против происходящего, и они, задыхаясь от жары, пыли и того самого дружеского запаха, который возникает, когда трое здоровых мужиков слишком долго живут без воды, понеслись в гидроаэропорт.

Машина подпрыгивала на колдобинах, мотор сипел, Граббс сзади ругался, Хиггинс страдал, пытаясь вспомнить, куда дел фуражку. А Лёха, на правах начальства занявший место рядом с водителем, только успел подумать, что же, собственно, он сумел забыть в Гибралтаре.

Вторая половина июля 1940 года. Гидроавиапорт Калафрана, Мальта.

Когда автомобиль, кашляя и жалуясь на судьбу, дотащился до бухты, «Сандерлэнд» уже сидел на воде и лениво покачивался на якоре метрах в ста от причала, как огромная утка, которой всё это было давно неинтересно.

На причале повторился тот же самый флотский дурдом. Никто ничего не объяснял, никто ни в чём не разбирался. Их просто сгребли в охапку, затолкали в катер и через десять минут они уже вваливались внутрь железной лодки, которая, по странному недоразумению, ещё и умела летать.

Всё происходило с той деловитой суетой, при которой каждый знает, что делать, кроме тех, кого, собственно говоря, это касается.

«Сандерленд» внутри оказался просторным, но наскволь военным. Всё, что нужно для полёта, и ничего лишнего. Железные переборки, узкие проходы, запах авиационного бензина и морской соли. По сравнению с тем пассажирским гигантом, на котором Лёха летел из Австралии, это был не лайнер, а аскетичный и поджарый грузовик. Ни тебе мягких кресел, ни стюардесс с улыбками, ни коктейлей через соломинку. Только голые скамейки, сетки для вещей и иллюминаторы, за которыми плескалась всё та же вода.

– Уютненько, – прокомментировал Хиггинс, оглядываясь по сторонам.

– Дорого-богато, – согласился Граббс, усаживаясь на скамейку.

Лёха ничего не сказал. Он просто выдохнул и приготовился к тому, что сейчас опять начнётся какая-нибудь лютая хрень.

К моменту, когда они окончательно устроились – если это слово вообще применимо к происходящему, – команда небольшого танкера, отчаливавшего от самолёта, уже махала руками. Через несколько минут моторы «Сандерлэнда» взревели, и здоровенная летающая лодка, подпрыгивая на волнах, побежала по бухте.

Плеск, рев, короткий толчок – и вода вдруг осталась внизу.

Самолёт, не торопясь, набирал высоту, взяв курс на запад.

Минут через пятнадцать после взлёта к ним подошёл сержант из экипажа и перекрикивая гул двигателей, выяснил, кто они. Затем он присмотрелся к ним, как к самым подозрительным предметам на борту, и, нахмурившись, спросил:

– А вы, собственно говоря, что тут делаете?!!!