Текст книги "Московское золото и нежная попа комсомолки. Часть Третья (СИ)"

Автор книги: Алексей Хренов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Лёха принял одежду и переоделся. Ткань была мягкая, выстиранная десятки раз, но удобная.

Мария кивнула, забрала его форму и скрылась за дверью.

Как это бывает на юге, стемнело моментально. Лёха, уставший, как собака после дневного забега, начал проваливаться в сон прямо сидя за столом.

Мария провела его в заднюю комнату, положила на кровать плед и незаметно исчезла.

Наш путешественник потянулся, раскинув руки, и позволил усталости взять своё.

Сколько он так пролежал, он понятия не имел.

Когда он почувствовал рядом тепло, сначала подумал, что просто снится что-то хорошее.

Но потом тёплое, очень жаркое тело прижалось ближе.

Лёха с трудом попытался разлепить веки, смутно различая в темноте женский силуэт. Недолго думая, он протянул руку и попал прямо на приличного размера грудь. Фигура по-дурацки хихикнула. Её дыхание было глубоким, почти слышимым. Она наклонилась ближе, и в слабом свете лунного луча он увидел её хитрую улыбку.

– Может, останемся просто друзьями? – сквозь сон попытался пошутить брутальный мачо, чтобы прояснить ситуацию.

– Ну это вряд ли! – шепнула Мария и в следующее мгновение начала раздеваться.

Глава 14

Остер ледоруб и наточен топор!

Начало июня 1937 года. Недалеко от аэродрома франкистов, пригород города Авьола.

Шатаясь от усталости, грязный и мокрый, Лёха наконец добрался до полуразвалившегося сарая в стороне от дороги. Вчера погода вдруг испортилась, нависли хоть и высокие, но плотные облака, солнце спряталось, и периодически шёл противный мокрый дождь.

«Тысяча сто метров с чем то над уровнем моря.» – Лёха вспоминал карту, – высокогорное плато? Или высокогорье это выше полутора километров? А эта фигня как будет называться, среднегорье что ли! Суко, адскохолодный континентальный климат с горными особенностями! – Лёха жутко мерз в своём хлопчато-бумажном комбинезоне под мелким моросящим дождем.

Сырость проникала под одежду, заставляя кожу покрываться мурашками. Лёха зябко передёрнул плечами и запихал во внутрь концы куска парашютного шёлка, намотанного под комбинезон.

Он с ностальгией вспоминал ночёвку у прекрасной изготовительницы хлеба.

« А вот не надо было принципиальность проявлять, когда не требуется, придурок Хренов! Что тебе стоило подождать три дня, проводник вернулся бы, и глядишь – спокойно бы поехал ты, Лёшенька, в Мадрид…» – пытался сам себя обмануть Алексей Хренов.

Сарай – это хоть что-то, крыша над головой. Внутри было темно и пахло сыростью. Повсюду валялись какие-то вещи, которые, судя по всему, никто давно уже не использовал. Старая рухлядь, покосившиеся доски, горы пыли и грязи.

Пробираясь сквозь этот хаос, он наткнулся на косу-литовку. Она сразу напомнила ему СССР, хотя была немного другой: чуть длиннее, с более толстым лезвием. «Вот тебе и оружие, Лёха», – усмехнулся он, покручивая инструмент в руках. Рядом обнаружился старый, изрядно потрёпанный дождевик с капюшоном. Конечно, от настоящего холода он не спасал, но хотя бы мог немного защитить от дождя, а в его ситуации это было немалой удачей.

Переночевав в холодном, продуваемом всеми ветрами сарае, Лёха проснулся с первым светом. Тело ныло, суставы ломило. Точно неизвестно почему, но он закинул странное «оружие» на плечо и отправился дальше, в сторону фронта.

Его силы были на исходе, но вдруг вдалеке он увидел, как взлетают самолёты франкистов. Сердце сделало скачок. Что-то знакомое мелькнуло в этом движении, в этих силуэтах, и он ощутил прилив энергии. Неосознанно он направился в ту сторону, надеясь, что сможет там что-нибудь придумать.

Погода была абсолютно мерзкой. Небо затянуло плотными, низкими облаками, и мелкий, нудный дождь, кажется, не собирался прекращаться. Он пробирался под одежду, пропитывал насквозь берцы и даже каким-то образом умудрялся залезать под капюшон. Всё вокруг было мокрым, серым и унылым.

Лёха натянул свой убогий испанский дождевик, который скорее напоминал прорезиненный мешок с дырками для рук, и двинулся дальше. Промозглый ветер продувал его до костей, хлестал в лицо мелкими, холодными каплями, но останавливаться было нельзя. Он шёл на инстинктах, изредка оглядываясь, пока в какой-то момент не заметил валуны, покрытые толстым слоем мха. Они торчали среди редких кустов неподалёку от аэродрома франкистов.

Лёха замедлил шаг, а потом прижался к одному из камней. Хорошее место. Можно отсюда прекрасно разглядеть аэродром.

Время было раннее, солнце только-только начало подниматься из-за горизонта, медленно прогоняя остатки ночных сумерек. Серо-фиолетовый свет пробивался сквозь облака, окрашивая землю в зловещие тона.

Лёха занял удобную позицию, сливаясь с местностью. Сейчас он был частью пейзажа.

Грязный, тёмный дождевик с капюшоном делали его почти невидимым среди валунов. Казалось, будто ещё один камень вырос из земли. Его тёмный силуэт в грязном плаще с капюшоном идеально сливался с камнями, создавая почти зловещую картину. Только глаза лихорадочно блестели из-под капюшона, когда он слегка приподнял голову, высматривая аэродром.

Из-за плеча торчала литовка – странное оружие, добавляю мистического ужаса в пейзаж. Выглядел он теперь не как лётчик, пробирающийся в тылу врага, а как какой-то призрак, вышедший из глубин истории.

Начало июня 1937 года. Край летного поля аэродрома франкистов, пригород города Авьола.

Лёха сидел, ссутулившись, среди мшистых валунов, прикрывшись своим уродливым испанским дождевиком, и внимательно наблюдал за аэродромом. Тучи начали расходиться, и с первыми лучами солнца на аэродроме зашевелилась жизнь.

Франкисты возились вокруг своих машин, серые пятна заляпанных комбинезонов мелькали между самолётами. Но больше всего Лёху интересовали те, кто стоял чуть поодаль – немецкие «мессершмитты». Они выглядели чужеродно, словно пришельцы из другой войны.

Чистенькие, гладкие, серо-стальные, с чёрными кругами на фюзеляже. Рядом с кругом была намалёвана такая же чёрная шляпа-цилиндр, наклонённая на бок, словно в издевательском поклоне. Новенькие. Настоящие хищники.

Первый «мессер» дал газ, выплюнул дымный выхлоп, завертелись лопасти винта, и ревя мотором, он медленно покатился по полосе. Нехотя, словно знал, что ещё несколько секунд – и он снова в небе, снова хозяин воздушного пространства.

За ним, как по команде, ожили и другие. Лёха смотрел, как один за другим они покидают землю, разгоняясь, плавно приподнимая носы, исчезая в утреннем тумане. Сердце колотилось, пальцы сжались в кулаки. Они уходили. Уходили безнаказанно. Никто им не мешал.

Всё внутри закипело, волной захлестнула злость, бессильная, отчаянная. Он не думал, просто резко вскочил, схватил свою литовку, которую зачем то таскал с собой, и, размахивая ей над головой, срывая голос, заорал в сторону взлетающих «мессеров»:

– Суки! Пида***сы проклятые! Чтоб вы грохнулись, мрази!

Ведущий «мессер» второй пары только что оторвался от полосы, его тень скользнула по земле, и в этот момент солнце, наконец, вырвалось из-за туч. Лёха стоял на фоне золотисто-алого рассвета, размахивая над головой блестящим лезвием косы, кроваво сверкавшим в первых лучах солнца. В этом зрелище было что-то неестественное, что-то дикое.

Встающее солнце позади него превратило его фигуру в мрачный и зловещий силуэт на фоне ало-золотого рассвета. Сверкающее лезвие косы отражало солнечные лучи, разбрасывая ослепительные всполохи, словно это была сама смерть, пришедшая по души немецких пилотов.

– А чего это ведущий так странно дёрнулся? – подумал Лёха, замечая, как первый «мессер» вдруг начал вести себя необычно.

Истребитель качнул крыльями, заложил резкий вираж, словно пилота вдруг что-то ослепило, затем резко перевернулся через крыло, кувыркнулся в воздухе, со страшным грохотом вонзился в землю где-то за покрытыми лесом сопками.

Над лесом в районе падения вспухло чёрное облако дыма.

– Ура! – завопил Лёха, потрясая своей косой вслед ведомому разбившегося самолёта. – Так вам, суки фашистские!

Он подпрыгивал, размахивая литовкой, как знаменем над головой, и грозно потряс ей в воздухе, адресуя этот жест ведомому, который, очевидно, ещё не понял, что его командир навсегда закончил полёты.

– Боишься? Боишься, гад? – продолжал злорадно орать Лёха, грозя оружием пролетевшему мимо «мессеру».

Его радость была неподдельной. Наконец-то хоть какая-то справедливость! Правда, что именно стало причиной внезапного падения немца – то ли неисправность, то ли нервный срыв, то ли нелепое совпадение, – ему было глубоко плевать. Главное – одним гадом меньше!

Он огляделся. Прыгать на виду аэродрома было не лучшей идеей. Спохватившись, Лёха пожал плечами, будто ничего не случилось, и снова улёгся среди камней.

– Ну, хрен с ним. В статистику побед мне это, конечно, не запишут, но, как говорил товарищ Раскольников, Родион Романович, зарубив старушку-процентщицу за десять копеек: «Не скажите, а десять бабушек – уже рубль!»

Начало июня 1937 года. Немецкая столовая аэродрома франкистов, пригород города Авьола.

Насколько же был бы удивлён Лёха, если бы услышал разговоры немецких лётчиков в столовой аэродрома тем же вечером.

– Нет, вы видели⁈ – нервно воскликнул ведомый, чудом переживший утренний вылет. – Она прям над камнями парила! Старуха с косой! Метров пять в высоту!

За столом воцарилась тишина. Кто-то отложил вилку, кто-то замер с кружкой шнапса в руке, напряжённо слушая рассказ.

– И коса сверкает так над головой! Вжиик! – он сделал руками резкий жест, изображая рубящее движение. – Вся чёрная, в капюшоне, и так машет!

– И что потом? – осторожно спросил один из пилотов, явно пытаясь сохранить скептицизм, но голос у него дрогнул.

– А потом⁈ – голос ведомого сорвался на крик, он резко дёрнул плечами, втянул голову в плечи, будто ему снова пришлось пережить тот момент. – Пришёл черёд Вилли. Она ему – Вжиик! – и прямо самолёт перерубила пополам! Он качнулся, вильнул, и раз – через крыло, и со взлёта прямо в землю!

Он выдохнул.

Комната замерла. Кто-то закашлялся, кто-то судорожно сделал глоток шнапса.

– Ты… Ты хочешь сказать, что это… она…за нами? – неуверенно произнёс один из лётчиков, наконец-то осознав сказанное.

Ведомый лишь нервно сглотнул, глядя в пустоту, как будто старуха с косой могла появиться снова.

Начало июня 1937 года. Отхожие места аэродрома франкистов, пригород города Авьола.

Минут двадцать спустя, устав маршировать и отчаявшись найти попутный транспорт хоть каким-то способом, Лёха вылез из придорожных кустов, размахивая косой, и попытался остановить единственное средство передвижения в пределах видимости – понурую лошадёнку, тянущую большую, потрёпанную временем бочку самого затрапезного вида.

Возница, одетый в лохмотья, ссутулился на козлах, лениво покуривая. Но стоило ему поднять глаза и увидеть вынырнувшую из кустов фигуру в чёрном плаще с капюшоном, с огромной сверкающей косой над головой, как его реакция оказалась молниеносной.

Он взвизгнул, истошно заорал, словно его резали, слетел с козел, и, не разбирая дороги, бросился наутёк с завидной скоростью…

– Санта Мария! Мадре де Диос! – истошно заорал он, выкрикивая что-то нечленораздельное на своём диалекте.

Лёха даже не успел рта открыть, как мужик уже исчез за поворотом, поднимая облако пыли.

– Вот же засада, подъехал чуток называется… – протянул Лёха, приближаясь к стоящему смирно транспортному средству.

Лёха подошёл к повозке, задумчиво понюхал воздух и скривился. Его ноздри затрепетали, уловив знакомый аромат солдатского сортира.

– Я смотрю, у тебя Хренов офигительный карьерный рост намечается!

Перед ним стояла гордость местных ассенизаторов.

Осмотревшись вокруг, он убедился, что никаких других транспортных средств в пределах видимости не наблюдается. Вздохнув, он смирился с судьбой, взгромоздился на повозку и дёрнул поводья. Лошадка обречённо заковыляла, медленно перебирая копытами, словно понимала, что в её жизни ничего хорошего уже не предвидится.

Монотонное движение, пропитанный специфическим ароматом воздух, неспешный перестук копыт… Через пятнадцать минут дороги Лёха принюхался и его начало клонить в сон. Он не заметил, как задремал, покачиваясь в такт неспешной поступи понурой лошаденки.

Тем временем лошадка, привычно зная маршрут, добралась до полосатого шлагбаума у въезда на аэродром.

Часовые, увидев приближающуюся повозку, равнодушно зевнули.

– О Марио, смотри!… – выдавил один из них, зажимая нос рукой. – Опять этот засранец на своей доходяге!

Запах, волнами расходившийся от бочки, наполнял пространство вокруг. Один из часовых скривился, второй отступил на шаг назад,

– Открывай быстрее, пока мы тут не задохнулись! Или ты сам хочешь чистить эти нужники! – заорал капрал на первого из караульных.

Тот, что был постарше, схватился за голову и, замахав руками и торопливо поднял шлагбаум.

– Проезжай, кусок ослиного дерьма, только быстрее, чтоб мы тебя больше не видели! – донёсся приглушённый голос одного из них.

Лошадка с обречённым видом прошествовала на территорию аэродрома, таща за собой пахучий груз и его случайного всадника.

«Росинант» не сомневаясь потопал к деревянным сортирам, стоявшим на самом краю аэродрома, у небольшой рощицы. Лошадёнка, явно привыкшая к своему унылому маршруту, лениво махала хвостом, не требуя никаких дополнительных указаний. Повозка мерно покачивалась на ухабах, ароматное содержимое выдавало очередную порцию миазмов при каждом толчке.

Остановив транспорт, Лёха вздохнул, поморщился от вони и спрыгнул на землю. Он по привычке огляделся, убедился, что никто не смотрит, и потянулся за своей косой.

Товарищ с высшим техническим образованием в прошлой жизни, провёл ладонью по лицу в попытке отогнать въевшийся запах. Уставший, голодный и замёрзший, он понял, что на сложные планы и хитроумные схемы у него просто нет сил.

Его идея, как обычно, отличалась своей простотой и нахальством.

– Слабоумие и отвага, – тихо подбодрил он сам себя, устраиваясь на привале за стеной сортирного домика.

Минут через пять на тропинке, ведущей к сортиру, показался упитанный немецкий лётчик в серой форме. Он посвистывал что-то весёлое, покручивая в пальцах ремень, и шагал с таким расслабленным видом, будто не на войне был, а в отпуске в каком-нибудь Баден-Бадене. Фриц явно не торопился на службу, а наслаждается бытовыми «удобствами». Лёха, затаившись за стеной деревянного домика, злобно усмехнулся.

«Вот же буржуй… Вонючий оккупант идёт облегчить свою фашистскую сущность. Сейчас мы тебе „зиг хайль“ организуем…»

Лёха, не к месту вспомнил анекдот про акулу, которая кружит перед аквалангистом, чтобы не жрать его с дерьмом. Он мрачно позволил упитанному бюргеру зайти в деревянный домик, заняв позицию сбоку от двери и принялся терпеливо ждать

Шум изнутри ясно показал, что немец не собирался торопиться.

Внутри раздавались характерные взрывы и трещание, тяжёлые вздохи и отвратительно громкие звуки немецкой жизнедеятельности, щедро сдобренные невыносимой вонью. Лёха, изо всех сил стараясь дышать через рот, постепенно дошёл до полного помутнения рассудка, переходящее в ярость.

– Да чтоб тебя, фашистская жопа… – прошипел он, зажимая нос.

Прошло несколько мучительных минут. Немец явно не торопился. Время от времени он громко сопел, перелистывая что-то шуршащее – может, газету, а может, просто подтирался местной прессой. Лёха заскрипел зубами.

– Ну ты там контрольный доклад в Берлин пишешь, что ли? – сдавленно выдавил он.

Когда дверь наконец распахнулась, на пороге появился красномордый, довольный жизнью бюргер. Ремень болтался у него на шее, лицо выражало абсолютное блаженство, а в глазах читалась ленивая расслабленность человека, который только что сбросил не только физический, но и моральный груз.

И тут Лёху накрыла красная пелена.

Всё – холод, дождь, голод, изматывающая дорога, зловонные пары, витавшие в воздухе, – всё это вспыхнуло в нём яростью.

Он рванул немца на себя, впечатал его башкой в дверной косяк и приставив к горлу остро отточенную косу, прохрипел, выталкивая слова из пересохшего горла:

– Во ист дайне аусвайс, ферфлюхте швайн⁈

Фраза вырвалась сама собой, будто её всю жизнь ждали в этом месте. Наверное, никто, включая самого Лёху, не смог бы объяснить, какого хрена он цитирует «Бравого солдата Швейка». Стоит признать, что Лёха когда-то целый год учил немецкий в техническом вузе, но все его познания ограничивались шедевром «Цвай грёссер бир унд айн кляйне бир».

Тем не менее, оказалось, немец был хорошо знаком с этим литературным шедевром и совершенно восхитился актёрской работой.

– О майн Гот… – простонал он от волнения, глаза его закатились, и фашистский авиатор с тихим шлепком сполз вниз по двери, прямо на наточенное остриё косы.

Лёха моргнул.

– Ну ты, фашистская какашка, подохнуть решил мне назло⁈

Он недоверчиво толкнул немца носком ботинка. Тот издал странный булькающий звук, но не пошевелился.

– Вот это я, конечно, выдал… – пробормотал Лёха, наклоняясь к поверженному в сортиной схватке «воину Рейха».

Глава 15

Гут, Вольдемар, гут!

Начало июня 1937 года. Отхожие места аэродрома франкистов, пригород города Авьола.

Отбросив косу, Лёха деловито схватил бюргера за ноги и, пока никто не заметил, споро оттащил его за будочки в густые испанские кусты. Немец, словно мешок с картошкой, плюхнулся в траву, не издав ни стона, ни звука.

Лёха секунду постоял, тяжело дыша, потом вытер пот с лица и задумчиво пробормотал себе под нос:

– Подох что ли, фашистский засранец! Ну вот, вредитель, всю малину мне испортил! Как теперь доставку своей тушки в Мадрид организовывать. Эх! Вот не вовремя я про акулу вспомнил… Как будто сам дерьма наелся…

Быстро и без лишних сантиментов обшмонав немца, он стащил с него слегка помятую форму. Грубая серая ткань отдавала потом и табаком, но выбора попривередничать у Лёхи не было. Нацепить её поверх своего потёртого лётного комбинезона оказалось делом нехитрым – и уже через пару минут он вертелся на месте, оценивая результат.

– Прэлэсно! Сойдёт за чистокровного немецкого бюргера… – пробормотал он, приглаживая форму ладонями, – главное рот не открывать, улыбаемся и машем!

Немец оказался покрупнее, но, странное дело, поверх его комбинезона форма сидела почти идеально, словно была пошита на заказ. В темпе вальса Лёха застегнул пуговицы, подтянул ремень и с сожалением решил, что с испанским плащом с капюшоном пора прощаться.

– Прощай, мой старый друг, ты сделал всё, что мог. – Он бросил его в кусты, мысленно пожелав удачи следующему хозяину.

Оставалась одна проблема – без сознания валявшийся в кустах немец. Длинный порез от косы шёл от горла до самого уха и потихоньку сочился кровью. Может жить он будет, но вряд ли хорошо и долго. Главное, что бы скоро не очухался.

Лёха задумчиво поднял свою литовку. В голове мелькнула мысль:

– Может, его того? Закончить дело? – Он даже уже занёс косу, но в середине замаха рука ослабла, и он опустил оружие.

– Одно дело – сбить в воздухе или бомбы там им на голову вывалить, – сказал он себе под нос, размышляя над этической стороной проблемы. – Даже пристрелить в бою это норм. А так… отрезать башку как барану… Блевать потом будешь сутками… Да ну его к чёрту.

С досадой плюнув, Лёха выдал немцу смачного пинка в толстую задницу. Бюргер даже не пискнул.

– Ну и валяйся тут, блин, «мессершмитт» недоделанный… – пробурчал Лёха, стряхивая с ладоней пыль.

Нахлобучив слегка помятую пилотку немецкого фасона, он ещё раз проверил форму в отражении мутной лужи. Выглядел почти как свой, разве что глаза уж больно не арийские.

– Такими темпами я до Мадрида и до морковкиного заговенья не доберусь. Главное – молчать и кивать, – решил он и, расправив плечи, уверенно двинулся к аэродрому, полон решимости угнать попутное транспортное средство.

Начало июня 1937 года. Летное поле аэродрома франкистов, пригород города Авьола.

– Всегда говорил, наш девиз – Слабоумие и Отвага, – сказал он себе под нос, прикрыв глаза рукой, как козырьком, разглядывая поле аэродрома.

Обозрев раскинувшееся перед ним лётное поле, залитое утренним солнцем, он задумался. Уверенности оно с первого взгляда не внушало. Вдалеке, на противоположном краю лётного поля, ровным строем стояли четыре массивных трёхмоторных «Юнкерса», в серо-пёстрой окраске. Вокруг выстроившихся самолётов суетилось прилично народа, подвешивая бомбы и что то проверяя.

Рядом с ними, чуть ближе к нему, словно стайка хищников, выстроились «мессершмитты» – узкие, юркие, стремительные. Вокруг истребителей тоже сновали механики. Был виден открытый капот и торчащий оттуда зад техника одного самолёта, на другом самолете возились с пулемётными лентами, куда то катили тележку с боеприпасами.

Но Лёха не собирался соваться туда, где кипела работа. Он окинул взглядом аэродром ещё раз – и заметил стоящий в стороне, одинокий маленький самолётик с верхним крылом и смешными длинными ногами.

Рядом с ним, открыв капоты, копался такой же одинокий механик, неторопливо осматривая мотор.

«Шторьх» – немецкий связной самолётик, вяло выдала определение его память, докопавшись до нужных файлов в голове. Маленький, лёгкий, медленный, но зато можно взлететь с садовой дорожки.

Лёха ни секунды не колебался. Его ноги сами направились в сторону будущего трофея.

Проходя метрах в ста от курилки у столовой, он заметил несколько немцев, стоявших с сигаретами в зубах. Они лениво посмотрели на него.

Не долго думая и не меняя шага, Лёха, с невозмутимым видом помахал им рукой:

– Хэллоу! Братаны! Или как там Гутен таг, камрады! Что б вам на прос@алось! – состроил самую жизнерадостную улыбку им наш полиглот.

Немцы переглянулись, потом один из них пожал плечами и лениво махнул рукой в ответ, остальные продолжили неторопливо курить.

Начало июня 1937 года. Курилка аэродрома франкистов, пригород города Авьола.

В курилке, пропитанной табачным дымом и негромким немецким смехом, один из лётчиков, лениво держа сигарету двумя пальцами, бросил в сторону собравшейся компании:

– Гляньте, вон Курт из сортира выполз. Блевал, наверное, как всегда. Выглядит как мятое дерьмо из ослиной задницы, но хоть бы хны.

Он мотнул головой в сторону Лёхи, который в немецкой форме уверенно шагал по лётному полю аэродрома.

– У нас потери, старина Вилли разбился сегодня утром, а этого толстого нахала представили к кресту непонятно за какие подвиги! Хотя, с его-то дядей в командовании Легиона, он может хоть на унитазе летать вокруг – всё равно медаль дадут.

– Ага, вот это здоровье! – поддержал другой пилот, с завистью выпуская колечко дыма. – Вы только подумайте, вчера в кабаке они нажрались с Гансом и Карлом в полное дерьмо этим местным испанским шнапсом из жмыха. Потом заставляли танцевать голых официанток на столе, поили и поливали их шампанским и засовывали им купюры в задницы! Ганс свалился под стол и уснул, Карла блевал в кустах за столовой, а Курт утащил в номер ту полуголую певичку, помните, которая там выступала? Чёрная такая, с большими сиськами и толстой ж@пой.

– Ну и? – лениво протянул кто-то из компании.

– А то! Полночи долбил кроватью в стену, а теперь – глядите! – Он махнул рукой в сторону взлётной полосы, где «новенький Курт», развернувшись к ним спиной, в развалочку не торопясь шёл к такому же новенькому «Шторьху».

– Летает на своей помеси швейной машинки с цирковым вагоном в тылу и ещё нам рукой машет! – с явным раздражением выплюнул слова пилот. – Шайзекопф!

Компания дружно засмеялась, но в воздухе повисла густая и тяжёлая зависть. В глазах настоящих пилотов «мессершмиттов» поведение «нового Курта» выглядело вызывающе.

Начало июня 1937 года. Летное поле аэродрома франкистов, пригород города Авьола.

Лёха подошёл к «Шторьху», размышляя, как бы улететь, не привлекать к себе лишнего внимания. Конечно, он знал, что на таком самолёте далеко не улетишь, но, как говорится, «на безптичье и ж***а самолётом станет».

И тут из-за самолёта выглянул механик – плотный немец с круглым лицом, носом картошкой, торчащими ушами, одетый в вымазанным в масле комбинезон. Он явно не ожидал, что кто-то появится так внезапно у его самолётика и ошарашенно выдал:

– Верь пи**ду день, унд во ист Курт! – увидев подошедшего Лёху.

Лёха, недолго думая, подошёл ещё ближе и, припомнив всё богатство своих познаний в немецком, бодро ответил:

– Я! Я! Натюрлих! – с трудом припоминая – Щас ты мне и за пи**ду ответишь!

" Эх! Жалко я всего один год немецкий учил в университете! И то больше по девкам из ГДР бегал, укреплял дружбу между народов," – с ностальгией наш попаданец вспомнил прекрасное время из прошлой жизни. – «И презервативы немецкие были лучше нашего изделия номер два» – совсем уж не кстати выдало очередной перл его сознание. Лёха отогнал дурные мысли и сосредоточился на такой сложной лингвистике.

На этом его запасы фраз из университетской программы временно иссякли, так что он просто вытащил свой верный «Браунинг» и передёрнул затвор с характерным щелчком и уверенно добавил:

– Ну-ка иди сюда, толстый фрикаделен! Ком цу мир, я сказал!

Механик побледнел, икнул и уже без лишних вопросов подчинился, подрагивая всем телом.

– Вот так-то, ферфлюхте фрикаделлен! Шнель, Вольдемар! Шнель! – гордый в своих языковых познаниях, Лёха тыкал техника пистолетом в упитанный бок.

– Шнель! Швайневюрст! – гаркнул он ещё громче, снова ткнув немца в спину стволом. – Давай! Делай машинен, арбайтен!

Механик, бормоча что-то невнятное на своём дурацком немецком языке, уже не пытался спорить и быстро засуетился вокруг самолёта, проверяя крылья, шасси и тяги. Лёха наблюдал, стараясь выглядеть грозно.

– Алес гут! Алес гут! —заискивающе сообщил немец, явно стараясь понравиться Лёхе, показывая руками, что всё в порядке.

– Нифига не «гут», пока не заведёшь! – Лёха махнул пистолетом в сторону капота.

– Открывай капот! Махен мотор контроль! Шнель! – выдал он то, что вспоминалось из обрывков немецкого.

Механик, судорожно кивая, ловко снял защёлки и полез к двигателю. Лёха пристально следил за каждым его движением:

– Масло… Масло проверь! – ткнул он пальцем в щуп. – Ойль! Ойль!

Техник угодливо улыбаясь, достал щуп и показал, что всё в норме.

– Я! Я! Генуг ойль! – торопливо отчитался техник, показывая щуп с полосочкой масла.

– Что за фигня этот Генуг! – озадачился наш полиглот, – Ага! Типа есть! Ну так бы и говорил сразу! – удовлетворённо кивнул Лёха глянув на щуп.

– И хватит «я-якать»! Хабен зи Бензин? – абсолютно гордый от своих познаний и лучезарно улыбающийся, Лёха преодолел новый уровень. Затем не забыл тактильно простимулировать смысловое воздействие, ткнув стволом немца в бок.

Тут механик чуть не заплакал, видимо поражённый в самое своё бюргерское сердце, от такого богатства родной речи.

– Бензин ист альзо генуг! – с обидой затараторил немец.

– Гут юнге! Вольдемар! Гут! – снизошёл до похвалы и похлопал его по щеке советский лётчик.

– Их бин нихт Вольдемар! Их бин Карл! Вольдемар ист дер фердамте кох ин дер кюхе! – почти рыдая простонал механик.

Лёха почесал свободной рукой затылок от такой длинной и мудрено закрученной немецкой фразы.

– Вольдемар нихт? А куда ты делся? – искренне озадачился новоявленный персональный тренер немецкого механика, – Пердама кюхе? Не боись, Вольдемар! Пока «нихт» к тебе не пришёл. Вот если накосячишь, то точно тебе полная «Пердама» настанем! Вместе с северным пушным зверьком сразу нагрянет в гости! – Лёха доброжелательно оскалился во все свои тридцать два зуба совершенно подавленному механику.

Затем он махнул рукой в сторону закрылок.

– Закрылки! Флюгель! Цу флайт!

Немец понял команду по жестам, снял струбцины, привёл закрылки в положение для взлёта и испуганно замер у кабины.

– Алес фертиг! – крикнул он, наивно радуясь, что работа закончена.

– Это мы ещё посмотрим, – Лёха, не теряя времени, подталкивал техника ближе к кабине самолёта, держа «Браунинг» наготове.

– Шнель! Старт! Кабина цу гейн! – продолжил развивать свой, внезапно оказавшийся таким богатым, словарный запас Лёха, указывая механику залезать в кабину. – Заводи, быстро! Старт!

Механик самолёта, спотыкаясь и бормоча невнятные оправдания, забрался в кабину, явно понимая, что спорить с человеком и пистолетом – не лучшая идея.

Лёха покосился на него и пробормотал себе под нос:

– Эх, жалко косу за сортирами бросил. Вот бы как сразу взаимопонимание между народами продвинулось!

Стоя рядом с открытой дверью кабины он снова ткнул стволом в обширную немецкую задницу:

– Ну, значит, заводи! – Лёха сделал круг рукой, показывая на двигатель. – Стартен моторен, ферфлюхте швайнен!

Начало июня 1937 года. Курилка аэродрома франкистов, пригород города Авьола.

– Ты глянь, как у Курта механик носится! – проговорил один из пилотов в курилке, выпуская кольца табачного дыма. В его голосе прозвучала смесь зависти и раздражения. – Курт, конечно, редкостная свинская собака, но как он надрессировал этих редкостных лентяев из технической службы!

Он кивнул в сторону аэродрома, где управляемый Лёхой механик шустро сновал туда-сюда вокруг «Шторьха», то открывая капот, то проверяя закрылки, то явно исполняя какие-то ещё приказы.

– Смотри, даже мотор полез проверять! – продолжил пилот, указывая на то, как техник, с головой залезший в двигатель, что-то там внимательно осматривал. – А наши? Ленивые свиньи еле копытами перебирают, если хоть что-то попросишь сделать.

– Да уж. Чёртов Курт, – подхватил другой, со смесью досады и восхищения. – Мог бы хоть раз поделиться секретом, как так их дрессировать. Может, и мы бы нормальных механиков получили.

Компания коротко посмеялась, но взгляды всё чаще возвращались к машине Лёхи, за которой техник продолжал метаться с явно нечеловеческим усердием.

– Я вот понять не могу, – нахмурился третий, прищурившись. – Чего это Курт вдруг так резко забегал? Вчера ещё нажрался как свинья, а сегодня уже с утра бодрячком.

– Да он же вроде как блевал в сортире… Может, полегчало? – предположил кто-то. – или уже с утра успел залить глаза!

– Ну да, надо будет тоже попробовать надавать пендалей своему механику, а то чего-то он мутный, – посмеялся другой пилот.

Пилоты продолжили курить, то и дело бросая взгляды на стоящий в отдалении «Шторьх», за которым «новый Курт» командовал механиком, носящимся вокруг самолёта с такой прытью, что даже самый усердный унтер-офицер позавидовал бы такой дрессировке.

Начало июня 1937 года. Летное поле аэродрома франкистов, пригород города Авьола.

Почти отвечая на высказанный вдалеке вопрос из курилки, Лёха, довольно щурясь, радостно философствовал:

– Только добрым словом! Только так! Добрым словом и пистолетом! Гораздо лучше, чем просто пистолетом! Правда, Вольдемар?