Текст книги "Ничья (СИ)"
Автор книги: Александра Лимова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц)
Марк вернулся вскоре, развалился на небольшом диванчике у окна и залип в телефон. Гриша, явно утомленный непривычной для него активностью, засопел в конце второй сказки. Закрыв книгу, оглянулась на Марка и испытала легкий укол онемения за грудиной. Он не смотрел в экран телефона, явно давно отложенного в карман. Закинув руки за голову, смотрел на меня и в карих глазах с поволокой такое выражение… прежде чем взгляд стал непроницаемым, он отвел его, а по красиво очерченным губам вскользь мягкая улыбка.
Отложила книгу немного похолодевшими пальцами, встав, поманила его из детской. Я не хотела, чтобы этот взгляд отпечатался в моей памяти. Мужской. Слишком. Такой, когда возникают неуместные в нашем с ним положении мысли. Но картина была перед глазами, а от него, идущим за мной на кухню так отчетливо веяло тем самым, чтобы во взгляде и в нем самом, ускоряющим пульс и частоту дыхания.
Убирая побоище в кухне, попыталась все вернуть в русло иронии, так любимой обоими, но он, перехватив меня, возвращающуюся от раковины к столу, подсадил на кухонный островок, разведя мои ноги, чтобы встать между них вплотную ко мне и, закладывая мои руки себе за шею, коснуться улыбающимися губами шеи.
– Мар, – попыталась отстранить его голову, но он теснее обнял. И мягче.
– Я не пристаю, – отозвался, приподнимая голову и касаясь губами губ.
– А что ты делаешь?.. – тихо рассмеялась, с удовольствием глядя в улыбающиеся глаза.
– Целоваю, – фыркнул он. – Ты тоже давай целовайся.
Перехватило дыхание и смело душу от теплого выражения его глаз, вплевшихся в кровь. В разум. Я бы может и поцеловалась, да только мир внезапно напомнил о себе трелью входящего вызова на мой телефон и обозначением проблемы моей рассеяности – Оля, одна из недавних клиенток фотосета, которая специально ради него приезжала на несколько дней из другого города, взволнованно сообщила мне, что не может найти свои бриллиантовые серьги-гвоздики, замененные на подходящие для лука кольца, и не помнит, забирала ли она эти гвоздики из футляра для объектива, в который мы с ней положили их, чтобы она не забыла забрать. Естественно, об этом запамятовали мы все, чрезмерно увлеченные фотосессией и грозным Петром Федоровичем за закрытой дверью его студии вновь надоедающему напоминаниями о лимите времени. Давно исчерпанном, потому собирались второпях. Сбегав в машину и обнаружив пропажу в футляре, я сообщила об этом Оле, уже едущей на вокзал. В принципе, если быть расторопной, то я могла успеть добраться до вокзала раньше отправки клиентки, проблема была в ином – Гриша.
Разумеется, Марк вызвался сам отвести, но тут выяснилось еще кое-что – в Питере, его метро, пересадках и вокзале он ориентируется не так уж и хорошо, да и приехали мы на моей немолодой четырке, а не его спорткаре, и все это в комплексе может стать причиной того, что Оля сядет на поезд раньше, чем получит свои серьги. Можно, разумеется, и доставкой потом отправить, можно через каких-нибудь знакомых и еще сотни вариантов, но если что-то пойдет при отправке не так, мне не хотелось бы, чтобы был нанесен урон моей репутации, это важно в этой сфере, а клиенты разные бывают.
Потому, выбегая из квартиры, я набирала Володе, и как только он снял трубку, затараторила:
– Володь, ты когда приедешь?
– Скоро заканчиваем. – Отозвался племянник, тяжело дыша. – Через час, может два.
– Твою ж… – с мучением простонала я. – Володь, я приехала с другом, меня по работе сейчас дернули ненадолго, мой друг Марк останется с Гришей и…
– И у мамы будет шок. – Вздохнул Вова.
– Вот именно.
– Я постараюсь приехать побыстрее, чем она. – Пообещал он и я, осыпав его признаниями в любви, отключилась.
Успела. Я успела к Оле. Уже поднявшейся в вагон и радостно приобнявшей меня, с благодарностью пообещавшей порекомендовать меня всем своим знакомым. Дорога обратно заняла более приличное количество времени из-за часа пик, однако, получив смс от Марка что он, Гриша и Вова во дворе на площадке, я была спокойна.
И осталась спокойна, заходя на спортивную площадку дома, где узрела визуализация ответа на вопрос «почему мужчины живут меньше женщин».
В нескольких метрах от меня был Марк, стоя ко мне спиной и снимающий с плеч радостного Гришу, чтобы передать его Вове, взобравшимся на турник из параллельных высоких брусьев.
– Самолет идет на взлет, – обозначил Марк, немного подкидывая вверх радостно взвизгнувшего Гришу, чтобы распределившему вес тела на параллельных перекладинах Вове, не пришлось сильно нагибаться. – И на посадку, – протягивая руки к Гришке, подхваченном выпрямившемся Вовой.
– Ты готов, Гриш? – спросил улыбающийся Володя, крепко держа младшего брата, радостно глядящего на улыбающегося Марка. – Ну-ка руки расправь, а то ты самолет без крыльев.
Гришка охотно распластал руки, взвизгнул и рассмеялся, когда его отпустил Вова и перехватил Марк, закружив и изображая звуки двигателя. Опустив Гришку на землю, Мар посмотрел на смеющегося Вову и, снова подняв руки, с подначкой произнёс:
– Давай теперь ты, я поймаю
– А вдруг нет! – хохотнул Вова, балансируя на перекладине на одной ноге.
– Ну, в больницу отвезу. – Пожал плечом Марк. – Только маме ни слова.
– Она вас убьет. – Расхохотался Вова, вновь вставая на обе ноги, но на одной перекладине. – Если я не докручу сальто на уровне метра от земли, тогда ловите меня, пожалуйста.
И спрыгнул. Сальто он докрутил, но Марк все равно подстраховывал. Смотрелось достаточно впечатляюще и я не об эстетике калестеники. Усмехнувшись, оставаясь еще незамеченной на нешибко заполненной площадке, картинно вскинув руку, глубоким голосом возвестила:
– Вольдемар, мальчик мой!
– Тетушка! – таким же драматичным голосом отозвался Вольдемар, оборачиваясь и вставая с корточек, отпуская Гришку, до того которого щекотал, а мелкий пытался спрятаться за Мара, не слишком рьяно его защищающего.
С трудом удерживаясь в роли драматичной дамы, просительно вскинувшей руку, наблюдала, как мой племяш так же драматично размахивая руками, картинно грациозными прыжками бежит ко мне. Нам поля с маками не хватало для полного антуража. Талантливый, артистичный, остроумный Вова пошел в своего отца и я была рада тому факту, что мой племянник очень мало что унаследовал от Нади и воспитывался отцом, горячо любящим его и во всем поддерживающим.
– Мухи? – Спросила я, обнимая Вову, как оказалось, уже догнавшим меня по росту.
– Нет, – рассмеялся он, стискивая меня крепче, – это я типа бежал и волосы такие назад.
– Ну ты, каланча конечно, – с уважением протянула я, отстранившись и окинув его взглядом.
– Мне надоело на всех снизу вверх смотреть, решил немного подрасти, – не без удовольствия отозвался Вольдемар, направляясь вместе со мной к смеющемуся Марку, присевшему на корточки возле Гришки и что-то сказавшему ему, что тот покатился со смеху. – М, я хотел спросить, в Москве в конце августа очередной чемпионат по воркауту, ты сможешь со мной поехать? – Вова посмотрел в мой улыбнувшийся профиль. – Ну и пофоткать заодно. У Марины с папой не получится поехать из-за работы и папа сказал, что если ты согласишься мы оплатим все, ну… в общем, он тебе на днях позвонит и спросит. Ты поедешь со мной, тетушка?
– Конечно, – кивнула я. – Ты только за неделю мне напомни, на всякий пожарный случай, а завтра твоему отцу сама наберу, пусть не переживает о ненужном. Как тренировка прошла?
– Отлично! – С загоревшимися глазами ответил Володя.
– Чего нового выучил? – заинтересованно спросила я, подтягивая Грише сползшие штанишки.
– Ты бы сначала старое увидела, – рассмеялся Володя. – Удивить?
Я покивала и он пошел к турнику, чтобы у меня потом три раза сердце едва не остановилось, пока этот калестеник пролетал в диковинных позах вокруг перекладины. Когда Володя закончил и подошел ко мне с Марком, усадившим Гришку на трёхколёсный велосипед и отдав детали от разобранного мелким любителем конструктора звонка, попросив того собрать звонок обратно и впечатлить тетушку, Вова, сев рядом с нами, и взглянув на меня, наблюдающей за детскими пальчиками, торопливо разбирающимися с деталями, взятыми с ладони Марка, не без гордости объявил:
– Я попробовал себя в преподавании, – рассмеялся, посмотрев на Мара, убито прикрывшего глаза. – вот ученика нашел.
– Бесталанного, но я сразу предупреждал. – Улыбнулся Мар, взглядом подсказывая несколько замявшемуся Грише, куда ставить пружины. – И понял, что зал два раза в неделю это мало.
– Сдавай экзамен! – потребовала я, забирая детали у него Гришку и детали.
Мар не хотел поначалу и очень зря. Наблюдая его, легко подпрыгнувшего до перекладины турника, я вдруг поняла, что он подкачен. То есть я не то чтобы не замечала, что он сложен хорошо, но пропустила мимо внимания, что такое тело в гибкости и выносливости явно тренированное, обязано этому не только природой, но и тем, что обладатель этого тела печется не только о том, в какие шмотки себя обрядить. Все-таки некий нарциссизм в Марке был и он прекрасно это адаптировал под свой характер – любоваться им хотелось, но это происходит так, когда ты сам этого не замечаешь, ибо ненавязчиво. Марк явно себя любит, однако он на себе не зациклен – редкая здоровая доля эгоизма без перегиба, создающая органичность внешнего вида и внутреннего содержимого… Эффектный, одним словом. И опять же, здесь оценка не столько о внешности.
Хват перекладины и рывок вперед плечами, раскачивая тело. Назад и вперед. Снова и сильнее. И когда резко вперед – рывком носки к перекладине. Резко разгибая ноги, подтянулся к перекладине по пояс. Вот это плечи… а руки, мать вашу… А тату…
– А сделайте горизонтальный вис. – Обратился к нему весьма довольный работой ученика Володя. – Планку, то есть. Корпус немного вперед, ноги поднять и…
– Вова, ты садист, да? – поморщился Марк, впрочем, одобрительно ему улыбаясь уголком губ.
– Иногда. – Пожал плечами Володя, уверенно заявив, – у вас трицепс хороший, дельта и бицепс тоже, и пресс не вялый, поэтому должно получиться.
– Ты умеешь уговаривать, сразу видно вы родственники. Давай еще раз – как эго сделать?.. – Мар усмехнулся, стрельнув взглядом карего бархата с поволокой в сторону меня, старательно себе напоминающей, что у меня в руках трехлетний ребенок, вокруг люди, мой старший племянник рядом стоит, но глядя на руки Марка и подрагивающую, но все-таки планку, почувствовала то самое, когда стало неудобно сидеть на корточках, когда под руководством важного Вольдемара, Марк подтянул пояс к перекладине, взял упор на руки и выпрямился в горизонтальном положении. Пусть ненадолго и была заметна дрожь по телу от напряжения мышц, обозначившей четкий и соблазнительный рельеф мужского тела, вроде бы знакомый очень, но… но это впечатляло. Но тело его подвело и он резко сверзься с перекладины. К Вове, профессионально подхватившим его так, чтобы уберечь от травмы суставов и от беспокойства забывшего, что он к Марку, старше его всего на десять лет, на «вы»:
– Ничего не сломал?
Марк, встряхивая рукой, взглянув на него, отходя от перекладины, улыбнулся:
– Кроме самоуверенности нет.
Была в этом какая-то особая атмосфера. Мне, столкнувшейся с таким впервые, было очень сложно охарактеризовать ее, но однозначно нравился этот вайб, когда Гриша по негласному, но обоюдному мнению был гвоздем сгущающегося вечера, мне нравилась ирония и смех. Мне нравился Мар, такой простой и открытый, авантюрный и адекватный, неожиданно, но неумолимо соединяющий пропасть поколений, создавая свое особое настроение, где было интересно всем. И вот фраза с посиделок его друзей, когда Андрюха сказал, что звонят ему с фразой «Мар, тут допиздеться надо», была весьма оправдана. Он умел объединять так, что каждому было интересно, независимо от всех обстоятельств: возраста, положения вещей, отношения друг к другу. С последним в нынешней ситуации ему явно было сподручнее, но глядя на него, я и не смела сомневаться, что и без такого условия, пусть дольше, но он добился бы ощущения всеобщего взаимокомфорта.
Когда Надя, позвонившая своему старшему сыну, попросила встретить ее с пакетами из такси, Вова сообщил ей, что сейчас подойдет и ринулся к КПП. Недолго музыка играла, ибо мне пришло сообщение от моего племяша:
«Мы идем во двор
мама злая
я случайно сболтнул что Марин был с Гришей!!!!»
Блять, ну Вова!.. Ну нормально же общались!..
«Ок» – отослала Вольдемару, торопливо снимая с турника увлеченного Гришку, которого страховал Марк.
Ожидаемо, обновившаяся обликом, но не сутью Надя, появившаяся на площадке, не воспылала прекрасными чувствами к нянькам, замучившим ее дитё до смерти:
– Гриша, ты можешь опять заболеть, нужно идти домой. – Взяла за руку Гришку, ненавязчиво направляя его на выход с площадки в сторону подъезда.
– Я не хочу, – насупился племяш, вырвав свою руку из ее ладони и решительно направляясь к велосипеду, а Надя разозлилась.
– Домой, я тебе сказала, – и требовательно дернула его за плечо, оттаскивая его, только вознамерившегося оседлать велосипед, но наращённые ногти с непривычки помешали сделать крепкий хват.
Мар бы успел. Он почти успел, расстояние было небольшое, но помешала Надя и положение ее тела перед велосипедом, когда покачнувшийся Гришка, потеряв равновесие все-таки упал. Стесав подбородок о так и не собранный звонок. Не так сильно, как мог бы, потому что Мар отдернул его за плечо вверх и к себе, но кожу под подбородком все-таки прошила какая-то вертикальная херь посреди звонка, с недоодетой крышкой.
– Как переебала бы, – сквозь зубы неслышно выцедила я перепуганной Наде, садясь на корточки у ревущего в руках Мара Гришки и осторожно притягивая из его рук плачущего ребенка к себе.
Но прежде чем я успела успокоить и отвлечь племянника, Надя, заметившая кровь, и не желая слушать ни меня, ни Мара, ни Вову, что это просто царапина, потащила почти отвлеченного Вовой Гришку домой.
Вова взял велосипед, Мар пакеты, я себя в руки и мы пошли вслед за Надей, своим беспокойством яжматери и размазыванием крови по лицу сына, вновь заставляющая того расплакаться.
Дома, кое как успокоив Надю и Гришку, отвлеченному от боевой травмы мультиком об Алладине, не сложно представить, по чьей инициативе включенном на планшете, мы с Вовой испытали тревогу, когда Надя, ставя чайник на кухне, оглянувшись на Мара деланно вежливо сказала:
– Звонок от велосипеда во дворе остался. Вы мне не поможете?
Глупейший повод поговорить с ним. На который отреагировала я:
– Давай я. – Одновременно с Володиным «я схожу» и очевидным кивком Мара «конечно». Надя, кивнув последнему, повернулась к нам с Володей у стола:
– Соф, последи за Гришей. Вова, разбери пакеты.
Хотелось сломать излишне самоуверенно расправленные крылья прямо там и при всех. Но у меня на руках был трехлетний Гришка с телефоном Мара, рядом сын моей сестры, которому в его подростковом возрасте совсем ни к чему было видеть структуру ударов по его матери, что заставят осесть ее, и без того не понимающую какой дар небес ей дарован в виде Володи, пытающимся сохранять к ней здоровые сыновьи отношения. Потому я промолчала, Вова разбирал пакеты, Гриша подпевал оппенингу мультфильма, а Мар вышел из квартиры, любезно пропустив вперед мою сестру.
– Марин клевый. – Тихо произнес Володя, виновато отводя взгляд, когда, положив помидоры в холодильник, вновь вернулся к пакетам на столе, возле которого сидела я с Гришей на руках. Меня ни капли не удивило, что мой племянник зовет по настоящему имени Марка. Мой племянник, чей путь на пьедестал был выстлан сквозь кровь, боль, пот и жесткие поражения, засвидетельствованные Маром, которого прошибло этим настолько, что он приоткрыл мне завесу на сакрально-личное, ибо он сам прошел похожий путь. Может, не физически, но ментально точно, а оно ведь всегда тяжелее. Борьба за собственную личность это чрезвычайно сложно и чрезвычайно больно. Двум молодым мужчинам мною было сказано интуитивно, видеорядом одно и то же, несмотря на их различные обстоятельства, но одно и то же: «u won». И один из победителей над жизнью и ее правилами, сейчас вновь отводя взгляд, пробормотал, – Соф, извини меня, я не хотел.
– Вольдемар, что вы такое говорите? – Чмокнув рассмеявшегося Гришу, избравшего фаворитом Абу, тихо возмутилась я, ободряюще глядя в насыщенно серые глаза племянника.
– Прощения прошу, тетушка! – улыбнулся Вова, но заметно, что натянуто.
– Это ерунда. Не бери в голову, родной, – махнула рукой я, удобнее располагая на коленках вновь рассмеявшегося Гришку, не отрывающего взгляда от экрана. – Хочешь, завтра ко мне приезжай. Можешь с ночевкой.
– Нет, завтра и послезавтра самый интенсив будет. Мне бы дожить до конца тренировки, а потом добраться до кровати. А в понедельник в обед папа за мной приедет. Все норм. – Улыбнулся Вова уже не натянуто, фыркнув, глядя на младшего брата, когда тот вновь рассмеялся, с упоением наблюдая действо на экране.
Надя и Мар вернулись вскоре. И если по недовольной Наде было легко считать ее недовольство, то по расслабленно улыбнувшемуся мне Мару, понять, что произошло, было совсем непросто. Потому я торопливо засобиралась. Облобызав племяшей и попрощавшись с сестрой, вышла вместе с Маром из квартиры.
Лифт, поцелуи, такие же как обычно, когда сносит голову. Он ничем и ничего не выдал. Подземная парковка, игривый прикус его плеча, когда сжал мою ягодицу, и, сняв с сигнализации четырку, до которой оставалось метров десять, очень правдиво изобразила досадное изумление:
– Кошелек забыла. Подождешь в машине?
Разумеется, ответил согласием. Вновь лифт, где тщательно уговаривала себя не звереть. Звонок, распахнутая дверь, непроницаемое лицо сестры, когда пользуясь тем, что порог не был виден из гостиной, где Вова отжимался от пола усадив смеющегося Гришку на спину, с силой толкнула назад Надю.
Чтобы отступила от порога моей квартиры вглубь моей квартиры.
Заглянув в гостиную и наврав племяшам о забытом кошеле, снова с ними попрощавшись, пошла на выход, цапнув провожающую Надю за локоть и направляя ее в ванную комнату.
Вода была включена, я сидела на бортике джакузи, спокойно глядя на сложенные на свои скрещенных ногах ладони, а Надя, выплеснувшая, наконец, эмоции в пространственной речи, которую она выговаривала уже несколько минут, оперевшись лопатками о дверь и не отрывая от меня взглядом, понизив голос, эпично довершала мягким укором:
– Ты пойми, я просто беспокоюсь за тебя. Ну что он может тебе дать?
Мужики ничего не должны давать, особенно бабам, которые этого требуют.
– Он же пацан совсем, а Рэм состоявшийся солидный мужчина, крепко стоящий на ногах.
И заставляющий остальных стоять перед ним на коленях.
– Если что случится, ты же пропадешь, Соф. Он даже младше тебя, весь в портаках, к тому же нерусский.
Да, нерусский, говорящий на русском правильнее, чем Надя с ее «покраской» волос. Да, он младше и с произведением искусства на руке, но про это все тут же было бы забыто, если бы Мар приехал при параде, на Авентадоре и стеганул ее неприязненным взглядом. Мы уже проходили эту проверку мещанского мышления, возведшего Рэма в глазах Нади на пьедестал божества, ибо перспективы же.
– Ему всего двадцать четыре! У них еще ветер в голове. – Не дождавшись от меня снова никакой реакции, картинно всплеснула руками, – господи, да чем он лучше-то? Завтра побежит за очередной юбкой и…
– Его зовут Марк и он лучше чем Рэм. Даже сравнивать грех, если уж откровенно. – Оповестила я, все так же глядя на свои руки, на тату совы акварелью. На которую отреагировала Улька: «как охуенно сделано, диван! И точь в точь как рисунок тети Томы! Дай номер мастера, проставлюсь этому таланту!» и Рэм с Надей с разной формулировкой, но одной сутью – зачем ставить на свое тело клеймо, это ведь на всю жизнь/а как в старости это будет выглядеть/а даже если свести, то следы останутся/это ведь на порыве сделано, а результат на всю жизнь, о чем ты только думала, и прочее и подобное. О чем думала? О том, что думает человек, ставящий себя под иглу тату-машинки: о важном лично для него. И никого не должно волновать то, что ты делаешь со своим телом. Что ты пишешь на нем, на каком языке и с какой интонацией, для красоты ли, или с сакральном смыслом. Не должно волновать, какой личный триггер и с какой целью набиваешь. О чем рассказываешь, опасаясь это запамятовать. Или кому отдаешь память и безмолвно поешь реквием, не справляясь с пожирающей душу утратой. В тот день, когда мне набивал акварель мой мастер, брутальный лысый накаченный и почти полностью закатанный мужик лет сорока, я плакала не от боли накалывания в одном из самых чувствительных мест для тату-иглы, а, как и мой мастер, утирала украдкой слезы, когда с соседнего кресла вставал дальнобойщик, благодаривший своего мастера за набитый рисунок грузовика в районе сердца. Рисунок его сына, погибшего от рака крови. И глядя на огромного, сурового мужика, с покрасневшими глазами вбивающего в мою кожу чернила, сверяясь с рисунком моей матери, я понимала, что все в этом мире относительно и очень индивидуально, что в очередной раз нужно наплевать на ярлыки. И мне было физически больно, но очень хорошо там, в этом тату-салоне, где расплачивался дальнобойщик с администратором, делающим ему скидку на ходу придумав акцию. И я прекрасно понимала человека, набивающего на своем плече воплощения прозвища, которое ему дал любимый дедушка, а потом и вбившего в себя часы, которые были у его бабушки, пережившей смерть, как обозначил Мар, любящего ее до умопомрачения мужчины на три месяца, и тоже ушедшей вслед за ним.
Надя, не ожидая от меня такого ответа, немного растерялась. Разозлилась. И невербально ударила:
– Что ты говоришь, бессовестная? Рэм столько сделал для тебя, для нас! – и разрыдалась, зная, что это всегда действовало на меня и маму. Вернее, зная, что на маму, и не зная, что на меня действовало, потому что мне было жалко нашу маму, – да за что ты меня так ненавидишь?!
Бессовестная, значит. Я и бессовестная. Внутри полыхнуло, но этот неразумный всплеск эмоций тут же был задавлен рациональностью:
– Я тебя люблю, дура. – Вздохнула я, утомленно закрывая глаза. – Иначе давно бы заставила отсюда съехать, а лучше уехать. Мамина квартира свободна, и с садиком и работой там проблем не будет, главное – захотеть. Мы обе с тобой знаем, что тебе бы не отказали в садике и взяли туда воспитательницей. Мама двадцать пять лет им заведовала и Ирина Дмитриевна явно бы тебе не отказала. – Подняла взгляд на Надю, недовольно поведшую уголком губ, утирая слезы, – если бы я тебя не любила, я бы заставила тебя уехать домой, Надь. У меня племянник маленький и тебе надо о нем думать, здесь ты ему ничего не сможешь дать, но и я пропасть не дам, тем и живем и будем жить. Однако, если еще раз разговор зайдет про Маркелова или ты нагрубишь моему мужику, неважно сколько ему лет и насколько он тебе не понравился – ты отсюда съедешь, квартиру я продам и деньги отдам Маркелову. Как и положено было сделать в этой ситуации человеку с совестью. Ты моя сестра и я позволяю давить на свою жалость, но это не значит, что ты имеешь право говорить как мне жить и кого любить. Берега не путай, Надя. И перед Марком извинись, номер скину.
Не обращая внимания на ее слезы вышла из ванной, пропустив мимо ушей ужасно обидное «видела бы тебя мама, у нее бы сердце прихватило…».
Родные люди это те, которые счастливы, если ты счастлив, неважно с кем и как. Для них важно то, что ты счастлив. Все просто.
У меня есть сестра и имя ее Ульяна. Урожденная Кочерыжкина, а ныне крылатый ужас Питерского бомонда, если госпожа Малицкая была не в настроении. Дурында-кочерыжка моя, в момент когда ад с Рэмом окончательно был закрыт, напившаяся вхлам и, разрыдавшись, сползшая перед охреневшей и разозлившейся мной на колени, умоляя простить ее за то, что, по сути, еси рассуждать огрубленно, то она свела меня с Маркеловым. Лухари-несушка еще и потому что мозг куриный. Вообще гениальный, но в тот самый момент явно куриный.
Улыбнулась и аккуратно вытерла лицо, запоздало осознав, что я плачу, оказывается. Чего реветь-то? Тоже у меня мозг куриный, выходит. Что ж, скажи кто твой друг…
Тепло улыбнулась, махнув рукой на прощение Вольдемару, напряженно взглянувшему на меня, когда мелькнула в проеме, на этот раз точно покидая квартиру, подхватив с вешалки Надину ветровку, чтобы оправдать свою задержку перед Марком. Как оказалось, уже подогнавшим четырку к подъезду.
– Еле нашли, – сбегая с крыльца помахала я ветровкой Марку, стоящему оперевшись бедром о капот и втыкающему в телефон. – Месяц назад дала ее Наде, чтобы она не замерзла, возвращаясь от меня и…
– Можно мне за руль? – Улыбнулся, мягко перебив и перехватив за локоть уже открывающую водительскую дверь меня. – Сто лет на механике не ездил, интересные впечатления. Если что, я сразу же пересяду.
Смотрела в карий бархат. Вроде бы расслаблен, вроде даже поверил мне. Смотрела в карий бархат с поволокой, пристально вглядывающийся в мои глаза. И немного растерялась от странности впечатления, будто стремясь оградить друг друга от тяжести случившегося антуража, оба лжем, делая вид, что все хорошо и никто ничего не понял. Необычное очень ощущение перекрестной заботы. Но он, горестно вздохнув, явно не правильно расценив мой секундный ступор, отпустил мой локоть и направился к пассажирской двери. Я лишь много позже поняла, что в этом перекрестном сражении ментальных реверансов, меня очень тонко обыграли. Тонко и уже чувствующе мою натуру, несмотря на каскад моих блоков. А в тот момент, рассмеявшись, разумеется, дала добро сесть за руль моей четырки владельцу Авентадора. Чтобы рассмеяться еще сильнее, когда он с третьего раза совладав вовремя со сцеплением, все-таки смог тронуться с места так, чтобы не заглохнуть. Мар выглядел смешно и очень нелепо за рулем моей машины. Смешно комментил каждый свой досадный промах в ситуациях, когда глох на светофорах при попытке тронуться. И владелец Ламборджини в тридцать с лишним лямов, пытающийся понять казус коим управлял, праведно возмущался, когда ему сигналили сзади, чем доводил меня до слез от смеха.
Я очень запоздало поняла, что на механике Мар умеет ездить. Он, увлеченно разговаривая по телефону, автоматом переключал передачи, совсем не глядя на тахометр и ручку переключения, как до того было.
Усмехнувшись, смотрела в профиль Мара, неторопливо катящего четырку к кольцу. Я смотрела на него, завершающего звонок, быстро набирающего сообщение на экране, изредка оглядывая обстановку. И не глядя регулирующего передачи. Смотрела и понимала, что минутой назад мой поправляемой макияж в зеркале, заслуга не его чувства юмора, а его обладателя, не спросившего меня о моем состоянии, лгущей ему взглядом и интонацией, а ему, похуисту на то, как он выглядит, было важно вот это – когда я стирала потекшую тушь, глядя в зеркальце. Потекшую от слез смеха.
Еще в тот вечер, в день рождения Лёхи, я поняла, что у нас неизбежно возникнут проблемы. Сегодня, поймав его взгляд, когда сидя в кресле подобрала под себя ноги, читая сказки засыпающему Гришке, я утвердилась в том, что нам будет непросто, а сейчас, сидя рядом с ним, ведущим мою машину и тихо рассмеявшемуся, когда я вскрыла его маленький театр во славу одной цели, одной актрисы, до того не имеющей поражений…
– Мар? – позвала я, когда он пропустил очередное окно при въезде на кольцо, где мы стояли в первой очереди. Но он почему-то пропускал, не реагируя на требовательные автомобильные гудки позади.
Улыбнулся уголком губ, когда обеспокоенная я сжала его кисть. И рванул с места. Въезжая на кольцо. В дрифте.
Ручник с щелчками вверх-вниз, под визг шин и управляемый занос машины. Из-под блокированных колес клубы дыма. Примерно то же самое в поволоке прищура бархатно-карих глаз, обладатель которых вел надрывающуюся машину боком по заполненному кольцу идеальным полукругом, когда меня, с перехваченным дыханием вцепившуюся в дверную ручку, вжимало в сидение и дверь, а окружающий мир был смазан скоростью, драйвом, визгом сжигаемой резины и ревом мотора. А перед глазами только прищурившийся Мар, ежесекундно просчитывающий траекторию управляемого заноса на достаточно оживленном кольце, вновь выживающий газ до максимума, поднимая ручник и выворачивая руль, управляя заносом, пропуская во второй раз нужный поворот.
Видя что за бесчинство происходит на кольце водители не торопились заезжать, ожидая пока психованная четырка полностью выровняет ход. Бюджетные варианты и престижные иномарки, единодушное осуждение водителей и полный похуизм в карем бархате, когда Мар, выровняв машину чинно направлял машину в нужный съезд.
А меня душили эмоции. Самые разные. Дымящие в кови вместе с разогретой резиной так, что бурлили океаны ощущений. Начинающиеся от желания заорать на него и до восторженного лепета. Ясно было одно – вот этот человек, сейчас напугавший кольцо своей борзостью, авантюрностью и наглостью, не оставивший никого равнодушным, и меня выдернул из прогрессирующей трясины депрессии, никак и никому не выказанной. Вырвал нахально, резко, бескомпромиссно, с явно предоставляемой возможностью его осудить, конфликтнуть с ним из-за его поведения, перевел на себя все мое внимание вжимающейся в сидение силой инерции, запущенной им, давая повод сорваться на себе, выплеснуть весь концентрирующийся негатив. Сделать что угодно, но только не увязнуть в трясине. И не подозревал, какого запредельного уровня признательности, трепета, обожания и нежности он вызвал. И вот того самого чувства, когда смотришь в профиль, улыбаешься, и чувствуешь что вот-вот сдавит горло, а ресницы будут смочены, потому что внутри все перевернуто, сердце заходится, дыхание обрывается, когда просто смотришь в профиль и нутро прошивает насквозь. А он заносит машину.
Его улыбка в приподнятом уголке губ, приподнятая бровь, когда медленно с невербально, но коммуникативно ощутимой угрозой повел головой в сторону водителя-дорожного-учителя, явно собирающегося ему высказать за поведение на кольце, но Марку было похуй. Как и мне, обвившей его шею и плечи, целующей уголок губ, висок, прикусывая мочку уха и прошептав на ухо:
– Да я сорвала куш…
Я думаю, он услышал все, что было за вербальным. Потому что последовали включенные аварийки, парковка на обочине, и равнодушие к тому, что окна недостаточно тонированы. Значение имело лишь дыхание, в срыв у обоих. Сердцебиение, все учащееся, когда губы в губы, а от прикосновений под кожей ток. От запаха. От вкуса. От ощущений, когда стирается понимание что нас окружает сейчас, потому что единственное, что важно выражение – его глаз, когда перекрывало наслаждением. Обоих.
