Текст книги "Уничтожить королевство"

Автор книги: Александра Кристо

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

– Она умоляет, – произносит он. – Ты уверена?

– Parakaló, – повторяю я. – Значит «пожалуйста».

Глава 17
ЭЛИАН

Я никогда не убивал того, кто просит пощады.

Я прекрасно сознаю, что сирена на моей палубе – монстр. Она скулит, но даже этот звук полон злобы. Помесь шипения и гортанных причитаний. Не представляю, почему тварь так напугана, когда минуту назад даже не морщилась, бросаясь на сеть из стекла и шипов. Хотелось бы гордиться, мол, моя слава наконец бежит впереди меня, но умом я понимаю, что повода для гордости наверняка нет.

Я пристально смотрю на Лиру. Она покачивается в такт движению корабля, и волосы цвета могильной грязи скользят по ее плечам. Сейчас ее хрупкость кажется угрожающей, будто каждый угол худого тела – это оружие. Она глядит на израненную сирену, не моргая. Лира уже не та девушка-призрак, которую я вытащил из океана. Какие бы чары ни затуманили мой разум, когда я спасал ее, теперь они рассеялись, и я ясно вижу, что передо мной не беспомощная девица, а нечто большее. И мне любопытно, хотя ни к чему хорошему это точно не приведет.

Ее слова все еще витают в воздухе. Слова, произнесенные на псариине – языке, запрещенном в большинстве королевств, в том числе и в моем. Я хочу знать, где она его выучила, как подобралась к сиренам так близко, почему носила их подвеску на шее словно трофей. Я хочу знать все.

– Ты убьешь ее? – спрашивает Лира.

И никаких больше милых попыток говорить на моем языке как можно лучше. Не знаю, откуда она, но то королевство явно не в восторге от моего.

– Да.

– Это будет быстрая смерть?

– Да.

– Жаль, – усмехается Лира.

Сирена вновь всхлипывает и что-то бормочет на псариине – так быстро и хрипло, что я едва различаю слова. И все же одно отпечатывается в голове ярче остальных. Prigkípissa. Что бы оно ни значило, сирена произносит его со страхом и почтением. Редкое сочетание. Мои подданные не знают меня настолько, чтобы бояться. А те, кто боится, наоборот, знают меня слишком хорошо, чтобы позволить себе неразумное поклонение.

– Твой кинжал, – говорит Лира.

И я сжимаю рукоять. Рана кровоточит, я чувствую, как лезвие впитывает каждую каплю, ни одна не пропадет даром.

– В нем странная магия.

Смотрю на нее многозначительно:

– Вряд ли ты можешь рассуждать о странном.

Лира не отвечает, и под ее молчание вперед выходит Кай:

– Кэп, осторожнее. Ей нельзя доверять.

Сначала я думаю, что речь о чудовище на нашей палубе, и собираюсь ответить, мол, я не идиот, но Кай смотрит вовсе не на сирену. Все его внимание сосредоточено на Лире.

Если Каю чего всегда не доставало, так это такта. Но Лира будто и не замечает обвинений и даже не смотрит в его сторону, словно обидные слова – лишь океанская вода, что стекает с нее, не потревожив.

– Я с ней разберусь, – говорю Каю. – Когда буду готов.

– Может, самое время подготовиться?

Постукивая клинком по ладони, я шагаю вперед, но Кай хватает меня за руку. Я смотрю на его пальцы, вцепившиеся в ткань моей рубашки. Величайшая сила Кая в том, что он подозрителен настолько же, насколько я безрассуден. Он не любит сюрпризов и всякую опасность воспринимает как угрозу моей жизни. Всякое предупреждение – как обещание. Но покуда он взвалил эти тревоги на себя, мне не нужно тратить на них время. К тому же жизнь в океане научила меня видеть то, чего не видят другие, и ждать того, о чем они и думать не хотят. Конечно же, я понимаю, что нельзя доверять незнакомке на пиратском корабле, но полагаться на инстинкты куда лучше, чем полагаться на сомнения.

– Ты что, не слышал меня? – спрашивает Кай.

Я осторожно вынимаю рубашку из его хватки.

– Уверяю, со слухом у меня все в порядке.

– Значит, не в порядке со здравым смыслом, – встревает Лира, смахивая волосы с лица.

– Почему это? – уточняю я.

– Будь у тебя здравый смысл, ты бы уже убил ее. – Она указывает на сирену. – Держал бы в руках ее холодное сердце.

Кай поднимает брови:

– Дьявольщина. С какого корабля ее сбросили?

Мадрид рядом с ним меняет позу – переставляет ноги, но ружье держит все так же уверенно, хотя явно волнуется. Я вижу это и чувствую. Мадрид не хочет убивать – что монстров, что людей. Убитых в Клефтезе ей до конца жизни хватит, и по какой-то извращенной иронии судьбы благодаря этому теперь в ней гораздо больше морали и совести, чем прежде. Ни тому, ни другому на «Саад» не место, но Мадрид мой лучший стрелок, и пока я игнорирую ее принципы, я игнорирую и мой главный шанс не умереть.

– Сердца забирают сирены, – говорит она Лире. – Не мы.

В моей руке поблескивает кинжал.

– Я забрал много сердец.

Я разглядываю сирену, встав так близко, как только можно, не изрезав сетью сапоги, и думаю о Кристиане и лживом поцелуе, что утопил его в океане. Убить его вполне могла именно эта сирена. Погибель Принцев в тот день была не одна, судя по множеству слухов, что я собрал только в своем королевстве. Возможно, убийца Кристиана сейчас на моем корабле.

Сирена что-то говорит Лире, а я гадаю, не мольбы ли это снова. И просил ли Кристиан о пощаде, или же чары были столь сильны, что он пошел на смерть добровольно.

– Обездвижьте ее, – приказываю я.

Вылетевший из пушки гарпун пробивает хвост сирены и пришпиливает ее к палубе. Я борюсь с желанием обернуться, чтобы не видеть угрюмого лица Мадрид. Она отличный стрелок, но как человек еще лучше.

Отбросив куски сетки, я опускаюсь на корточки возле плененной твари. В такие моменты я всегда чувствую себя менее человечным, будто способ, которым я убиваю, очерчивает некую моральную границу.

– Я хочу от тебя кое-что услышать, – говорю я. – И буду рад, если ты воспользуешься моим языком.

– Poté den tha.

Сирена корчится под копьем, что приковал ее к «Саад». Наконечник был смочен в тинитском серебре – смертельном для их вида. Медленный яд густеет в точке входа и не дает крови стекать на палубу, а затем, если подождать, остановит остатки сердца твари, если таковые имеются.

– Это не мидасан. – Сжав компас, я гляжу на неподвижные точки лимба. – Что тебе известно о кристалле Кето?

Приоткрыв рот, сирена смотрит на Лиру и качает головой:

– Egó den tha sas prodósei.

– Лира, – зову я. – Не будешь ли ты так добра перевести?

– Меня еще никогда не обвиняли в доброте.

Ее голос звучит ближе, чем я ожидал, и только теперь я замечаю нависшую надо мной тень. Лира быстра, бесшумна и способна подкрасться даже ко мне. Это тревожит, но я не позволяю себе всерьез об этом задуматься. Опасно отвлекаться, когда чудовище так близко.

Лира присаживается рядом и какое-то время не издает ни звука. Прищуренные, синие, словно штормовое море, глаза не отрываются от гарпуна в хвосте сирены. Лира пытается что-то для себя решить. Возможно, ей претит наше насилие и приходится это скрывать, но я не вижу никаких признаков отвращения. С другой стороны, что может быть проще, чем надеть маску. Мое лицо не выражает ничего, хотя с каждым вскриком сирены к горлу подкатывает тошнота. Но, как и всегда, я задвигаю эмоции подальше. Капитану не дозволена такая роскошь, как чувство вины.

Лира встает и смотрит на умирающее существо с какой-то новой уверенностью:

– Можно выдавить ей второй глаз, вдруг поможет.

Я вздрагиваю, и уголки ее бледных губ приподнимаются в улыбке. То ли потому, что сирена так напугана, то ли Лира просто довольна выражением моего лица. Она могла сказать это, просто чтобы увидеть мою реакцию.

– И лишить ее твоей очаровательной улыбки? – отвечаю я. – Ну уж нет.

Лира вскидывает бровь:

– Она враг тебе. Разве ты не хочешь причинить ей боль?

И смотрит на меня так, будто я потерял остатки разума. Команда частенько смотрит на меня так же, хотя обычно не в те дни, когда я отказываюсь кого-то пытать. Об охотниках на сирен с «Саад» всякое болтают, но одно точно никогда не будет правдой: то, что нам по нраву такая жизнь. Океан – да, но не смерть. Это необходимое зло ради безопасности мира, и пусть в убийстве нет благородства, зато есть цель. Если я начну им наслаждаться, то стану тем, от чего пытаюсь всех защитить.

– Солдаты не наслаждаются войной, – говорю я.

Лира поджимает губы, затем открывает рот, чтобы что-то сказать, но в тот же миг меня опрокидывают на спину. Голова бьется об пол, и виски пронзает боль.

Надо мной нависает сирена.

Она царапается, кусается, пронзительно визжит и отчаянно пытается оторвать от меня кусок плоти, но я уворачиваюсь. Хвост ее – кровавое месиво. Она разодрала его пополам, лишь бы освободиться.

– Не могу нормально прицелиться! – кричит кто-то. – Еще в него попаду.

– И я!

– Мадрид! – зовет Кай. – Мадрид, стреляй же!

– Не могу. – Я слышу грохот ружья о палубу. – Проклятую штуку опять заклинило.

Я сражаюсь со злобной тварью. Лицо ее – сплошь клыки и ненависть. Она жаждет заполучить часть меня – сердце или нет, до чего доберется.

Она наваливается всем весом, ломая мне ребра. Я слышу хруст, и от боли перехватывает дыхание. Люди вокруг кричат так громко, что трудно разобрать слова. Голоса их сливаются в сплошной шум, и руки мои горят от ран. Сирена слишком сильная. Гораздо сильнее меня.

И вдруг так же внезапно, как появилась, тяжесть исчезает. Я снова могу дышать.

Стиснув дьявольские плечи, Кай отрывает от меня сирену. Она отлетает в сторону и скользит по палубе мимо расступившейся команды, пока со всей силы не врезается в стену. От удара «Саад» вздрагивает.

Сирена впивается ногтями в деревянный пол, изгибает спину. А затем с шипением бросается вперед. Я хватаюсь за кинжал, направляю легкое как перышко лезвие в цель и бросаю, игнорируя боль в ребрах. Клинок пронзает то, что осталось от сердца твари.

Почти вся кровь пузырится на ее коже, а капли, что грозят пролиться на палубу, быстро впитывает клинок. Сирена кричит.

Когда Кай поднимает меня на ноги, я сдержанно вдыхаю, не смея показать, что меня застали врасплох. Даже если это очевидно. Моя прямая обязанность – ждать неожиданностей, а я был настолько глуп, что отвернулся от убийцы.

– Ты как? – Кай разглядывает меня в поисках ран и замечает окровавленную руку. – Мне стоило действовать быстрее.

Выражение его лица ранит не хуже сирены, и я пожимаю плечом, стараясь не вздрагивать от боли, что с каждой секундой лишь усиливается.

– Дело привычное. – Я поворачиваюсь к Мадрид. – Твое ружье опять заклинило?

Она поднимает оружие и изучает механизм спуска гарпуна.

– Ничего не понимаю. Придется отнести его в трюм.

Затем идет на другой конец палубы, но резко замирает, обнаружив, что дверной проем загорожен телом сирены. Мадрид сглатывает и терпеливо ждет. Они все ждут. В абсолютной тишине, пока сирена не начинает растворяться. Команду всегда изумляет это зрелище, даже после стольких лет. Лишь я не смотрю, как безжизненное существо обращается в пену на моем корабле. Я уже видел смерть сотни чудовищ. Вместо этого я поворачиваюсь к странной девушке, которую выловил из океана.

Лира больше не улыбается.

Глава 18
ЛИРА

Мейв растворяется без следа.

Убить сирену не то же, что русалку. Их гниющими трупами пестрит морское дно, а скелеты обрастают кораллами, в то время как мы превращаемся в то, что нас породило. В океан, пену и соль в наших жилах. Мы уходим, не оставляя воспоминаний.

Я думала, что обрадуюсь смерти Мейв, но война между нашими видами не окончена, а я только что помогла людям уничтожить своих. Благо принц не вырезал ей сердце, прежде чем убить. Никогда не обращала внимания на легенды, если их героиня не я сама, но даже я слышала всякое. Мол, человек, заполучивший сердце сирены, станет невосприимчив к нашей песне. Говорят, именно поэтому в смерти мы обращаемся пеной морской, будто это не проклятие, стирающее нас из жизни, а благословение Кето, чтобы наши сердца не достались никому.

После исчезновения Мейв меня оставляют в трюме, в комнате без окон, пропахшей анисом и ржавчиной. И стены тут не стены, а плотные шторы, что свисают с лакированного потолка до самого пола. Когда корабль кренится, они раскачиваются, позволяя увидеть в просвете бесконечные ряды книг, оружия, золота. За каждой занавесью свой секрет. А в центре стоит огромный куб из черного стекла в мой рост, с петлями и болтами из тяжелого золота. Из того же, что брошь угреподобной русалки. Некая темница, и явно не для людей. А если для людей, то для самых жутких.

В королевстве Кето не держат заключенных. Предать Морскую королеву – значит лишиться жизни, и потому у нас нет выбора, кроме как быть теми, кем велит моя мать. Решишь иначе – и второго шанса не получишь. Мое наказание тому доказательство.

Я поворачиваюсь к Элиану:

– Почему я здесь?

С каждым мигом он все больше сливается с океаном. Поверх рубашки теперь накинута коричневая кожаная туника, на шее стянутая потрепанным черным шнурком. Сверху до колена ноги обтягивают штаны, а снизу – высокие коричневые сапоги. На ремне, что пересекает грудь от плеча до талии, висит длинная сабля, а кинжал спрятан за спиной, подальше от чужих глаз. Я до сих пор чувствую на нем запах крови Мейв.

– Ты кажешься довольно опытной, – говорит Элиан. – Сама-то не догадываешься?

За его спиной непоколебимые стражи – Кай и Мадрид. Меньше суток на корабле, а я уже знаю, кому принц доверяет больше всех. То есть знаю его величайшую слабость.

– Я думала, принцам нравится спасать девиц в беде.

Элиан смеется, на красивом лице сверкают белоснежные зубы.

– Так ты теперь девица? Забавно, ибо ты точно не была на нее похожа, когда пыталась прорваться мимо меня, чтобы убить сирену.

– Разве люди на этом корабле не убивают сирен?

– Как правило, не голыми руками.

– Не каждому нужны волшебные ножички, чтобы делали за него грязную работу.

– Не каждый может говорить на псариине.

Я скромно улыбаюсь, отлично справляясь с ролью:

– У меня талант к языкам.

– Судя по твоему мидасану, отнюдь.

– У меня талант к интересным языкам, – исправляюсь я, и зеленые глаза Элиана сужаются.

– А как насчет твоего родного языка? – спрашивает он.

– Он лучше.

– В смысле?

– Больше мне подходит.

– Страшно представить, что это значит.

Элиан проходит мимо меня и прижимает ладонь к вероятной темнице, и я почти чувствую, как леденеют его пальцы, скользящие по холодному стеклу куба. Сирена во мне изнывает от желания ощутить кожей этот привычный холод. Но человек во мне содрогается.

– Где твой дом? – спрашивает Элиан.

Он стоит спиной ко мне, но в отражении я вижу, как шевелятся его губы. Он смотрит на себя, избегая моего взгляда, и на секунду мне кажется, что и вопрос он задает не мне, а самому себе. Принц, который не знает, на какое королевство претендовать. Затем Кай прокашливается, и Элиан поворачивается – в этот миг лицо его сияет.

– Ну так?

– Не думала, что меня будут допрашивать.

– Разве клетка тебе не подсказала?

– Я не видела клетки. – Я вытягиваю шею, заглядывая ему за спину, будто и не заметила свою скорую темницу. – Должно быть, ее перекрыло твое обаяние.

Элиан качает головой, скрывая расплывающуюся улыбку.

– Это не просто клетка, – говорит. – Я создал ее, когда только ступил на этот путь, задолго до того, как понял свою ошибку. Создал, чтобы удержать Морскую королеву. – Он выгибает бровь. – Как думаешь, тебя она удержит?

– Собираешься бросить меня в клетку?

– Если только не скажешь, откуда ты. И почему покинула дом.

– Это был не мой выбор.

– Как ты оказалась посреди океана без корабля?

– Меня бросили.

– Кто?

Я без колебаний отвечаю:

– Все.

Элиан со вздохом откидывается на куб и упирается ступней в стекло. Он взвешивает мои тщательно подобранные слова, мысленно их прокручивая, словно штурвал корабля. Мне не нравится воцарившаяся тишина и тяжесть его молчания, накрывшая комнату. Как будто воздух жаждет услышать голос принца, прежде чем вновь стать легким и пригодным для дыхания. И я тоже жду, когда Элиан заговорит, пытаясь предугадать его следующий шаг. Невыносимо знакомая ситуация. Сколько раз я замирала перед матерью, кусая язык, пока она решала, как мне жить? Что делать, когда убивать, кем быть? Конечно, странно наблюдать, как мою судьбу обдумывает человек, но совсем не странно ждать, когда этот выбор сделает кто угодно другой, кроме меня.

Под завесой моей лжи сокрыта правда. Меня действительно бросили, и теперь я на корабле с людьми и умру, если они узнают, кто я. А где-то в океанских глубинах моя мать правит королевством, которое должно принадлежать мне, и коли кто спросит, куда я пропала, она наплетет любую чушь, лишь бы меня поскорее забыли. Загарпунена проплывающим мимо моряком. Убита простой русалкой. Влюбилась в человеческого принца. Это превратит память обо мне скорее в шутку, чем в легенду, и преданность моего народа растает так же быстро, как тело Мейв.

Я стану никем. Без ничего. Умру ничтожеством.

Я смотрю на свою ракушку, по-прежнему висящую на шее Элиана, и не сомневаюсь, что, прижав ухо к красной кости, услышу пульсацию океана и смех матери.

Я с отвращением отворачиваюсь.

– Через три дня мы причалим к Эйдиллиону. – Элиан отстраняется от стекла. – Тогда я и приму решение.

– А до этого?

По его лицу медленно расползается улыбка, и принц отступает, являя мне клетку во всей красе.

– А до этого…

Повинуясь невысказанному приказу, Мадрид хватает меня за локоть. На второй руке сжимаются пальцы Кая. Я дергаюсь, но хватка их смертельна. Миг – и меня, подняв с пола, волокут к клетке. Я извиваюсь, но тщетно.

– Отпустите! – требую и неуклюже пытаюсь их оттолкнуть, но парочка буквально расплющивает меня своими телами с двух сторон, не оставляя места, чтобы дышать или двигаться. Я запрокидываю голову и дергаюсь все отчаянней, разъяренная отсутствием контроля. Как же я сейчас хрупка и слаба! Будь я сиреной, могла бы одним махом разорвать их пополам. Я скалю зубы и щелкаю ими в воздухе, лишь чуть-чуть не дотянувшись до уха Кая. Он и бровью не ведет. Я и впрямь такая бессильная, какой себя чувствую.

Добравшись до клетки, они бросают меня внутрь, будто я невесомая. Я тут же вскакиваю, но, когда подбегаю к двери, уже упираюсь ладонями в стену. Пальцы скользят по поверхности, и я понимаю, что это не стекло, а прочный хрусталь. Я безжалостно бьюсь в него. Элиан по ту сторону скрещивает руки на груди. Мое человеческое сердце гневно колотится о ребра – сильнее, чем кулаки по тюремной стене.

Я обвиняющее тычу в принца пальцем:

– Ты хочешь оставить меня здесь до Эйдиллиона?

– Я хочу оставить тебя за бортом, – признается он, – но не могу заставить тебя пройтись по доске.

– Благородство не позволяет?

Элиан шагает к ближайшей стене и отодвигает одну из занавесей, за которой спрятан круглый переключатель.

– Мы давным-давно потеряли доску, – говорит и добавляет, понизив голос: – Тогда же я утратил и благородство.

Затем поворачивает выключатель, и мир захватывают тени.

* * *

В хрустальной клетке есть только ночь. Меня окутывает влажная тьма, и, хотя куб кажется непроницаемым, я чувствую запах сырого воздуха из внешнего мира. Время от времени кто-нибудь приносит еду, и мне даруют редкие минуты под светом фонаря. Он почти ослепляет, и когда я перестаю щуриться, фонарь уже гасят, а мои чувства всецело обращаются к подносу с рыбой. Вкус не сравнить с солоноватыми белыми акулами, но я и это проглатываю за секунды.

Не знаю, как долго я уже в хрустальной темнице, но обещанное прибытие в Эйдиллион грузом давит на плечи. Причалим, и принц попытается бросить меня на земле с людьми, которые ничего не знают об океане. Здесь я хотя бы чувствую запах дома.

Засыпая, я вижу кораллы и кровоточащие сердца. А просыпаюсь в кромешной тьме под удары волн о корпус корабля. Когда я впервые убила человека, было так светло, что я не могла вынырнуть, не прищурившись. Морская гладь едва колебалась, и солнце в мгновение ока растопило осколки кетонского льда, что еще оставались на моей коже.

Мне было двенадцать, а моей жертвой стал маленький принц Калокаири[12]12
  Kalokaíri – греч. «лето».


[Закрыть].

Это лишь красивая пустыня посреди необитаемого моря. Земля вечного лета, где даже ветер пахнет песком. В те дни зарождалась моя легенда, и королевская семья отправилась в плавание, тревожась куда сильнее, чем кто угодно другой.

Белое одеяние принца дополняла фиолетовая ткань, плотно покрывавшая голову. Он был добродушен и бесстрашен и улыбнулся мне еще до того, как я запела. Когда я появилась из воды, он назвал меня «ahnan anatias’ – «маленькая смерть» на калокаирском.

Мальчик не испугался, даже когда я оскалилась и зашипела, копируя мать. Забирать его сердце было не так уж противно. Принц сдался почти добровольно. Еще не услышав песню, он протянул руку, чтобы прикоснуться ко мне, а после первых неуклюжих нот медленно слез с пришвартованного парусника и пошел на глубину, ко мне.

Я позволила ему сначала утонуть. Пока его дыхание замедлялось, я держала принца за руку, и лишь когда убедилась, что он мертв, потянулась к сердцу. Действовала осторожно. Не хотела, чтобы было слишком много крови, когда семья найдет его. Не хотела, чтобы они представляли его страдания, тогда как принц умер очень мирно.

Забирая его сердце, я гадала, ищут ли его. Они уже поняли, что мальчик пропал с судна? Выкрикивают ли сейчас в океан его имя? Будет ли так кричать моя мать, если я не вернусь? Ответ на последний вопрос я знала. Королеве было бы плевать, исчезни я навсегда. Обзавестись наследниками несложно, и в первую очередь моя мать всегда Морская королева, а во вторую… во вторую нет ничего. Я понимала: взволнует ее лишь то, что я не забрала сердце принца, пока тот был жив. Что она накажет меня, поскольку я не доросла до чудовища. И оказалась права.

Мать ждала моего возвращения. Подле нее идеальным полукругом выстроились другие члены королевского семейства. Впереди – сестра Морской королевы, готовая меня приветствовать, а за ней шесть ее дочерей. Калья стояла последней, рядом с моей матерью.

Едва взглянув на меня, Морская королева тут же все поняла. Я видела это по ее улыбке и не сомневалась, что от меня разит сожалениями о смерти принца Калокаири. И как бы я ни прятала взгляд, она точно знала, что я плакала. Слезы давно растворились в океане, но глаза мои были налиты кровью, и я слишком тщательно стерла с рук все следы убийства.

– Лира, – произнесла королева. – Дорогая.

Я положила дрожащую ладонь на ее протянутое щупальце и позволила медленно притянуть меня в объятия. Когда мать посмотрела на мои чистые руки, Калья прикусила губу.

– Ты принесла подарок для любимой мамочки? – спросила Морская королева.

Я кивнула и полезла в сетку на талии.

– Я сделала, как ты велела. – Я баюкала сердце юного принца, подняв его над головой. Дар, трофей, коего она так жаждала. – Мое двенадцатое.

Гладкое щупальце погладило меня по волосам, затем сползло ниже, прошлось вдоль позвоночника. Я старалась не моргать.

– И правда, – голос Морской королевы напоминал рассветный бриз – плавный и нежный. – Но, похоже, ты невнимательно слушала.

– Он мертв, – сказала я, думая, что это точно самое главное. – Я убила его и забрала сердце.

Я подняла подарок повыше, едва не прижимая его к ее груди, дабы она почувствовала безмолвие сердца принца на фоне холода собственного.

– О, Лира! – Мать стиснула мой подбородок ладонью, пройдясь по щеке когтем большого пальца. – Но я не говорила тебе плакать.

Не плакать когда? После убийства принца или сейчас, в ее руках, на глазах королевской семьи? Я не знала точно, но губы мои дрожали от того же страха, что сотрясал руки, и когда первая капля выскользнула из моего красного глаза, королева тяжело вздохнула. Она подхватила слезу на палец и тут же стряхнула ее, словно кислоту.

– Я сделала, как ты велела, – повторила я.

– Я велела тебе заставить человека страдать. Вырвать из его груди все еще бьющееся сердце. – Мать провела щупальцем по моему плечу и тонкой шее. – Я велела тебе быть сиреной.

Когда она отшвырнула меня прочь, я испытала облегчение, ибо желай она моей смерти, то попросту раздавила бы. А теперь… меня могли избить. Могли унизить и пустить кровь. Если бы несколько ударов успокоили королеву, то все было бы не так плохо. Я бы легко отделалась. Но глупо было полагать, будто она решит наказать только меня. Что толку ругать дочь, коли вместо этого можно ее ломать и переделывать под себя?

– Калья, – позвала королева. – Не окажешь мне услугу?

– Сестра. – Тетя выплыла вперед, лицо ее вдруг исказилось от боли и горя. – Прошу, не надо.

– Ну-ну, Крестелл, – протянула моя мать. – Не стоит перебивать королеву.

– Она моя дочь.

Помню, сколь ненавистно мне было смотреть на сгорбленные плечи Крестелл. Она будто уже готовилась к удару, когда говорила.

– Тише, – проворковала королева. – Давай не будем ссориться на глазах у детей.

Затем повернулась ко мне и протянула руку к Калье, словно преподносила ее в дар, как я калокаирское сердце. Я не шелохнулась.

– Убей ее, – приказала Морская королева.

– Матушка…

– Вырви сердце, пока она будет кричать, как ты должна была поступить с человеческим принцем.

Калья поскуливала, боясь пошевелиться или даже заплакать. Она посмотрела на свою мать, потом на меня, часто-часто моргая. Так и мотала головой из стороны в сторону.

Это словно глядеться в зеркало. Ужас на лице Кальи вторил моему, каждая капля моего страха отражалась в ее глазах.

– Не могу, – сказала я. И добавила громче: – Не заставляй меня.

Я попятилась, качая головой так неистово, что рык королевы прозвучал размыто.

– Глупое дитя! Я предлагаю тебе искупить вину. Ты знаешь, что будет, если откажешься?

– Мне нечего искупать! – закричала я. – Я сделала, как ты велела!

Морская королева сжала трезубец, и с лица ее исчезли остатки сдержанности. Глаза ее все чернели и чернели, пока из них на меня не уставилась сама тьма. Океан застонал.

– Нужно задавить человечность, коей ты заразилась. Разве не понимаешь, Лира? Люди – это чума, что погубила нашу богиню и стремится уничтожить нас. Любая сирена, проявившая к ним сочувствие, подражая их любви и печали, нуждается в очищении.

Я нахмурилась:

– Очищении?

Морская королева толкнула Калью на дно, и я вздрогнула, когда ее ладони ударились о песок.

– Сиренам чужды привязанности и сожаления, – процедила моя мать. – Мы не ведаем сочувствия к нашим врагам. А сирена с подобными слабостями никогда не станет королевой. Она неполноценна. И ущербную сирену нельзя оставлять в живых.

– Неполноценна, – повторила я.

– Убей ее. И больше мы не будем поднимать эту тему.

Она сказала, что только так я могу загладить свои грехи против рода. Если Калья умрет, я стану настоящей сиреной, достойной материнского трезубца. Больше не буду грязной. Терзающие меня эмоции – болезнь, и королева предлагала мне исцеление. Выход. Шанс избавиться от человечности, коей, по ее словам, я заразилась.

Но сначала Калье нужно умереть.

Я двинулась к кузине, сжимая руки за спиной, чтобы Морская королева не видела, как сильно они дрожат. И все гадала, чует ли она запах крови, выступившей из-под моих ногтей, впившихся в ладони.

Калья плакала, пока я приближалась, с ее крошечных губ срывались жуткие подвывания. Я еще не понимала, что собираюсь делать, но точно знала, что убивать ее не хочу. «Возьму ее за руку и уплыву, – думала я. – Уведу ее подальше от Морской королевы». Конечно, я бы так не поступила, ибо весь океан – глаза моей матери, и она нашла бы нас везде, где бы мы ни спрятались. Забери я Калью, и нас обеих убили бы за измену. Так что выбор у меня был небольшой: либо забрать сердце кузины, либо взять ее за руку и умереть вместе с ней.

– Подожди. – К Калье подлетела Крестелл, закрывая ее собой. Руки раскинуты в стороны в защитном жесте, клыки оскалены.

Мне даже почудилось, что сейчас она нападет, вцепится в меня когтями и раз и навсегда положит конец этому безумию.

Но тетушка сказала:

– Возьми мое.

Я оторопела.

Она схватила мою ладонь – в ее руке та казалась такой маленькой, но и близко не изящной – и прижала к своей груди.

– Возьми, – повторила.

Окружавшие нас кузины охнули, лица их исказились от ужаса и горя. Их выбор был еще хуже моего: смотреть, как убивают их мать, или наблюдать за смертью сестры. Я что-то забормотала, готовая с воплями уплыть как можно дальше. Но тут Крестелл взглянула на скорчившуюся на дне Калью. Обеспокоенно, украдкой, так быстро, что даже моя мать не заметила. И когда тетя вновь посмотрела на меня, в глазах ее плескалась мольба.

– Бери, Лира. – Она сглотнула и приподняла подбородок. – Все правильно, так надо.

– Да, – проворковала королева за моей спиной. Я и не оборачиваясь знала, что она улыбается. – Это была бы неплохая замена.

Она опустила руку на мое плечо и впилась когтями в кожу, удерживая на месте, а затем едва ли не прижалась губами к моему уху и прошептала:

– Лира. – Так тихо, что мой хвостовой плавник съежился. – Исцели себя. Докажи, что тебе место в океане.

«Неполноценная».

– Последнее слово, сестра? – спросила Морская королева.

Крестелл закрыла глаза, но я знала, что она вовсе не сдерживает слезы. Нет, она загоняла ярость поглубже, стирала ее с радужки, дабы умереть верноподданной и уберечь дочерей от мести моей матери. От меня.

Вновь открыв глаза – один чистейшего синего цвета, другой самого волшебного оттенка фиолетового, – Крестелл смотрела только на меня.

– Лира, – произнесла она хриплым голосом. – Стань королевой, в которой мы нуждаемся.

Я не могла дать подобного обещания, так как сомневалась, что смогу оправдать ожидания королевства моей матери. Мне не положены эмоции, я должна внушать ужас, а не испытывать его, и тогда я лишь судорожно выдыхала, не зная, есть ли во мне нужные качества.

– Обещаешь? – подтолкнула Крестелл.

Я кивнула, считая, что лгу. А потом убила ее.

В тот день я стала дочерью своей матери. В тот миг я стала чудовищем из чудовищ. Желание угодить королеве накрыло меня, словно тень, уничтожая любое стремление, которое она приняла бы как слабость. Любую вспышку сожаления и сочувствия, что убедили бы ее в моей ущербности.

Ненормальности. Неполноценности. И в мгновение ока из ребенка, коим была, я превратилась в нынешнюю тварь.

Я заставила себя думать лишь о принцах, которые больше всего порадуют мою мать. О бесстрашных агриосцах[13]13
  Ágrios – греч. «суровый, жестокий».


[Закрыть], что десятилетиями пытались отыскать Дьяволос, ошибочно полагая, будто смогут истребить наш народ. Или об отпрысках короля Меллонтико[14]14
  Mellontikó – греч. «будущее».


[Закрыть] – гадалки и пророки, решившие держаться подальше от войны, редко спускали корабли на воду, и я хотела притащить матери их принца как еще одно подтверждение, что я на ее стороне.

Со временем я забыла, каково это – быть слабой. А теперь, застряв в чужом теле, вспомнила. Из нелюбимого оружия Морской королевы я превратилась в существо, которое даже защитить себя не может. В чудовище без клыков и когтей.

Я провожу рукой по ушибленным ногам – бледным, как подбрюшье акулы.