Текст книги "Пираты сибирского золота"
Автор книги: Александр Сурков
Жанр:
Исторические приключения
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)
Верный человек
Суров ехал домой и никак не мог сосредоточиться на какой-то одной мысли и отключился от их роя, когда коляска остановилась и дворник открыл ворота и, пропустив упряжку, закрыл снова. На небольшом внутреннем дворе в конце хозяйственных построек стоял маленький рубленый домик. В нём проживал немощный старик, вот уже добрый десяток лет не выходивший за пределы двора на улицу. Специально приставленный к нему слуга полностью его обихаживал, принося еду с хозяйской кухни. Старик приволакивал левую ногу, сквозь копну седых волос и аккуратно постриженную бороду глядели жёлтые умные глаза, чем-то напоминавшие глаза рыси. По его облику чувствовалась властность и бывшая, ныне ушедшая сила.
В посёлке о старике знали, что это родственник Сурова – разорившийся на карточной игре в столице брат его покойной матери, которого купец поселил у себя, милосердствуя Христа ради.
Наличие подобных приживал ни у кого не вызывало удивления – дело обычное. Домочадцы знали, что старик нелюдим, молчалив, беззлобен и богобоязнен. Большую часть времени он проводил у иконы с дорогим окладом из золота и крупных драгоценных камней. В его небольшую светёлку запросто входил только сам хозяин.
Слуга же, оставляя в прихожей еду и то, что требовалось деду, права входить в светёлку не имел. Только однажды Шак (так звали слугу) в трактире, по глухому загулу (гулял с местным околоточным), под большим секретом проговорился о том, что видел, как хозяин молился вместе со старшим. Шак знал также, что временами, за разговором, особенно после бани, Демьяныч со стариком крепко пили, но никогда не ругались. Всегда разговаривали вполголоса.
Несмотря на поздний час, Суров направился во флигелёк к старцу. Судя по свету в оконце, тот ещё не ложился.
По жизни вышло так, что столкнула их какая-то не то напасть, не то длиннющее невезение по очень узкой дорожке при обстоятельствах, о которых говорят: «Пан или пропал», не то что-то мистическое – «совпало». Случилось так, что Константин Демьяныч сам уже вошёл в силу и имел не менее 60 подручных, состоявших на его жаловании, управлял хлопотным хозяйством.
Однако временами, когда уставал от дел, отправлялся на таёжную заимку и неделю рыбачил, охотился и спал всласть, забыв о хлопотных и долгосрочных делах. Однажды, подранив оленя, он пошёл по следу и забрался в такие дебри, каких ранее и не видывал. Замшелые стволы векового листвяка, с веток которого спадали занавески из полупрозрачных зелёных лишайников, огромные зелёные сверху валуны размером с полтинник, мрачная тишина которых давила как в царстве Кощея, шум ветра где-то в верхушках гигантских деревьев – всё это делало окружающее нереальным. След оленя исчез. «Кривой нога ходил» – вспомнил он присказку местного якута, когда тот терял тропу в буреломе. Фляжка с шустовиком висела на боку, спички были и через малое время перед квадратным камнем весело засветился костерок. Ночь прошла без приключений, если не считать мерзкого уханья филина под утро. В случае, когда человек заблудился в тайге, надо искать ручей и двигаться по нему до речки, в которую он впадает. Это охотник знал. Так и сделал. Однако ручей вывел его не к речке, а к болоту, на берегу которого явственно чувствовалось недавнее пребывание людей. Угли от костра на берегу были тёплые. Две ошкуренные лесины и два вбитых кола, соединённых вверху горизонтальной слегой, обозначали место стоявшей здесь палатки. Примятый мох, свежие щепки, куски верёвки, обглоданные кости, разбитые с одной стороны чем-то тяжёлым и, наконец, четыре пустые, тёмного стекла бутылки со знакомыми ему бумажными наклейками – спирт – не оставляли сомнений о том, что только что здесь были люди.
Он подошёл к краю болота. «Зыбун, я утопну», – подумал следопыт. Он вздрогнул, когда в хрупкой тишине раздался хриплый неестественно булькающий стон. Повернув голову на звук и сняв с плеча карабин, увидел лежащую на поверхности болота голову несомненно человека с задранной кверху бородой. Голова то ли рычала, то ли хрипела, и принадлежала живому человеку. Суров быстро схватил две ошкуренные лесины, кои приметил, осматривая стоянку, связал их вместе и концом верёвки привязал к обломку лиственницы на берегу. Сбросил куртку, сапоги, порты и, держась за деревяшки, спустился в болото. Дна ноги не нашли. Добравшись до головы и опустив руку в жижу, он схватил человека и потянул на себя. Это ему не без труда удалось. Пока он тащил страдальца, голова не менее трёх раз хлебнула болотной жижи, но как-то странно каждый раз её выплёвывала. Мужчина, вытащенный на берег, был со связанными ногами и руками. Его трясло и корёжило. Разрезав верёвки, Демьяныч увидел длинного, худого, широкоплечего человека.
Быстро наладив костёр и подтащив к нему болотного сидельца, стал его раздевать. Сам скинул свою робу и порты, и, обтерев трясущегося человека сухим мхом, одел на него снятую с себя одежду, приложил к его сухим губам фляжку с шустовиком. Тот выхлебал остатки коньяка и, выдохнув, впал в забытье. У берега болота было немного воды. Прополоскав от болотной жижи одежду страдальца, Суров развесил её над костром. Дело было в середине июня и в собственной исподине холодно не было, но одолевала мошка.
Часа через два человек очнулся и сел. К тому времени его спаситель заварил крепкий чай и высушил одежду. Молча человек снял чужое, обрядился в своё, трижды перекрестился и поклонился своему избавителю.
Всё это происходило молча. Суров знал закон тайги. Пока хозяин не заговорит – гость молчит. Страдалец был уже здесь, когда охотник его увидел. Стало быть, болотный сиделец и есть хозяин сего места.
По разумению Константин Демьяныча, спасённому им человеку было за шестьдесят, хотя дряхлости в нём не чувствовалось. Старик встал, умылся в болотце с жёлтоватой водой, достал из кармана черепаховый гребень и, расчесав волосы на голове и бороду, с улыбкой повернувшись к Сурову, сказал глуховатым голосом:
– Второй раз родился, душевное спасибо, мил человек! Совсем уже нахлебался болотной жижи, если бы не корень вон от той листвяки, – он показал на толстый замшелый ствол дуба, что провис в болотце. – Я его ногами нащупал, а если немного пошевелиться – соскользнёшь, и конец.
Купец подвинул ему кружку с чёрным дымящимся чаем. Старик степенно перекрестился и разом отхлебнул половину.
– Кто вы, почтеннейший, и кой злыдень определил вас в болото?
– Зовут меня Василий Авенирович, а покойный мой батюшка носил фамилию Попов.
Суров слышал о купце I гильдии Авенире Попове, который владел несколькими приисками в средней тайге, слыл удачным золотопромышленником и разгульным чудаком. В своём доме он устроил комнату с обезьянами и оранжерею с пальмами и банановой травой. Однажды под зиму после особо удачного сезона, когда его прииски дали 46 пудов золота, он напоил в «дым» весь приисковый посёлок, насчитывающий 650 человек только мужского населения. Сам же выехал на главную улицу в коляске, запряжённой шестёркой козлов с крашенными синькой и басмой бородами. Сзади на двух тачках везли бочонки с водкой и как только обнаруживали трезвых, то есть стоящих на двух ногах, тут же, к великой радости людей, поили их до упаду. Когда пьяного Авенира привозили домой, то, проспавшись, он похмелялся и приказывал закладывать карету (так он называл козлиную упряжку) и развезти по питейным заведениям бесплатную водку. К этому моменту у шинков скапливались страждующие похмелиться, и всеобщее пьянство снова охватывало весь посёлок. Гульбище продолжалось всю неделю. Прекратил это исправник, поставив охрану у винного склада.
Сына Попова знали меньше, с отцом он не пьянствовал, а всё время пропадал на приисках и был, по сути дела, «главноуправляющим». Раз в два дня он объезжал участки, где мыли золото, и собирал в короб на волокушах[7]7
Волокуша – разновидность саней без полозьев.
[Закрыть] шлих или золотой концентрат, который с помощью доводчика – здорового квадратного с большими руками человека – на заимке, где жил в это время, превращал в чистый золотой песок. Никто не знал, что сын у Авенира Попова был не родной – приёмный, а как Василий Дворжевский стал Василием Авенировичем Поповым, и подавно никто не ведал. Вторая жена Настасья Кузминична считала Василия сыном Попова от первого брака. Сгинул Попов-старший вместе со своей второй женой также в пьяном угаре. После крупного загула, с похмелья, опять же, придумал он кататься на тройке по весеннему льду реки Бодайбо, да и провалился вместе с лошадьми и санями на глазах у всего честного народа. В это время лёд сдвинулся и навек похоронил упряжку с людьми.
Его сын в это время по ещё державшемуся зимнику отправил обоз с железом и припасом на прииск «Туманный», где он налаживал всё к началу сезона промывки золота. Узнал он о том, что стал единственным хозяином (а не только управляющим) шести приисков, складов с товаром, конторой и крупным счётом в Золотопромышленном банке, лишь когда вернулся.
Разогнав пьяниц из бывшего окружения отца, он переманил из земельного департамента грамотного и серьёзного чиновника, посулив ему жалованье втрое против государственного (кабинетного). Вместе они навели порядок в конторских книгах, заплатили все налоги и повели дело, не уменьшая его, а лишь расширяя.
Константин Демьянович поразился тому, кого встретил в этих пока необъяснимых обстоятельствах. Как судьба разложила ситуацию. Он заблудился, спас человека, да не простого, а крупнейшего золотопромышленника, которого никакие деньги не оберегли и поставили на край жизни и смерти.
– Как же тебя угораздило в болотицу-то? – спросил Суров. – Я ведь сам-то не знаю, куда попал, – заблудился в тайге, а тут вот оказия с тобой.
– А откуда ты пришёл сюда? – спросил старик.
– Да с зимника, что вблизи Каменного распадка. Вырвал седмицу – отдохнуть малость от трудов.
– Дак ты Суров Константин Демьянович – твоё зимовье на Каменном. Слышал я о тебе, – воскликнул дед Василий, – да вот раньше познакомиться не пришлось. А попал ты, друг мой сердешный, в место, что известно как «глухая падь» с Гнилой топью, и до твоего зимовья отсюда на восход вёрст восемь с гаком. Мало кто эти места знает. Только сейчас здесь где-то недалеко трое варнаков, которые губят людей без крови.
– Это как? – спросил купец.
– Да либо вешают на дереве, либо топят, а хуже того, привязывают к дереву намертво в глухом месте и уходят. И мы пошли отсюда, а то вдруг убивцы вернутся.
Они загасили костёр и двинулись к зимовью. Впереди Василий, а за ним купец с карабином в руках. За полдень и вправду вывел старик Сурова в аккурат к его таёжной избушке.
Здесь у Демьяныча был запас продуктов, кадочки с солёными грибками, мочёной брусникой, сало, солонина, хлеб, сухари, копчёный окорок, в общем всё, что надо для безбедного отдыха. Однако, когда уже подходили к зимовью, Суров заметил, что Василий идёт через силу. Должно быть, с голодухи, подумалось ему. Однако старик прилёг на лавку и тяжело задышал, ухватившись за ту сторону своей грудины, где у человека сердце.
– Что с тобой, из такой переделки вывернулся, а тут, когда всё отлично, заплохел?
– А нет ли у тебя валерьяновых капель? – сквозь хрип спросил дед.
У Сурова была аптечка, где вместе с пилюлями и порошками были бутылочки с различными жидкостями. Лекарства от всех напастей он содержал в аккуратности в специальном ларце, который купил уже в сборе в аптеке Иркутска года полтора назад. Капли нашлись, и, отхлебнув прямо из флакона, через какое-то время старый успокоился и заснул.
Хозяин занялся приготовлением нехитрой еды. Впрочем, ей мог позавидовать любой из здешних таёжных тружеников. В железные мисочки он разложил крепкие груздочки, боровички, мочёную ягоду, нарезал сала, медвежьего окорока, хлеб большими ломтями, поставил котелок с рисовой кашей, заправленной коровьим маслом. Завершал стол шустовский коньяк и две чарки. Во дворе дымился самовар на сухих шишках, а на завалинке стоял пузатый расписной заварной чайник. Рядом стояла большая пачка чёрного китайского чая и маленькая с зелёным.
– Вставай, Василий Авенирович, откушаем, чем Бог послал! – весело прокричал Суров.
Тот поднялся, увидев стол с едой и коньяком, заметил, что Бог не обходит хозяина своими дарами. Продолжая, грустно добавил, что, дескать отходился он по матушке-тайге, и надо где-то оседать на старости лет, что у него теперь всё есть, а вот силушка куда-то ушла, да и сердчишко здорово шалить стало последнее время. Все прииски и дом с конторой он продал. Остался последний золотой участок – малая россыпуха с богатейшим золотом. Продавать его нет мочи. Прикипел к этому месту.
– Дак ты оттуда возвращался, когда тебя прихватили? —
спросил хозяин.
– Истину говоришь, – ответил дед. – Ладно, садись, повечеряем.
Они налили, оба перекрестились на икону в богатом окладе, что висела в красном углу, и степенно выпили. Сначала под лесную закуску, затем под разговор. Тут дед, извинившись, вышел до ветру. Хозяин уже налил из новой бутылки, когда гость ввалился и, зачем-то прикрыв дверь,сказал:
– Тихо, брат – за нами присматривают!
Суров вздрогнул и потянулся к резной полке, где в головах топчана под портянкой лежал револьвер. Старик взял карабин и спросил патронов. Отомкнув железный ящик под столом ключом (связка висела на поясе сбоку), хозяин сказал:
– Бери.
Дед ловко распихал обоймы по карманам, одну вставил в оружие, затем патрон в ствол и ещё тише сказал:
– Их трое, вооружены берданками и тесаками! Видно, ждут ночи, варнаки. Сейчас не сунутся, ещё светло. Ишь, подгадали.
Два оконца зимовья, одно из которых выходило на восток, другое – на запад, открывали поляну с домиком, за которой начиналась с одной стороны тайга, а с другой – пологий откос к реке.
– Как же ты их углядел? – спросил Демьяныч.
– Лопухи под ёлками шевелились.
– Ну и что будем делать? – осведомился купец, вытаскивая из старого валенка, пара которых лежала под топчаном, ещё один револьвер. – Держите-ка. Управляться с сим железом можешь?
– Не сомневайся, – сказал Василий и крутанул барабан. – Ну ты, купец, жох – целый арсенал здесь держишь.
– А то, когда один – всякое может случиться, – буркнул Демьяныч.
– Эти хлюсты сейчас держат под приглядом окна и дверь. Вот кабы с севера выбраться наружу, да тайгой, то мы бы были в лучшей диспозиции, – предположил Василий.
– А что, можно, у меня есть лючок на чердаке, а сзади дверца и лесенка с северной стороны, там ползком вдоль низкого полисада и к родничку, что в кедровом стланике, а далее можно и в полный рост в молодом ельнике, – объяснил путь решения проблемы хозяин.
Толстую дверь заложили щеколдой со сторожком, подняли лючок на чердак. Первым вылез в темноту под крышу хозяин, принял оружие, приоткрыл створку дверцы на чердаке наружу для свету и когда товарищ, кряхтя, влез, закрыл лючок и замкнул петли мощным замком.
– Ишь ты, ни одна петля не скрипнула, уважаю, – сказал как-то сразу помолодевший старик.
Они выбрались, не забыв закрыть и дверцу чердака на хитрый замок иноземной конструкции.
Суров не открыл нежданному другану, что зимовье имеет и подпол с погребом и норой длиной около 40 саженей, выводящей ниже родника к здоровому пню, под которым был спрятан выход. Здесь, в норе, а вернее в лазе, ближе к выходу у купца был тайник. В нём лежало золото, плавленное из золотого песка. Без малого 10 пудов, на чёрный день. Случаи принесения хозяину сего металла были разные. О некоторых он не хотел или, вернее, страшился вспоминать, и всякий раз крестился, прогонял наваждение. На этой поляне вблизи зимовья на трёх близкорастущих деревьях в густых ветвях лиственниц, на высоте трёх человеческих ростов, был сделан скрадок для охоты на сохатых. Вот туда пошли герои и влезли. Огляделись. Вороги в зимних шапках были как на ладони.
– Давай из карабина их пощёлкаем, – предложил Суров.
– Не-а! Одного щёлкнем, а ещё двое убегут. Их надо сразу и всех. Это ведь те, что меня топили в болоте, я их по одёжке узнал издаля. Сейчас, паря, или они нас или мы их – другого не дано, – очень строго с придыханием изрёк Василий.
При этом Демьяныч нутром понял, что его напарник что-то не договаривает. Ведь он так ничего не рассказал, как его прихватили и за что пытались убить. Вдруг в полной тишине затрещала кедровка. Наши всё зорче вглядывались в супротивников и заметили, что те покинули свои лежаки, с которых следили за домом, и собрались вместе за вывороченным корневищем на прогалине. Сидя на корточках, что-то горячо обсуждали, жестикулируя руками, а потом, слегка наклоняясь вперед, пошли по прогалине прочь от поляны.
– Во дела, – тихо проговорил Василий. – Ну, с Богом, и нам надо за ними. Нече ждать темноты.
Практически не таясь, они обошли поляну, зашли в лес и пошли параллельно прогалине по звериной тропе. Чуть впереди шёл старик. Он поднял руку и сразу же присел. Приблизительно в версте от поляны с избушкой в лощинке они увидели почти бездымный костерок и сидящих у костра варнаков.
– Ну, Костя, теперь грех их не сподобить. Только тихо.
Ветер, который зашумел в вершинах деревьев, скрадывал треск от сухих сучков, на которые оба, впрочем, почти не наступали.
Договорились стрелять разом из пистолетов. Прячась за деревьями и перебегая от одной лесины к другой, они вплотную приблизились к костру. Спокойный разговор у огня отчётливо был слышен.
– Ну ты, Федот, и глазаст. Как заметил этих двоих.
– А ты, Кондрат, бестолочь, я же те говорил, глянь – потонул или нет. Поленился ты. Твою долю уменьшаю, – сказал третий.
Было видно, что он вожак. Наши засадники ждали момент, так как двое сидели к ним спинами, а вожак с другой стороны костра напротив. Темнело явно и быстро. Расстояние между Василием и Суровым было саженей двенадцать. Они всё время переглядывались. Но вот Василий махнул рукой, и оба враз бросились вперёд. Суров споткнулся, но не упал. Василий уже стрелял. Двое растянулись на траве сразу. Третий откатился к ружьям, но пуля Демьяныча попала в ложе, и этот варнак вскочил и бросился в тайгу, петляя, как заяц. Два ствола в четыре выстрела достали его.
– Ух, – выдохнул старик и уселся на какую-то лесину, держась за сердце.
– До дома-то дойдёшь?
– Дойду, только вот отдышусь, – сказал тот, доставая склянку с валерьяновыми каплями и прикладываясь к ней.
– Пойди, глянь, если кто живой, добей, – жёстко сказал старик, – а то беды не оберёмся.
Через минуту у костра раздался выстрел из пистолета, и снова стало тихо. Оба стояли у огня и глядели на то, что три минуты назад было людьми.
– Ну-ка, погляди, что у них за припас.
Василий разрезал ножом одну из котомок. Из неё посыпались самородки размером с пригоршню и более мелкие больше ногтя.
– Ну вот моё золотце нашлось.
Во второй котомке был бакалейный припас, а в третьей – толстая клеёнчатая папка с тесёмками.
– Ну вот и другая пропажа, однако подороже будет, чем самородочки. Здесь, Константин Демьянович, опись всех приисков с картами по дальней, средней и ближней тайге Витимско-Олёкминского края.
Суров начинал понимать причину того, что произошло с Василием к моменту их встречи.
– Этих, – сказал старик, – надо сжечь. Здесь есть подходящая яма с валежником, видать бывшая медвежья берлога.
– А тайга не загорится? – спросил напарник.
– Ну, малость погорит, ветер-то к реке, в ночь гроза будет. Само погаснет.
Они перетащили трупы к яме, уложили их в ряд на валежник, рядом положили ружья, пустые котомки, котелок. Натаскали в ночи ещё валежнику, прикрыв им тела. Подожгли это со стороны ветра и, не оборачиваясь,
направились к зимовью, прихватив с собой найденное у варнаков добро Василия Авенировича. По дороге тот рассказал, что, когда его захватили нонешние погорельцы, у него была вьючная лошадь. Она-то и выдала, заржав в таёжной тишине, и приманив таким образом лихих людей с известной промысловой тропы.
Он-то двигался почти рядом по звериной тропе, опасаясь засады на той. Далее он сообщил, что из своего он не обнаружил заплечной сумки с 10 фунтами золотого песка хорошей пробы и странным блестящим прозрачным камешком, который легко резал стекло и весил более 2-х золотников (40 карат). Этот камешек лежал вместе с мелкими самородками в головке золотого концентрата на проходнушке[8]8
Проходнушка – простейший промывочный прибор в виде небольшого наклонного жёлоба (примитивный шлюз).
[Закрыть], которой он мыл золотоносные пески на своём последнем, уникальном по содержанию золота, участке.
Сзади в тайге поднималось зарево от поджога. На вершинах деревьев плясали отблески огня и сквозь ночь опять же над деревьями поднималось тёмно-вишневого цвета облако дыма. Когда они вошли в зимовье, ударил первый раскат грома. Над тайгой засверкали молнии, и эхо многократно повторяло могучие удары, сотрясавшие ночь. Засветив лампу, занавесив окна, измученные мужчины сели к столу, и выпили за спасение и удачу. Дождь с грозой ослабли к утру, а с выходом солнца и вовсе прекратился. Бывший болотный страдалец не встал. Ему здорово немоглось. Хозяин напоил его чаем с лепёшкой и заметил, что случившееся с ним приключение напрочь выбило из головы, что именно сегодня кончается седьмица, отпущенная для отдыха и за ним должен приехать Семён на нароченной телеге, только придётся версты три пройти пешком, а потом с полверсты по гати через болото, до того места, куда может подъехать телега. Старик опять принял валерьяновые капли и сказал, что полежит ещё немножко, а путь, который придётся пройти до двухколесной дороги, не проблема, было, что и в худшем состоянии последние два-три года приходилось одолевать и поболее. Сурова беспокоило, не осталось ли чего на виду у сожжённой берлоги. Он взял карабин и отправился поглядеть. Горелая яма и земля в направлении вчерашнего ветра, саженей на двести – всё было чёрное. Кое-где парили обгорелые пни. Яма просела под сгоревшими сучьями, на её поверхности во впадине были только зола и прибитый дождём пепел. Другого на поверхности видно не было. Рядом с ямой в тайге открытого огня и дыма не наблюдалось, только кое-где поднимался парок. Успокоившись, он вернулся на заимку. На завалинке сидел Василий Авенирович.
– Что, беспокоишься, ходил смотреть, не осталось ли чего? – спросил старик.
– Однако так. От варнаков даже духа не сохранилось – гарь. Ну вот, всё, как хотели, – ответил пришедший.
Старик подошёл к Сурову, по-мужски обнял его и произнёс такое, от чего тот несколько сдурел:
– Во что, друг любезный, глянулся ты мне, а жить осталось не так уж и много, хотя я по возвращении собирался уйти в монастырь. Всё, чем владею, хотел передать Божьим людям, однако грань жизни и смерти, прошедшая через Гнилое болото, и моё случайное спасение благодаря тебе, наше избавление от варнаков, подсказали мне иное решение. Если ты согласен поселить меня в твоём доме и пообещаешь мне крепко, что остаток жизни я не буду видать забот о тепле и пропитании, всё, что имею, отпишу тебе. Я в этой жизни совсем один, ты в силе, спас меня, и по собственному разумению я тебе по гроб обязан. Построишь у себя во дворе мне избушку. В ней я проведу остаток жизни, сколько отпущено.
Нонешней зимой городской лекарь сказал мне, чтоб я не рвался, много пеше не ходил и успокоился. Я всё не верил – проверял его слова. А мне только тяжело. Таёжные случаи и тропы уже не по мне. Что ты на мои слова ответишь?
Василий замолчал, глядя в упор на Демьяныча. «Во привалило,– мелькнуло в голове купца. – Старик меня не стеснит, а советчик толковый, да и человек, видно, бывалей бывалых». Глядя старцу в глаза, Константин Демьяныч ответствовал:
– Будь в надежде, всё, о чём ты говорил, сделаю в лучшем виде, обихожу, упокою, привезу лучших врачей и лекарей, приставлю человека для всяких поручений. Живи и будь мне отцом.
– Целуй крест для твёрдости своих слов.
Старик достал массивный искусно сделанный золотой крест на смоляном шнурке, и Суров приложился к нему.
– Послушай, – воскликнул купец, – ведь когда я тебя тягал из болота, креста-то на тебе не было!
– Действительно, не было креста – варнаки его сорвали да делить хотели, бросив в котомку с моими вещами. Я его там под клеёнчатой папкой нашёл.
Так вот с тех пор старец Василий Авенирович Дворжевский, ставший Поповым, поселился в доме Константин Демьяныча Сурова на правах родственника-старца Василия, заняв флигелёк во дворе его дома.
Именно к нему за советом по поводу Тимохи и направился купец, несмотря на поздний час и изрядное количество хмельного, принятого в корчме. Именно он был тем «верным человеком», который уже много лет мудро, умно, часто как заправный шахматист, подсказывал и советовал в решении любых вопросов по жизни, торговле, золотопромышленному делу и делам особым, не для чужих.
