Текст книги "Пираты сибирского золота"
Автор книги: Александр Сурков
Жанр:
Исторические приключения
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 16 страниц)
Одиссея Федьки Корявого
Однажды Суров Константин Демьянович ехал на повозке с извозчиком Семёном от пристани на прииск «Ветряный», который в прошлом годе кончил сезон без прибыли. Сколько затратили, столько и получили, едва покрыв расходы. Ноне он получил новую золотомоечную машину, на которую имел надежды ещё в этом году. Семён остановил повозку:
– Щас, хозяин. Рассупонилась Ласточка, – так звали справную лошадку, – вмиг направлю.
Семён слез с облучка и подошёл к лошадной морде. Демьяныч вдруг услышал: – Эй, хозяин! Рыжьё не купишь?
Повернув голову, Суров увидел возле коляски невесть откуда взявшегося мужика, рябого, пучеглазого и какогото по виду нескладного, хотя одетого опрятно в простую одежду. Сапоги у человека были хромовые, из-за голенища виднелись голубые с искоркой бархатные портянки. Перед ним стоял и мял в руках картуз солидный старатель.
– Ты кто, как кличут? – спросил Константин Демьяныч.
– Золотишник я – Фёдор, а все кликают Корявый. Вот давно жду случая поговорить с вами. В контору ходить опасаюсь. Не любит меня начальство. О вас мужики сказывают, дескать, правильный, понимающий, коренных старателей уважает, дед Фишкун тоже однако говорил, что порядочный. – Фёдор замолчал и, теребя шапку, отвёл взгляд.
То, что проситель сослался на деда Фишкуна, решило дело.
– Садись в коляску! Ну что там у тебя, Семён, поехали что ли, – крикнул Демьяныч.
– Уже едем, – откликнулся возница.
К тому времени Суров уже отстроил дом и обнёс службы глухим полуторасаженным полисадом.
Проехав ворота, которые тут же были закрыты, купец провёл клиента в комнату перед лестницей на второй этаж. Это была деловая комната – для разговоров. Человек внёс поднос со штофом, двумя рюмками и вазочкой с солёными огурчиками и вышел.
Деда Фишкуна знали все, однако он знался с очень небольшим числом людей из тех, кто когда-либо бедовал с ним в тайге. Таких было немного, но это были прожжённые таёжники и охотники с крепким жизненным корнем. Отыскивая золотые места всю жизнь, он мало что нажил, однако был уважаем в обществе золотничников. Раз в год по весне, когда уже сходил снег, он впадал в тоску. Возле своей избы ставил якутскую палатку, делал там лежанку с медвежьим кукулём[31]31
Кукуль – меховой спальный мешок.
[Закрыть], затаскивал в неё 30 штофов водки, мешок чёрных сухарей и посудину с огурцами в рассоле. Забирался в неё, и целый месяц его никто не видел. Его жена, старая Агафья, каждое утро подходила к палатке, прикладывала ухо к скату – слушала, жив ли. После чего подбирала очередную пустую бутылку у входа, вздыхала и говорила в полотняную дверь:
– Ну где тебя опять носит, пошли в избу, там тепло. В ответ всегда получала:
– Иди, мать, в ж..., иди, я по тайге тоскую.
Подбор утром пустых штофов и одни и те же фразы были как ритуал и продолжались ровно месяц. Ещё один день Олег Корнеевич отпивался рассолом. Выходил, собирал палатку, скатывал кукуль. Агафья с сыном к этому времени топили баню. Дед парился, а жена пекла пироги с вареньем. С этого дня – целый год он не брал в рот спиртного, хотя в компании выпивающих и бывал.
Федька Корявый, почитай, десять сезонов ходил с Фишкуном в тайгу, попав к нему в кумпанство уже зрелым мужиком, отягощённым злой судьбой. Пацаном работал он на золоте Крестовоздвиженских приисков Урала. Без понятия о ценности золота положил в карман красивую, размером с коготь, золотинку в форме ёлочки. Частичка металла была до того похожа на маленькое деревце, что парень оставил её себе. Это видел его напарник, мальчик постарше. Он и донёс нарядчику. Золотинку отобрали, хитника выпороли до полусмерти, а когда тот выздоровел, забрали у родителей и пристроили помощником слепых лошадей, ходящих по кругу, поднимая клеть на шахте. Клеть поднимала руду, а её отбивали там под землёй на глубине 25 саженей каторжные и кабальные люди, которые там в шахте и жили.
Часто вместе с рудой поднимали тела погибших и умерших от тяжёлой работы и обвалов. Шахту затопил прорыв воды, и клеть последний раз вместо руды подняла 12 измождённых, похожих на мертвецов, людей вместо 97 работавших там. Сколько людей трудилось под землей, он знал, так как сам их спускал вниз, а вот наверх шла руда и смены надсмотрщиков. Вместо людей, добывающих руду, поднимали трупы.
Шахту закрыли, слепых лошадей отправили на убой на мясо, которым кормили по воскресеньям кабальных. Только сейчас он понял, что он тоже кабальный и другой, чем свободные люди.
Далее на приисках была моровая оспа, он выжил, но его лицо стало другим – всё в бугорках и ямках. Он стал рябым. На прииске живых из работающих людей осталось едва два десятка из почти полтыщи. Солдаты пригнали человек сто новых горемык. Их нарядили к местам и машинам, и добыча золота началась снова. В охране стояли бывшие солдаты, часто инвалиды.
Здесь он сдружился с солдатом, казавшимся ему человеком, который всё знает. Именно этот солдат рассказал ему про большие города, моря и дальние страны. Он же поведал ему, что есть в России Сибирь, где люди живут для себя, моют золото и охотятся на зверька с дивной шкуркой – соболя.
О том, как моют золото и извлекают его из концентрата (шлиха), он всё знал с раннего детства. Но вот о том, что можно его мыть для себя и самому сдавать и получать за это деньги, слышал впервые. Такая неведомая жизнь запала в душу. Он стал в разговорах узнавать, где эта Сибирь и как туда попасть. В это время ему стукнуло семнадцать лет. Зимой, когда промывка золота на прииске останавливалась, часть рабочих опять же под охраной отправляли в урман (лес), где они занимались углеточным делом.
Производство чугуна на Урале требовало больших количеств древесного угля, так вот он и попал в эти самые углеточи.
Кошмарность этой работы Федя не хотел после вспоминать, но был в его жизни и просвет. Среди углекопов был человек, знавший грамоту. Он научил Федю сначала буквам, заставляя повторять их перед сном, а затем и читать по складам. От худой еды и ночёвок в палатках и ямах зимой углеточи бунтовали. Их били, развешивали по деревьям и, успокоив, снова гнали на работу. По весне, когда он попал с партией работных людей под Екатеринбург, удалось сбежать. Дальше были прииски Мариинской тайги, Енисейского края. Он таки попал в Сибирь. На Бодайбо его занесло к сорока годам.
Он сидел на пристани, когда несколько мужиков заспорили, а потом, достав из-за голенища ножи, впятером накинулись на двоих. В клубке дерущихся понять в какойто момент ничего было невозможно. Но вот двое упали. Один с перерезанным горлом, другой с ножом в глазу. На секунду все остановились, глядя на жуткую картину, а потом четверо обступили одного, почти прижав его к леерам пирса. Тут Фёдор не выдержал: «Зарежут ведь вчетвером одного». Прихватив лежащую рядом с сидевшим на лавке около него человеком лопату, он в два прыжка оказался рядом с обороняющимся мужиком и, резко махнув этим импровизированным оружием перед озверевшими мордами, заставил их отпрянуть на несколько шагов назад. Лопата существенно длиннее любого ножа, а помахать ей Фёдору по жизни приходилось дай бы кому. Мужичок, которого он прикрыл, прохрипел:
– Спасибо, паря, теперь отобьёмся...
Фёдор, вращая лопатой, двинулся вперёд. Нападающие такого не ожидали и, рассыпавшись, отступили. Фёдор, махая лопатой то сверху, то по низу, расширял свободное пространство. Двое уже прыгнули с пристани в воду. Двое других бросились по сходням на берег и вскоре скрылись.
С берега на пристань бежали трое жандармов. Мужичок выругался и крикнул:
– Давай-ка, паря, в лодку, она слева.
Они прыгнули в лодку, обрезали канат, удерживающий её. В лодке было две пары вёсел. Мужичок ловко вставил их на место, а Фёдор оттолкнул её и уселся на соседнюю банку, вставляя вёсла по месту. Течение подхватило судёнышко, а и вёсла уже работали.
Когда жандармы подбежали к краю пристани, лодка уже была в 80–100 саженях. Стражи порядка разделились: двое осматривали трупы на пирсе, а один достал пистолет и стал целиться в беглецов. Мужик и Фёдор сидели спиной к носу лодки и лицом к пристани и гребли что было сил. Мужик командовал:
– Левым, левым, двумя сразу, правым, левым, левым, правым, правым.
Лодка удалялась от берега своеобразной змейкой, когда раздалось два выстрела подряд. Одна пуля прошла выше, другая отщепила кусок с кормы и ушла вбок. Теперь не достанет, далеко отошли, однако третий выстрел достал. Фёдор откинулся и схватился за предплечье. Рукав быстро намокал, лодка же была на стремнине и понеслась вниз по течению. Они ушли. Причалив к берегу, в двух верстах ниже перевязали руку и познакомились.
– Олег Корнеич, кличут – Фишкун.
– А я Фёдор.
– Кличут тебя, как я догадался – Корявый, – с улыбкой добавил Корнеич.
– Ты чего обзываешься, – возмутился Фёдор.
– Не обзываюсь я, просто у нас всех рябых Корявыми зовут.
Фёдор промолчал, но понял, что теперь ему век быть этим самым Корявым. Олег Корнеич спросил:
– Ты почему мне помог?
– Дак их четверо против тебя одного – несправедливо, – ответил Фёдор.
– Ишь ты, а если они были правы, а я нет, тогда как? – продолжил Фишкун.
– Я всё видел. Тот, кто злится и орёт, тот всегда неправ, – ответил Фёдор. – Ты же их уговаривал, что-то растолковывал, а они злились. Я ж сидел близко и всё слышал.
– На пристани что делал? – спросил Фишкун.
– Да вот сидел, глядел, думал в артельку какую подрядиться.
– А ты что, из старателей? – улыбаясь, проговорил собеседник.
– Да, почитай, с мальчиков на прииске был представлен и вашгерту на Урале, да и колоде в Мартайге[32]32
Мартайга – Мариинская тайга
[Закрыть], и доводить шлих могу и амальгамировать и ещё много, что по золотничной части положено разумно.
«О таком товарище только мечтать можно, да и мужичок решительный и не из трусливых – духом крепок. Разговор опять же бесхитростный, видно, не врёт», – подумалось Корнеичу. Феде же похужало.
– Что-то не в себе, – проговорил раненый.
– А ты что хошь – пулю сплавил. Ещё не без добра, что сквозная. Если б кость задело, мук принять больше бы пришлось. Ладно, пошли. Здесь недалеко в деревушке бабка есть – костоправка, травница. Чай, поспособствует беде, – отозвался Фишкун.
Лодку привязали в кустах и по тропочке поднялись к жилухе из разбросанных поодаль друг от друга домишек числом чуть более десяти. Бабка оказалась шустрой, быстро промыла рану, приложила мазь, сильно пахнущую травами, дала отвару из шиповника и каких-то кореньев. Фишкун дал ей бумажных денег, чему та была несказанно рада.
Так и оказался Федька Корявый в товарищах у Фишкуна. Много лет были вместе.
– Ну что, по чарочке? – вопросительно взглянув на
Федьку, проговорил Суров, когда они сели к столу.
– Благодарствую.
Выпили, захрустели огурчиками.
– Много ли у тебя песочку-то? – спросил хозяин.
– Да с полфунта с небольшим.
– Откуда песочек-то? – продолжал спрашивать Суров.
– Погляди сам, – Фёдор достал из внутреннего кармана чёрного сукна мешочек со шнурком-стяжкой и перекинул его хозяину.
Тот раскрыл его и высыпал на край ровного, покрытого чёрным лаком стола малую толику. Золото было среднего размера с отдельными «жучками» и «таракашками»[33]33
«Жучки», «таракашки», «клопики» – старинная визуальная оценка размеров россыпного золота, добываемого старателями.
[Закрыть], ярко-жёлтое без зеленоватого или красноватого оттенка. (Испокон веку старатели определяли качество природного золота по цвету: если оно зеленоватое или белёсое, то это сразу говорило о примеси серебра. Если красноватые оттенки жёлтого цвета – то меди.
На чёрном фоне золотины эффектно гляделись. «Однако высокопробные, – подумал Суров, – не менее 920».
– Ну что, взвесим металл?
– Да он взвешен, – ответил Федька. – Весу в песке пятьдесят шесть золотников, двадцать три доли.
– А мы всё же проверим. В нашем деле без этого нельзя. Хозяин встал, достал из шкафа рычажные весы и счёты с чёрными и белыми костяшками. Поставив на стол весы и достав коробочку с гирьками, аккуратно стал высыпать металл на чашку. Федька-Корявый открыл коробочку с гирьками, перебрал их до самой маленькой и про себя подумал: «Гирьки заводские и не подточенные».
– Что смотришь, не подпиленные ли гирьки? Не сумневайся, у меня всё честно! А золотца-то у тебя на две доли больше, чем ты сказал.
Федя промолчал, глядя как купец пересыпает металл обратно в мешочек.
– Хорошее рыжьё. Возьму, – утвердился в решении Константин Демьянович и, положив затянутый мешочек с товаром на стол, взялся за счёты.
Цену за золотник знал и продавец, и покупатель, но купцы обычно покупали, занижая общую стоимость, и Фёдор ждал, на сколько покупатель снизит. Сколько стоит его золото, он знал точно, но и копеечную цену, если торговаться, ниже которой он металл не отдаст, прикинул заранее. Хозяин назвал сумму на 60 рублей выше той, до которой можно было торговаться. Это порадовало, и продавец согласился, не торгуясь. Барыш же купца был чуть больше четырнадцати золотников. Иные скупщики не платили за 20–27 золотников сдаваемого металла при большом его общем весе. Хозяин вышел и через пару минут вернулся с деньгами. Пересчитав, он передал их продавцу. Фёдор медленно считал деньги, а хозяин унёс мешочек с металлом в другое помещение, где у него был чугунный сварной сейф. Прощаясь, выпили по завершении дела. Договорились, что если будет партия металла такая же или больше, Суров её возьмёт. Проводив продавца, довольный купец отправился наверх – ужинать.
Тимоха
А по Сибири всяк мужик от пяти до пятидесяти именовался словом «паря». Вот и Тимоха был парей, который зимой отдыхал, глядя в бутылку «хлебной»[34]34
Хлебная – название белого вина – водки.
[Закрыть], да поутру глотал капустный либо огуречный рассол. Если оных не имелось, глушил чифир. Деньги, заработанные летом, отдавал бобылке Марфе, которая работала круглый год на ручной доводке концентратов, которые не всегда обрабатывались на приисках, а везлись в посёлок.
Здесь кабинет имел контору и тёплый сарай. Сарай был огорожен забором и охранялся сменяющимся три раза в сутки нарядом из трёх казаков и урядника. Работало в доводочной три человека: Марфа, её подруга молодуха Ксения (дочь поселкового старосты) и коллежский регистратор от округа, который следил за работой баб, взвешивал и регистрировал в шнуровой книге «чистый» золотой песок, отбитый из концентрата женщинами.
Охрана находилась за пределами сарая, внутри ограды. Вход в сарай был с вахтенной комнатой, через которую входили в помещение, где обрабатывались золотые концентраты. Далее этой комнаты с печью и столом с лавками охранникам ходить запрещал устав. Казаки были вооружены карабинами, револьверами и шашками. Внутри загородки была крытая коновязь с четырьмя лошадьми и яслями для сена. Крепкие ворота в шлихообогатиловку открывались только по звуку рожка, возвещавшего прибытие с прииска коляски со шлихом в специальных ящиках из толстого железа под замками и пломбами. Охраняли груз четверо верховых при полном вооружении, да и возница был казаком и также имел оружие. По сути дела, этот сарай был малой шлихообогатительной фабричонкой, а вернее, цехом. По здешним местам жалованье у работниц было хорошее, начальник раз в две недели выдавал деньги без вычетов. Бабы работали шесть дней в неделю с выходным на седьмой. По рабочей иерархии они находились на самом верху, и другие бабы, хозяйствующие по домам, им завидовали и при встрече здоровались первыми.
Марфа была строгая, за тридцать, с чуть раскосыми, характерными для русских сибиряков, голубовато-серыми глазами и круглой, не лишённой привлекательности физиономией. Мужики в посёлке, глядя на её статную фигуру, пускались во все тяжкие, чтобы угодить ей. Вольности шаловливых мужских рук она не спускала. Могла так врезать, что и уронить в грязь приставалу.
Тимоху она любила, но только трезвого. А тот трезвым был редкие дни, когда появлялся из тайги, привозя заработок. По трезвости его тянуло к подруге, а её честность в сохранности Тимохиных денег делала её ещё более привлекательной для бродяги-старателя.
У Марфы тоже была своя история: она когда-то училась в гимназии в Иркутске, но учёбу пришлось бросить, когда отец, мелкий торговец, разорился. Мать слегла, а денег не то что на лекарства, но и на хлеб то часто не хватало. Она пошла работать. Стирала, убирала дома, работала в корчме на кухне, где вся семья её вроде бы была сыта. Однако сальных приставаний хозяина корчмы не вынесла и, огрев его скалкой так, что тот неделю не показывался в своём заведении, была выгнана с тёплого места.
Что было дальше и как девушка попала в таёжный посёлок, никто не знал. Знали только, что она была замужем за служилым казаком, а того убили в схватке с китайскими хунхузами где-то у границы.
Тимоха приносил Марфе не только деньги и подарки. Он пополнял её погреб и кладовку мукой, сахаром, привозил мясо, правил хату, чинил крышу и всё уговаривал её выйти за него замуж и зажить как все люди. Однако, зная Тимоху, она опасалась и считала, что супруги должны быть вместе, а тот месяцами пропадал в тайге и после возвращения, дня через два-три, загуливал. Женщина считала своего сожителя почти пропащим человеком, но была к нему привязана. Если б не бродяжничество и не пьянка, он был добрым и крепким мужиком. Однако, как водится, Марфу и Тимоху связывало не только сожительство. Марфа некоторое время в детстве и юности видела нормальную жизнь небогатой, но крепкой семьи и рано поняла, что если есть деньги, то и жизнь другая. Работая в посёлке, она нагляделась на людей разных, в том числе и на хозяев с их домами, семьями, колясками, а иркутские воспоминания о спокойной и счастливой жизни просто терзали её. Глубоко в душе она решила: «Накоплю денег и уеду в Иркутск, куплю домик и заживу как люди. Может быть, и Тимоху со временем поставлю на путь».
Проработав около двух лет на доводке золотых концентратов, она не только овладела ремеслом. Она полюбила эту работу, а природная смётка позволила кое-что придумать для того, чтобы работать стало сподручней.
Прокопий Януарьевич заметил, что Марфа лучше её подруги отбивает золото от чёрного шлиха. Это привело к тому, что золота она давала больше напарницы, да и зимой, когда уже переработанный чёрный шлих повторно пускали в обработку, у Марфы выход чистого металла был больше. Наблюдая за работницей, начальник понял, что она делает всё иначе, чем её напарница. Написал в округ о том, как он добился повышения веса извлекаемого из шлиха золота. Получил немалую премию и повышение в чине, став коллежским ассесором. Марфе про премию ничего не сказал, но жалованье ей прибавил.
Тимоха, вернувшись в очередной раз, кроме денег и припасов попросил её спрятать в укромном уголке золото, которое якобы не хотел сейчас сдавать (а золотце это попало к Тимохе неспроста), ожидая повышения его в цене. Хозяйка испугалась. По уставу ей было не положено хранить и иметь драгоценный металл, так как её работа напрямую была связана с немалыми его количествами.
Ублажая её ночью, Тимоха страстно шептал ей нежные слова и уговаривал по малой толике копить металл, а когда накопится, он через знакомого купца продаст его, и они уедут отсюда и заживут как баре. Призрак хорошей жизни вновь появился. Марфа задумалась. Зная местные нравы и порядки, она сообщила, что при её работе и наличии Тимохи-старателя к ней для проверки могут явиться и с обыском. Не дай Бог в хате найдут металл. Это прямой путь на каторгу.
Объяснив Тимохе свои сомнения, Марфа решила, что в доме и во дворе хранить металл негоже. Сообща придумали сховать золото в тайге по дороге на Иркутск. Вечером, вернувшись с работы, она скинула полусапожки и высыпала на лавку с десяток золотых таракашек и жучков. Одуревший от радости Тимоха понял, что эта женщина если во что поверит – горы свернёт. Для него она преступила инструкцию, а вместе с ней и закон. Тимоха прикинул, что принесённый подругой металл весил никак не меньше двух золотников. Сожитель не знал, что это золото Марфа отмыла из откидных хвостов, которые накануне обрабатывала её заболевшая напарница.
Время пришло грибное, и поселковые бабы с детишками и мужички, что были не на приисках, протрезвев, также отправлялись в тайгу по грибы. В посёлке работала грибоварня купца Шляпникова, и его приказчик, принимая грибы, платил с корзины. Семьи, где было много детей, могли за один день заработать хорошие деньги.
Некоторые вставали ещё до восхода солнца и уходили в тайгу. В воскресный день наши герои также до свету отправились в тайгу по двум делам: найти место для тайника и пособирать грибов, которые этим летом дали грибной взрыв. Грибов было столько, что хоть косой коси. Когда они выходили на окраину горняцкого посёлка, из крайнего дома вышла бабка Евдоха с ведром помоев. Углядев парочку, в сердцах сказала сама себе (слушателей, естественно, не было):
– Ишь ты, справная баба всё с эфтим варнаком и тоже по грибы. Какой ляд он ей сдался?
Плеснув ведром за скособоченную ограду, плюнув им вслед, удалилась в избушку.
Тимоха с подругой по жизни шли по лесной дороге, обставленной вековыми елями с подлеском и прогалинами, заросшими листвяком. Попадались места – поляны с кедровым стлаником, лепящимся к подножию сопок.
– Глянь, елтыши[35]35
Елтыши – отдельно стоящие голые камни.
[Закрыть], – сказала Марфа.
– Какие такие елтыши? – не понял Тимоха.
На склоне сопки торчали плоские, высотой до десяти сажен и шириной около двух-трёх сажен, красноватые плитчатые камни навроде стенок развалившегося дома.
Марфа объяснила, что её батя был с Урала и подобные стенообразные камни называл елтышами. Между елтышами на тёплом, обращённом к солнцу склоне лепились корявые кривые лиственницы.
Во, самое место для грибов. Они свернули с дороги и стали подниматься по склону. Грибов здесь, действительно, было богато. Из Тимохиной корзинки пришлось вынуть жестянку из-под ландрина[36]36
Ландрин – конфеты монпансье.
[Закрыть] с металлом, которая занимала почти треть большой корзины, имея два вершка в высоту. Жестяная банка была тяжёлая, но Тимоха через плечо на верёвке нёс две корзины. Корзина с золотым песком висела за спиной, а переднюю он придерживал руками. Она была пуста и из-за этого лёгкая. Жестяную коробку он положил за пазуху, подтянув брючный ремень. Когда он наклонялся за очередным грибом, у него мгновенно вырастало брюхо. Тяжёлая коробка сильно оттягивала рубаху. Набрав по две корзины, они уселись в тенёчке и стали оглядывать окрест в поисках места для тайника. Внизу сквозь промежутки между елтышами и деревьями виднелся большак.
– Глянь-ка, Тима, там возле кривого елтыша ёлочка, а сбоку ямка под елтышом. Может, кора, листья или ещё что. Место способное, – проговорила Марфа. – Однако пойдём, глянем.
Они оставили корзины и подошли к этому месту. Корневища дерева вывернули из елтыша плитку гранита размером с сажень по длине и четверть сажени по ширине толщиной с ладонь. Чёрное отверстие уходило под камень. Тимоха поднял ветку и сунул её в эту дыру. Ветка на три четверти ушла в неё и уперлась в твёрдое.
– Ага, – сказал старатель и оглянулся, осматриваясь.
– А ведь я тебя сюда специально привела, – улыбаясь, заметила Марфа.
– Врёшь, – буркнул мужик.
Тогда Марфа, вытянув из дыры ветку, сунула туда руку и достала золотистого цвета вещичку, которую протянула Тимохе. Тот схватил её и, ойкнув, присел на корточки, разглядывая эту штуку. В руке у него была золотая веточка длиной с полторы ладони, от основания её, расходясь, торчали тонкие, с палец, четырёхугольные отростки с головками в виде булавы. Самородок, но такого вида, что незадачливому бродяге и не снилось. Тимоха, не дыша, рассматривал золото, а Марфа скромно улыбалась.
– Откуда? —хрипло спросил, весь трясясь, одуревший мужик.
Вес самородка точно превышал фунт. Да какой там фунт! Кусок металла был значительно тяжелее – это он смекнул, когда рука напряглась, державши его.
– Пять, пять фунтов тридцать золотников и сорок две доли[37]37
5 фунтов 30 золотников 42 доли – 2,18 кг.
[Закрыть], – смеясь, сказала подруга.
«Вот девка, – подумал Тимоха, – тихушница. Наша жестянка с металлом где-то треть по весу от этого богатства[38]38
730 граммов.
[Закрыть]».
– Где взяла? – успокоившись, повторил вопрос.
– Не бойся, не варначила. Работала я в Иркутске на кухне постоялого двора. По зиме там многие старатели, что посправней, и перекупщики останавливались. Гуляли на первом этаже не чета здешним. Заезд был такой, что меня хозяин определил помогать убираться в нумерах. Страсть я этого не любила. Постучишься, а там пьяный с девкой спит. Идёшь в другой нумер, где нет постояльца. Так я в один нумер постучала, ответа нет. Вошла, всё разбросано, табачищем воняет, кислятиной. Свечи все сплыли. Противно. Я принялась убираться. Зашла за кровать, а там мужик лежит. Глаза открыты, красные, и не дышит. Испугалась я до смерти. Хотела убегать и звать хозяина, как вижу, рядом с ним эта вещица лежит. Блестит. Я её подняла, а другой рукой глаза у мужика закрыла. Он был холодный, как снег. Не знаю, как выскочила из номера, штуку эту в ведро под тряпку положила. Позвала хозяина, а сама чуть живая с испугу. Приехала полиция, врач и ещё какие-то люди. Собрали всех, кто вчера в зале работал. Два дня всех допрашивали, но его никто не убивал. Он сам с перепою. Это врач подтвердил. Пачпорта при нём не было, а вот ассигнаций – целый бумажник. Его полиция забрала. Всех нас отпустили. Хозяин приказал молчать про этот случай, а полиция приезжала из-за того, что двое постояльцев по пьянке подрались. Обычное дело. Только через неделю уволил меня этот клещ.
– А что так? – спросил Тимоха.
– В койку тянул, а я ему скалкой по башке.
– Вот как! – удивлённо сказал спросивший.
– Я потом узнала, что это самородное золото, но продавать его решиться не могла. Понимала, что будут выспрашивать, откуда да что. Так и прячу его много лет, а из избы унесла, когда на работе заставили бумагу подписать про то, что не могу иметь золота, покуда работаю. Не то каторга за воровство. А это моё приданое, – потупясь, проговорила Марфа. – А что у тебя в коробке, тоже золото? Я ведь её не открывала.
Тимофей положил на мох самородок Марфы и, вынув жестянку, открыл крышку. На песке, отливавшем золотом, лежал дубовый листок из золота. Взяв его в руку, женщина, удивлённо обращаясь к Тимохе, проговорила:
– Так у тебя, однако, тоже есть золотое чудо. Очень похоже на листок с дерева, только потолще и чуть кривовато – с дерева-то он ровненький с обеих сторон. А дырку ты сам в нём пробил, для шнурка, что ли?
– Да нет, он такой и был. У меня ещё есть, только они далековато спрятаны.
Оглядевшись, они положили жестянку и самородок в нору. Нашли невдалеке длинный плоский камень со мхом и вставили его до упора в отверстие. Получилось, как будто он тут был всегда.
– Ну вот, теперь и у нас есть потайка, а на жизнь я буду сдавать по малости. За схороненным металлом схожу, однако, через неделю.
Спустившись вниз и прихватив полные корзины, они остановились на дороге и, обернувшись на елтыши, долго смотрели в то место, где был тайник. Тимоха перешёл дорогу и на другой стороне пошёл сделал на коре ели два желобка, пересекающихся в виде креста, каждый желобок глубиной четверть дюйма и длиной по три дюйма приблизительно. Дерево было приметным – оно имело три верхушки, образовавшиеся из ветвей после того, как ветром сломало верхнюю часть ствола.
Вернувшись, Марфа занялась соленьем грибов, а Тимофей стал возиться в кладовке, собирая сидор для тайги. Он твёрдо решил сходить за припрятанным золотом.
Однако было за Тимохой и такое, о чём он никому, даже Марфе, не рассказывал. Он боялся по жизни всего двух людей. Мечтал отделаться от них, оторваться, когда сложит побольше золота; но то один, то другой неожиданно возникали на его пути и требовали своё. Откажешь – смерть.
