Текст книги "Пираты сибирского золота"

Автор книги: Александр Сурков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Как случилось, что Джао Косой не погиб

Роковая для Джао встреча с Василием на зимовье должна была привести к его уходу из мира живых людей, но этого не произошло. Речка, с обрывистого берега которой бездыханное тело Джао было сброшено вниз, имело русло, которое то плавно изгибалось в болотистых берегах, то было прямым и текло стремительно в берегах с глыбами, валунами и перекатами.

   Иногда течение отрывало от болотистой части долины куски торфяных берегов в длину, превышающую маховую сажень. Эти плавучие острова сносились рекой вниз и разваливались на перекатах и валунистой части русла на кочки, куски торфа и накапливались перед очередным болотистым участком ниже по течению.

   Зимовье, где произошла схватка Василия и Джао, было построено чуть в отдалении от берега недалеко от входа в болотистый участок. Здесь у берега почти на две сажени по ширине вдоль русла находилась как бы болотистая суша, сложенная плавающими торфяными кочками, которые весенним половодьем были отложены поверх камней и глыб почти на аршин. Под торфом между камнями была вода, и если наступить ногами, то провалишься почти по пояс.

   Сброшенный с обрыва Джао попал на такое место, что описано выше, катясь вниз, как веретено в горизонтальном положении. Упав на мягкий торф окровавленным лицом вверх, он не провалился, а остался лежать на поверхности. В верховьях этой реки уже двое суток лил проливной дождь, и повышающийся уровень воды к тому времени достиг мест, где на торфяном «плоту» лежал Джао. Уровень воды в реке поднимался считаные минуты. Вместе с ним под камнями и глыбами в русле поднялись и торфяные кочки, сплетённые травой в виде островка, он оторвался от берега вместе с лежавшим на нём китайцем. Вода понесла тело человека на странного вида природном сооружении – своеобразном ковчеге.

   Вблизи входа на новый болотистый отрезок реки, по берегам которой тайга состояла из могучих кедров, раскинулся полевой стан китайцев, которые «шишковали»<sup>[68]68
  Шишковать – собирать кедровые шишки, лущить из них орехи.


[Закрыть]</sup>. Мужчины массивными деревянными молотками на длинных ручках били по нижней части стволов могучих деревьев, шишки, которые уже поспели, падали на землю с глухим стуком, женщины и дети собирали их и сносили на поляну. Там стоял лущильный барабан, в который эти шишки закладывались, один человек его вращал, а двое, сноровисто отделяя орешки от частиц шишек, собирали продукцию в мешки. Около десятка джутовых мешков уже были наполнены и лежали на поляне под навесом.

   Это были мирные работяги-китайцы, промышлявшие продажей орехов и изготовлением кедрового масла, которое ценилось не только в России, но и в Корее, Японии, Индии.

   Детские голоса, треск лущильного агрегата, смех доносились до реки, уровень которой поднимался на глазах. Старый китаец сидел на берегу и смотрел на реку. Он был главой многочисленного семейства и уже много лет со всеми родственниками перемещался по тайге, зная все её места, где были кедрачи.

   В неурожайные годы семья не бедствовала, так как кедровое масло всегда пользовалось спросом, а он знал секреты его производства и хранения.

   Думая о своём, китаец заметил, что по высокой воде поплыли деревья, пучки травы и кочки. «Однако в верховьях реки дождь. Нам бы он очень повредил. Шишка намокнет и начнёт падать сама по всему кедрачу. Это плохо». Из-за изгиба реки прямо по стремнине выплыл остров из торфа. Старик встрепенулся. Поверх островка, без сомненья, лежал человек в китайской одежде. Старик вгляделся повнимательнее, остров проплывал уже под ним. Лицо человека было красно-бурого цвета – засохшая кровь, понял старик. Видно, мёртвый. Вдруг рука лежавшего согнулась в локте, а пальцы сжались и вновь распустились пятернёй.

   Старик вскочил и что-то гортанно крикнул. Через мгновенье трое парней подбежали к нему. Он рукой указал на воду и что-то сказал. Парни скинули одежду и, немного пробежав вниз по течению, бросились в воду. Старик побежал к навесу, там засуетились женщины, задымился костёр. Через некоторое время притащили бедолагу, принесённого водой. Когда его положили на циновки, старик склонил ухо к груди принесённого. Все разом смолкли. Через минуту стало ясно, что человек жив. Его раздели. Кроме кровавого ссохшегося месива на лице и синяков на теле, повреждений не было, всё было целым.

   Тёплой водой с мягким мхом отмочили ссохшуюся кровь на глазах, и старик поднял сначала одно веко, а потом другое. Увидел глаза живого человека. Две молодухи под руководством старика стали методично отпаривать и снимать ссохшуюся на лице кровь. Когда они закончили, старик подошёл и вгляделся в то, что с большой натяжкой можно было назвать лицом. Свежий страшный шрам, содранная бровь, изуродованный нос и шишка под скулой, при этом все раны покрыты тонкой розовой плёнкой, плюс редкая борода делали лик незнакомца чудовищно безобразным. Женщины отвернулись в испуге.

   Старик достал бутыль и коробочку. В коробочке была мазь. Мягкой кисточкой он смазал все раны веществом из коробки. Затем вставил в бутылочку тонкую бамбуковую трубку, раздвинул плотно сжатые губы плоской палочкой, вставил туда трубку и приподнял бутылку, что-то бормоча. Когда треть бутылки была вылита в рот человека, он слегка подавил на его живот, и человек глотнул сам, после чего шумно задышал, открыв рот. Он не двигался, но совершенно ясно дышал всё спокойней и спокойней. Его накрыли одеялом, предварительно смазав все синяки, а над головой поставили противомоскитную сетку. Старик посмотрел на труды своих опытных рук и, улыбнувшись, сказал, что этот завтра очнётся. Интересно, кто его так? Как он попал в реку и не утонул? Вероятно, Судьба!..

   Старик осмотрел одежду. В нагрудном кармане просторной рубахи он нашёл несколько крупных ассигнаций (российские бумажные деньги) и бамбуковый пенальчик с пробкой чуть толще карандаша. Вскрыв его, он вытащил свёрнутую в трубочку бумагу с иероглифами. Прочесть их он не мог. Все иероглифы, кроме имени, были ему незнакомы или он не мог вспомнить, что они выражают. Показал бумагу более молодому родственнику. Тот посмотрел с минуту на бумагу и подморгнул старику. Старик обратился к окружавшим их родственникам, и они все удалились.

   Это  был  документ для  китайской  пограничной стражи, в котором говорилось, что податель сего Джао Хун Вей должен быть без задержек и досмотра пропущен через границу со всеми его людьми, которых он укажет, и с почётом доставлен во дворец Правителя. Если он попросит о помощи, таковая ему должна быть оказана без расспросов –  немедленно. Подпись под бумагой была столь высокого лица, что оба китайца задумались. Имя владельца сей бумаги вызвало у них тихий ужас. Призрак золота, смерти и какой-то ужасной тайны, которую им знать не положено, закрутился в сознании мирных шишкарей. К лежащему под одеялом Джао приставили двух женщин и молодого парня. С циновки его переложили на ложе с шёлковым матрасом и подушками. Над его ложем соорудили чуть ли не шатёр. Глава семейства знал об этом человеке очень много, но даже старшему в роде после него ничего рассказывать не стал. Тот и так всё понял.

   Ночью вблизи шатра горел костёр, а рядом с Джао сидели старшие семейства и смотрели на спящего. Трижды ему давали воды и четыре раза поили из бутылки с трубкой травным настоем. На глаза раненого клали тряпки с настоем трав, а на восходе солнца его лицо ещё раз смазали мазью из коробочки.

   Дождь так и не пошёл, вода в реке стала спадать к радости таёжников. Раньше бы глава семьи был бы безмерно счастлив сему, а нынче во всём его существе был только страх за будущее, за детей, внуков. Перед ним, его стараниями оживал не человек – дракон. Его одежду выстирали, она сушилась рядом с его, по быту в тайге, лазаретом.

   Джао приходил в себя. Вначале он услышал резкий крик кедровки. Затем почувствовал запах дыма и ощутил боль и зуд, шедшие от собственного лица. На глаза давило, и открыть их сил не было. Боль стала уходить, веки глаз стали лёгкими, он услышал китайскую речь и открыл глаза.

   Старик,  сидевший рядом,  ожидал этого  момента и улыбнулся. Нараспев проговорил:

– С возвращением!

   Джао ещё не понимал, что с ним, но слова старика дошли до его сознания. Он спросил:

– Где я?

   Резкая  боль во  всём лице  молнией  обожгла его. Пальцы расслабленных рук сжались в кулаки.

     – Река вас принесла к стоянке нашего рода, промышляющего шишкованием. Мы рады и счастливы помочь вам,  –    продолжал  старик.  –    У  вас  раны  на  лице и говорить вам пока трудно. Лучше пока ничего не говорить, а если меня поняли, откройте глаза.

   Джао открыл глаза и снова их закрыл. Старик неторопливо рассказал ему о том, как его принесла река, где он сейчас, какие на его лице раны и как его лечат. Раненый всё понял и вдруг попросил зеркало. Боль в лице вновь обожгла его, но слабее, чем в первый раз. Когда он открыл глаза, перед ним было зеркало, из которого глядел некто. Джао знал своё лицо. Это лицо было совсем чужим и уродливым.

     – Это не я, – проговорил лежащий перед стариком человек и закрыл глаза.

Старик убрал зеркало и спросил:

– Как вас зовут?

Человек, не открывая глаз, проговорил:

– Джао Хун Вей.

     –  Тогда это вы, но с вами случилось несчастье, вы сильно ранены в лицо, но боги помогли вам выжить.

После очередного глотка из бутылки с трубочкой Джао уснул.

   Он проснулся к вечеру и попросил чаю. Лицо не болело, но тело было непослушным. Что с ним произошло, он так и не вспомнил. Выпил из рук старика три пиалы зелёного чая и понял, что это не тот чай, к которому он привык.

– Другого чая у вас нет? – вдруг спросил больной. Старик ответил, что этот чай у них самый лучший.

    – А  может быть, вы купите жасминовый, – продолжил лежащий, не задумываясь о своём нахальстве, которое тут же про себя отметил старик.

     – До посёлка далеко, но я пошлю человека сейчас же. Старик вышел, с кем-то поговорил и, вернувшись, сказал, что через два дня будет жасминовый чай. По реке уплыла вниз по течению лодка с двумя младшими сыновьями. Ночью раненый просыпался дважды, и старик поил его водой и лекарством. Утром потребовал еды и, уже сидя, сам поел. Старик сам его ни о чём не спрашивал – понимал, с кем имеет дело, а на вопросы отвечал подробно, часто удивляясь их содержанию. По характеру ран старый китаец понял, что Джао пережил чудовищный удар в лицо.

   Видать, у страдальца память отшибло. Собственно, так и было. Джао, приходя в себя, не мог вспомнить не только, что с ним произошло, но и многое другое.

   В чистую одежду раненого положили то, что в ней прежде лежало, – деньги и пенал с документом. Его одели и оставили лежать в одиночестве, тем не менее находясь вблизи.

   Джао обнаружил деньги в кармане, вскрыл пенал, прочитал бумагу и задумался. Снова попросил зеркало и приказал перенести его на воздух. Его сидя прислонили к мешкам с орехами, и тот застыл, разглядывая себя в металлическое полированное зеркало. Где-то через час он позвал старика и попросил, а вернее приказал ему рассказать, где они находятся, назвать реку, ближайшие посёлки, город и те места, откуда его семья сюда пришла. Старик проговорил не менее двух часов, гость слушал, не перебивая, а затем сидя уснул. Его перенесли в палатку и оставили спящим.

   В последующие дни он ел, спал, пробовал вставать. Трижды падал и молчал. Когда ему дали жасминовый, очень дорогой по деньгам семейства, чай, Джао что-то вспомнил. Это было видно по его движениям, как лежа, так и сидя. Через неделю, увидев одного из сыновей старика с ружьём и кабаргой после охоты, он встал, подошёл к нему, взял ружьё и долго его разглядывал. Повернувшись к старику, который был здесь же, он спросил: «Где покупали оружие?» Выслушав ответ, пошёл к реке и уселся на берегу, там, где обычно сидел старик. С того момента, как Джао попал на поляну с семейством земляков, старик ни разу не сидел на своём месте у реки. Старый китаец удивился, а гость всё молчал.

   Через день гость попросил ружьё, нож, спички, еды и, не прощаясь, ушёл в тайгу, сказав, что скоро вернётся. Старик  понял,  что  бывший  раненый  окончательно в себе, а вернёт ли он ружьё – сомневался.

   Джао вспомнил до деталей злую встречу с Василием и отправился на заимку в надежде на месть.

   Заимка была пуста. Взяв из тайника два карабина, патроны к ним, три фунта золотого песка, пистолет с кобурой, он закрыл тайник и пошёл назад.

   Положив перед старым китайцем его ружьё, два карабина и золото, он заявил:

– Это твоё, а два твоих сына пойдут проводить меня. Через час лодка с тремя людьми ушла вниз по реке.

Старик понял, что долго он не увидит своих сыновей.

   Так и случилось, они стали хунхузами, и только перед кончиной старый китаец встретился с сыновьями, но это были уже другие люди.

Странная вещица

(Из воспоминаний старца Василия)

Углядев на столе у старца Василия нечто сказочностранное, Константин Демьянович отвлёкся от своих мыслей, которые, как свора гончих, неслись за чем-то или кем-то.

   Он пригляделся и понял – перед ним не то игрушка, не то фигурка, предназначенная у шаманов  для колдовства, или, в крайнем случае, что-то из атрибутов бабы-яги.

   Игрушечка была сделана мастерски и с большим вкусом. На столе стоял старичок-лесовичок, сделанный из шишек, сучков с капельками смолы на месте глаз, мшистой  бородой  и  волосами из  тончайших волоконец бледно-зелёных лишайников, что обычно занавеской спадают с нижних ветвей хвойных деревьев в тёмном бору. Фигурка была как живая, и даже материал, из которого она сделана, не казался корявым.

   На груди  у лесного чуда блестел золотой крестик на тонкой же золотой цепочке, а на лбу блестел и переливался бесцветный камешек с восемью гранями наподобие двух сложенных основаниями четырёхгранных пирамидок. Наличие крестика отметало мысль о колдовстве. Вглядевшись в крестик, Суров обнаружил, что это маленький самородочек золота в форме христианского креста. Он видел много самородков, созданных самой природой и повторявших известные человеку предметы, такие как птицы, змеи, косы, серпы, мох, ветки деревьев, звёзды и другие, но подобный правильный во всех пропорциях крестик ему видеть ещё не приходилось.

   Выражение лица лесовичка было какое-то детскостарческое с саркастически-загадочной улыбкой. Лесовичок был в маленьких настоящих валеночках, опирался на суковатую палочку. За спиной у него была игрушечная по размеру, но глядевшаяся как настоящая котомка. Сей человечек стоял на плоской кедровой дощечке. На её поверхности была выжжена надпись: «Христолюбивому, доброму Дедушке от любящего внука Севы в День Ангела 1 января 1895 г.».

   Старец  Василий, уставившись на  лесовичка, беззвучно плакал. Крупные слёзы текли по его щекам и тонули в бороде. Плачущий старец – невиданный Суровым случай. К тому же именины старца отмечали в апреле 26 числа, а здесь 1 января. А может быть, этот подарок был преподнесён вовсе и не сидящему здесь в кресле деду, а кому-то другому? Хозяин уже решил тихо уйти подобрупоздорову от страдающего человека. Тот достал платок, вытер слёзы, взял фигурку со стола, поцеловал её и спрятал в берестяную коробочку.

     – Вот вспомнил, – как бы оправдываясь, проговорил Василий. – Это чудо подарил мне внучек. Ему тогда десять лет было. Светлая голова и золотые руки у парнишки.

   Суров вздрогнул. Какой внук? Ничего подобного старец никогда не рассказывал.

     – Так не подумай чего, – продолжал Василий. – Я его жизнь устроил. Он теперь дворянского сословия, живёт при моём брате в столице. Учится в кадетском корпусе, а в Российском банке на его имя лежит миллион рублей. Он, правда, о деньгах до поры не узнает. Брат крест целовал, что покуда внук не выйдет в офицеры, ничего знать не будет. Брата я тоже сподобил деньгами. Он теперь действительный статский советник, начальник департамента.

   Тут Константин Демьянович заметил, что старец Василий сильно под хмельком. Вылезая из-за стола, он задел пустые бутылки, две из них выкатились под ноги обалдевшему от услышанного Сурову. Старик проворчал, что, мол, прикажи подать заедки (закуску), я уже полдня пью. Этот же старец не раз твердил  купцу о том, что пить в одиночку грешно. Демьяныч распорядился, и на столе появилось холодное мясо, грибочки, мочёные яблоки, шанежки, селёдочка, два прибора и бутылка «Шустовского».

– Негоже, – как-то строптиво заметил старец.

Убрал коньяк и выставил два штофа белого хлебного.

     – Садись, гостем будешь, а то стоишь, как лось под выстрел.

   От подобного сравнения Суров съёжился, но сел в полном раздрае умственного направления и стал ждать, что приключится дальше. Старец достал два фужера итальянского стекла, наполнил их водкой, встал, выпрямился. Гостю пришлось также подняться. Изогнув руку в локте, по-офицерски (чему ещё больше удивился К. Д.), Василий произнёс речь:

    – А молодость у меня была другая. Как тебя, вблизи видел Государя и Великих князей, знал весь столичный свет. Потом всё стало наперекосяк – ошибки молодости. Много лет жил теперешней непутёвой жизнью, поверишь, часто шёл антихристовой, волчьей тропой. Греха на мне столько, что и Ироду бы не приснилось. Теперь замаливаю грехи по гроб за содеянное. Хочу выпить за чистую душу, которую  я сейчас и с Божьей помощью воспитываю Человеком!

   Он выпил медленно и сел, подперев скулу кулаком в какой-то безысходности. Демьяныч стоял, как столб, под настроение разговорившегося старца сам также согнул руку в локте, хотя офицером никогда не был. В голове было: «Вота каков этот Василий. Сколько лет вместе, а что он из Санкт-Петербурга, бывший офицер, миллионщик, да ещё внука воспитывает, и в голову не приходило».

Старец его заторопил:

     – Ты пей, я что-то лишку сказал, должно, грёзы по тому, как хотелось бы.

   Суров выпил и подцепил грибок. Дед разлил ещё. Отломил хлебца и стал его жевать, уставившись в лицо собутыльника. Странный разговор после длинного неожиданного тоста ещё более добавил непоняток в круговерть мыслей купца и золотопромышленника. Ай да дед – хитрован!

   Вопрос, откуда  у Василия внук, выскочил сам собой. Крякнув после очередной и скосив глаз, старец как бы продолжил:

     – В Иркутске дело было. Шёл я мимо детского приюта, а оттуда из-за забора мальчонка махонький со смышлёным личиком, белокурый, позвал: «Дедушка! Почему ты так долго не приходил?» Тут меня словно кольнуло –  если б я мальцу этому не приглянулся, он бы меня не позвал. Подумалось – бедует человечек, может, счастье чьё-то, а ведь я мог бы стать и настоящим своим, родным для него. В общем, забрал я мальца из сиротского дома.

   Начальнице, чтоб документы правила и не очень распространялась, дал столько денег, что она за всю свою жизнь от попечителей и казны не видела. Была у меня в Иркутске знакомая семья без детей – скупщики металла с лицензией, но не крупные. Зимой Сева  у них жил, а летом со мной в тайге. Он рос, а я стряпчего нашёл, раз выпили, два в корчме, отсыпал я ему золотого песочку с фунт. Он мне документики для внучка выправил. Года за четыре до того скончался в городе опальный генерал от инфантерии. Так мы моего крестника сделали по документам внуком этого генерала Петра Градова. Сын его погиб за Дунаем, а жена сына свихнулась и повесилась. Нашли батюшку. Я дал денег на новую церковь. Батюшка сделал записи, где надо, и выдал бумагу о рождении Всеволода.

   Потом  я  ездил в  Санкт-Петербург, нашёл своего брата. Он меня не признал, а когда я ему рассказал, как мы с ним расстались, – поверил. Для брата сработали документик, что он получил наследство и пай в пароходном деле (речные перевозки, Казань). Это дело я купил по пути в столицу. Дал ещё денег на приличный дом и выезд. Сговорились, что когда мальцу будет десять лет, брат возьмёт его к себе, как дальнего родственника.

     – Скажу тебе, – старец опять выпил, – ведь в молодости из Питера-то я бежал куда глаза глядят. Меня искала полиция. Ещё три года после этого полицейские всё к брату прикапывались, да потом отстали и забыли.

   А паренёк этот славненький очень полюбился мне, да и я ему. Шустрый, головастенький, всё понимает. Арифметику за две недели выучил. А как стал рисовать – у него всё как наяву, хотя и на бумаге. Из глины лепил, а эту штуковину он мне подарил и сказал, что я добрый лесовичок. Крестик – это чисто самородок, но я его освятил и подарил внучку. Он его три года носил. Тот камешек, что во лбу у подаренного лесовичка, я так мыслю, есть настоящий алмаз. Его малец сам на Витиме нашёл, когда я его учил мыть на лотке золото. Видать, парнишка-то счастливый. Алмаз-то в полтора карата чистой воды. Эти камешки здесь должны быть, только алмаз в песках зело капризный и страшно редко встречается. Их в Индии и Бразилии копают.

   Суров хватил водки, голова прояснилась. С аппетитом закусил под негромкий рассказ старца.

     – Сейчас Сева в лучшем кадетском корпусе. Первый по знаниям, и рисовать учится. Ты не думай, я свою душу спасаю, –  и, обратясь к иконе, опустился на колени, истово крестясь.

   Константин Демьянович тихо удалился, переживая за доселе неведомую ему сторону души и жизни человека, которого, как казалось, он хорошо знал.