Текст книги "Пираты сибирского золота"
Автор книги: Александр Сурков
Жанр:
Исторические приключения
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)
Мужик, ведший лошадь в поводу, был в дождевике, ямщицком кепи и при двустволке. Его лица Тимоха не разглядел. Другого же мужика, который вёл вторую лошадь, к которой кожаным ремешком была привязана третья, он разглядел. Ватная куртка с лисьим воротником, густая какая-то пегая шевелюра и сивая борода с усами, над которыми выделялся длинный толстый нос малиново-красного цвета. Один глаз – бельмо. Когда третья лошадь прошла под затаившимся наблюдателем, он увидел фигуру человека, руки которого были связаны впереди, и верёвка от них тянулась к вьючному седлу этой последней в караване животины.
На портупее человека, ведшего двух лошадей и, как понял Тимоха, – пленника, висела кобура с пистолетом.
«Эге! – смекнул наш глядящий. – Никак хозяева богатенького местечка объявились!» Стало светлее, и он разглядел этого третьего. Выпуклые, слегка навыкате, светлые глаза, рябое лицо, короткая борода, плешина на голове, грязная одежда, крепкие грубые сапоги стучали по камням почти так же, как подковы лошадей. Этот последний по облику был похож на старателя, а те двое, что вели лошадей, были какими-то чужими не только для Тимохи, но и для тайги тоже.
Харча у нашего соглядатая было ещё дня на четыре, однако любопытство и желание понять, что там произошло и, тем паче, что будет далее, уже через какой-то час погнало его вниз по следам каравана. Все свои пожитки, кроме карабина, ножа и патронов, он оставил на карнизе, где ночевал. Собаки у караванщиков не было, а посему он, зная эту долину, быстро нагнал их и осторожно двигался на таком расстоянии сзади, что слушал их разговоры. Те, по-видимому, не таились от пленника в своих разговорах.
Говор этих людей был явно нездешний – городской. Красноносого звали Егоршей, а другого Александр Аркадьевич, как его уважительно величал этот самый Егорша. Эти двое друзьями не были. По разговору чувствовалось, что один хозяин, а второй при нём вроде слуги. Этот самый Александр Аркадьевич распекал Егоршу за то, что он убил старателя не у того шурфа, у какого надобно было его и зарыть – у пустого, а сбросил труп туда, откуда они собирались брать золото. Чай, он протух, и там такая вонища, хоть всех святых выноси. И зарывать этот шурф не зароешь.
– Я тебя накажу тем, что сам и полезешь в эту могилу доставать убиенного, раз не послушал меня.
Егорша бурчал, что случай выпал, тот склонился на этим шурфом, где золотце, а я его топориком. Так вот как погиб человек, лежащий на дне богатого шурфа, – не просто, а из-за этого самого золота, будь оно неладно.
С пленником эти двое разговаривали хоть и грубо, но с каким-то заискиванием. Еду давали такую же, как сами ели, и в не меньшем количестве. Рук не развязывали, а когда останавливались, сажали и связывали ему ноги, а кисти рук освобождали так, что он мог ими держать кружку и брать еду.
Всё это Тимоха увидел, когда те сделали короткий передых в своём пути. Когда долина расширилась, доглядчик обогнал караван и спрятался невдалеке от золотого шурфа. Ветер стих, и дух вокруг места, где остановился караван, был жуткий. Они, кривясь и ругаясь, развьючили лошадей, стреножили их и погнали пастись, впрочем, на виду, чуть выше по ручью. Сами направились в тальник, где давеча Тимоха нашёл их стоянку и, не обнаружив своих приспособлений, озадачившись, сильно ругались. У связанного мужика на лице промелькнуло что-то вроде довольной улыбки. Главный отослал Егоршу вырубить молодых деревьев для лестницы. Они перво-наперво решили почистить шурф и закопать труп. Тимоха понял, что эти люди тайги не знают. На любом становище таёжник сначала обустраивает крышу над головой, а потом за работу.
С другой стороны, может быть, они хотели побыстрей избавиться от следов душегубства, которое сами и сотворили. Связанный же паря был одним из двух, кто это место и нашёл, – подумалось Тимохе. Часа два варнаки провозились, ладя узкую длинную лестницу. Спустили её в шурф, и Егорша, взяв конец верёвки, стал в него спускаться.
Минут через двадцать он вылез, лестница была поднята, и, взявшись за конец, они стали вытягивать эту верёвку, отходя от шурфа. Чёрный мешок с болтающейся головой они оттащили волоком к пустому шурфу и сбросили в него труп. Лестницу второй раз спустили в выработку. Егорша снова спустился, и тем же путём они вытащили дохлого медведя с палёной шкурой. Это их озадачило. Как могла шкура оказаться сверху пригорелой в глубоком шурфе? Поспорив, они опять волоком оттащили и сбросили в шурф с мертвецом ещё и тушу медведя. Затем в две лопаты начали засыпать нечеловеческую могилу. До конца не засыпали, бросили работу и закипятили чай. Тимоха, пожевав молодой хвои, продолжал следить за событиями из своего укромного местечка.
Доски для проходнушки они отнесли на берег ручья, а рядом разбили палатку. Перетащив в неё свои пожитки и положив рядом инструменты, взяли двуручную пилу и отправились в тайгу выбирать лесину для нового воротка. Вблизи были только корявые и какие-то кривые деревья, да ещё и тонкие. Прямые стволы были в глубине. И когда Тимоха услышал звук пилы, слабо доносящийся до поляны, он решился. Пильщики его видеть не могли. Он вышел, подбежал к связанному, быстро разрезал верёвки.
– Это варнаки-душегубы, убили моего напарника, а меня таскают уже почитай четвёртую неделю, чтобы им наладил промывку, – мужик растёр кисти, и кинувшись в палатку, выскочил с двустволкой, патронами и пистолетом. – Сосунки, – сказал он. – Ушли в тайгу за деревом, а оружие оставили.
Звук пилы стих и снова возобновился.
– Этих надо кончать, они друга моего сгубили. Проверив, заряжено ли ружьё, он перегнул стволы, вынул сначала один патрон, осмотрел его, затем другой.
– Оба с картечью, – сказал он вслух.
Вернув стволы в боевое положение, спросил:
– Ты – спаситель мой, может думаешь, что их не надо кончать?
Тимоха ответил:
– Я с тобой! – и снял карабин с плеча.
Они ушли с поляны в тайгу и, пройдя вдоль края, затаились у того места, откуда должны были выйти дровосеки. Кряхтя и устало переговариваясь, треща по сучкам ногами и напрягаясь под двумя не очень толстыми, но ровными лесинами под полторы сажени, ничего не ожидающие варнаки попали под залп. Дуплетом с небольшого расстояния в Александра Аркадьевича выстрелил давешний пленник, а второго срезал Тимоха. Убиенные так и не успели ничего понять. Два заряда картечи снесли голову первому, второй сверкал бельмом – пуля вошла ему в видящий глаз.
– Ну вот, теперь давай знакомиться, – сказал рябой мужик.
Так Тимоха повязал себя кровью с Федькой Корявым. Бросив до утра придавленные мешками останки, они вернулись к палатке. Заварили кулеш, чай, во вьюке нашли штоф водки. Выпили, поели, и Корявый поведал Тимохе, что это место он отыскал прошлой осенью, найдя в верховьях лога кварцевую жилу с видимым золотом. Сюда они с товарищем пришли, когда сошёл снег и в речке упала вода. Решили пробить два шурфа. Первый почти ничего не дал, а второй взял много сил, но оказался с россыпью, как мыслил старатель, уходящий вверх по логу к той самой коренной кварцевой жиле. Мало того, что с россыпью – с «бешеным» металлом и самородками. Они решили быстро дойти до посёлка, собрать своих ещё человек пятьшесть и назад. Двоим с работами не справиться. Когда они разглядывали первые самородки, их оглушили и повязали. Товарища убил Егорша, а Фёдора оттащили в зимовье, где жил беглый каторжник – их подручный.
Тот почти три недели стерёг Корявого, пока его приятели в посёлке добывали снаряжение и продукты, продав самородки, забранные у сидельца и убиенного. Уходя с зимовья, они и своего другана не пожалели. Труп его закопали, вырыв яму прямо в зимовье . Вот такие дела. Как говорится, не рой другому яму – сам в ней сгниёшь.
С этого времени они сдружились и много лет работали вместе, разошлись не по вражде или ссоре, а в силу обстоятельств и плохо друг о друге не только не говорили, а даже в мыслях не держали.
Заброшенное зимовье
(Из воспоминаний старца Василия)
К Николе зимнему старатели, вернувшиеся после тяжёлого сезона промывки золота и, по большей части, прогуляв деньги, полученные за металл, по-утихомирились. Семейные, а потому более степенные, занялись починкой жилищ, заготовкой леса и подлёдным рыболовством. В разросшемся посёлке чаще стучали топоры и звенели пилы, чем слышались разгульные песни и стрельба по пьяному делу.
К празднику в усадьбе Сурова готовились серьёзно. Ждали обоз из Иркутска. У промышленника по результатам сезона промывки не хватало полпуда золота, которое он обязался поставить кабинету в качестве уплаты за новый участок. Участок могли отобрать, а он только обустроил прииск и начал вскрышные работы. Старец приболел, и беседу они вели один сидя в кресле, а другой лёжа на тахте. Демьяныч обрадовал Василия тем, что с обозом должен приехать врач с хорошими китайскими лекарствами, которые его враз поднимут, и возвращающийся на пару недель сын, который наладил в Иркутске пробирное дело. После чего спросил совета:
– Как найти полпуда металла, когда все старатели уже всё продали и в посёлке незанаряженного золотого песку нет?
Василий, прихлёбывая чай с малиной и кислицей, задумчиво помолчал, а потом, как бы вспомнив (на самом деле он ничего и никогда не забывал) что-то, заговорил:
– Ты мой спаситель, и я живу как у Христа за пазухой при тебе уже не один год. Осталось мне недолго.
– Что ты, что ты, вот лекарь приедет, он светило в медицине, учился в Китае и на Тибете вылечит, ещё плясать будешь, – воскликнул с жаром Суров.
Этот лекарь со всеми его лекарствами и проездными, а также гонораром стоил купцу что табун лошадей. Купец хотел, чтобы, кроме старца, приезжающий и его попользовал. Временами Демьянычу самому было худо, а причины он не знал. Старик выслушал сказанное и спросил, знает ли купец Каборожью падь, что у падуна[48]48
Падун – водопад.
[Закрыть] Буйного. Тот ответил, что о падуне слышал, но там никогда не был – далековато.
– Однако там есть золотая схоронка, пуда на два металла.
Глаза купца загорелись. Он поскучнел и проворчал:
– Падь-то где, а мы где, да и зима. На что старец заметил:
– Тебе металл зело нужен или ты просто для разговора у меня?
– Стал бы я тебя по безделице беспокоить.
– Если металлишко надо – сбегаешь и вернёшься, и холода здесь не к месту. Только условие у меня к тебе будет. Ехать с сыном и нашего сторожа третьим возьмёшь – Харитона. Куда, зачем – на охоту сына побаловать, он, чай, в настоящей таёжной зиме и не бывал. По Витиму вниз по льду на оленях до устья Перентуя, там вверх по реке ещё вёрст сто двадцать. Здесь у якутов сменишь оленей. Своих оставь и одной упряжкой далее. Карту я тебе дам. Якутов на эти места с собой не бери, да они и не пойдут. Идите втроём, оглядываясь. Если кто увяжется – закопать! Кто попало туда не ходит, – жёстко сказал старец. – Места суровые. Не дай те Бог навести на это место чужака. В нартах с собой только тёплая одежда, шатёр, кукули, лыжи – оружие при себе – забери мои пистолеты под доху. Продукты в зимовье есть, хоть до весны живи. Однако не задерживайся. И вот ещё что. Возьми с собой две фляжки со спиртом.
Он многозначительно посмотрел на вздрогнувшего от воспоминаний купца.
– А вот и порошочек. Сдобришь спиртик-то в той обтянутой кожей фляжке. Чай они у тебя в сохранности?
У Сурова защемило в груди.
– Золото в суконных мешочках разложено по полпуда. Теперь о тайнике.
Он рассказал, как его найти, вскрыть и закрыть. Предупредил о том, что бы он там ни увидел – должно стереться из его памяти навсегда. Это дела прошлые, угрюмые. Пусть уходят в небытие.
– А что я там могу увидеть такого особенного? – спросил Константин Демьяныч.
– Что тебе ответить, забыл, давно это случилось. Однако может ты помнишь ватагу вольных старателей, удачливого Яшку Цыгана, который набирал артель и всем аванс выдал немалый. Снарядился и ещё по зиме ушёл в тайгу. Тому уж лет двадцать пять как.
Суров вспомнил этот случай.
– Дак никто из них – более двадцати душ – по осени из тайги не вышел, – продолжал старец. – Удивляло то, что и слухов про них никаких не ходило. Сгинули людишки. А ведь этому Яшке я денег на снаряжение и авансы дал. Место мне дурной якут указал. Головой он болел. Взрослый мужик, а как семилетний пацан. Здоровые якуты туда не ходили из-за своих духов. Жилище-де у них в этих местах. Этот полоумный олешке ездовому рога облепил пластинками золота, плющенного на камне. Я его встретил перед стойбищем, верстах в трёх, дал водки и уговорил, как детей малых уговаривают. Припас у меня был, так он и привёл меня в эту Каборожью падь. Показал, где пластинки золота плющил. Эти пластинки прямо в ручье собирал. А размером они были от полутора до почти трёх дюймов – чисто плоские такие самородочки, да и жила, из которой они сыпались, ручейком подмывалась. Я его каждое утро поил чаем со спиртом. Вот он целый день и спал. Я в то время лазил окрест и попробовал на золотце все притоки. Золото в них было, но малое.
А в том месте, где этот златокузнец обряжал своего оленя, под самым бережком я ямку вырыл в аршин[49]49
Аршин – старая мера длины = 71,12 см.
[Закрыть] глубиной, помыл в ковшичке и вынул из гравия дюжину таких пластинок. Уж на золотой песок в шлихе и не глядел – смыл его в ручей. Такие ямки я понарыл числом
16 вниз по ручью и везде 5–8 самородочков и на дне ковша песочку по золотишку с лихом. Семнадцатая яма мне не далась. Её водой залило, я только четверть ковша набрал, да и глубже она была. Эта малость породы дала, 42 доли[50]50
1 доля – старинная мера веса = 44,43 мг.
[Закрыть] золотого песочка. Водка у меня кончилась, и якут помер.
– Как помер? – поднял глаза Суров.
– Как, как – взял да и помер. Схоронил я его, болезного, с эфтими золочёными оленьими рогами. Оленя съел. Уходил оттедова, обходя якутские стойбища. Вот туда-то я и подрядил ватагу золотничков Яшки Цыгана, мне добыть ещё золотишка. За месяц вычистили участок до коренного плотика, благо он был там на глубине от пол-аршина до сажени вниз по ручью. Зимовье построили – хоромы с печкой. Полати на всю артель. Промывочный шлюзок обустроили длиной в три сажени, шириной почти аршин. Пристроили в русло ручейка, так что он сам мыл золотце, только породу – речники подкидывай, да гребками гальку сбрасывай. Вот и изладили к осени верхнюю часть россыпи вчистую.
– Сколько же вы, Василий Авенирович, металлу-то взяли? – спросил, весь трясясь изнутри, Суров.
Старик задумался и молчал некоторое время. Не то вспоминая, не то что-то подсчитывая. Так и не ответив на вопрос, продолжал:
– Народец в артельке подобрался разный. Когда по утрам случался иней, пошли разговоры о доле каждого. Все что-то прикидывали. Споры о том, кто больше работал, кто меньше, возникали всё чаще. Мы с Яшкой всегда были при объёме золота со шлиза и весь концентрат забирали и доводили до золотого песку сами. Однако многие варначили – утаивали самородки не только от нас, но и друг от друга. Я удумал, что с этим надо кончать. Собрал ватагу и объявил, что каждый получит по полпуда металла и чтобы каждый приготовил свой собственный мешочек. Общество решило, что я получу пуд, а Яшка Цыган, как таборщик, – три четверти пуда.
У Демьяныча от этих слов в горле всё пересохло.
– Что было дальше? – прошептал он.
– Дальше ещё два дня мы взвешивали металл и рассыпали по мешочкам. По размеру-то они невеликие, гдето в полторы ладошки длиной. Получилось двадцать три мешочка одинаковых и два поболее. Цыганов и мой, грешника. Показали мы народу их доли и объявили назавтра отдых и малое застолье по завершению работ. На другой день убрали инструмент, разобрали промывалку. Всё путём сложили в клеть при зимовье под замок. Напекли шанег, наварили мяса, сделали кулеш, в два самовара зарядили водки. В зимовье за столом уместились все. Цыган у дальнего торца, я со стороны двери. Помолились и начали выпивать и обедать. Цыган назвал меня благодетелем, и будто бы я снова всех приглашаю на следующий сезон и всё такое. Я под очередные полкружки ответил. Всех благодарил и напомнил, что до посёлка далековато и уж там, даст Бог, будем думать про следующий год. Пока мыли золото и делали другие работы, водки не пили. Она у меня под замком стояла. Сейчас же народ захмелел, из самоваров хлебная-то перестала вытекать, как краны не крути. Всё выпили, но, как всегда, оказалось мало, хотя половина уже встать с лавки не могла. Шум, разговоры, кто-то запел. Цыгана повело, он стал выхваляться и повёл ненужные разговоры. Я за это время выпил всего полкружки хлебной. Больше ел. Раздались недовольные крики, что мало вина и что я, дескать, не даю народу погулять от души. Встав и постучав ложкой по самовару, сказал им, что сей момент представлю весь оставшийся запас белого вина, а уж они как соизволят. Сейчас пить или оставить на опохмел на завтра. Эта речь вызвала вопли одобрения. Выйдя из зимовья, достал со склада бутыль в плетёной корзине. Она была зелёного стекла с печатью на пробке. В неё входило ровно ведро. Отлил себе малость и сыпанул туда известного тебе, Костя, снадобьица.
Суров с ужасом посмотрел на благообразного старца Василия. Тот продолжал:
– Когда я внёс бутыль в застолье, меня приветствовали, что генерал-губернатора. Бутыль передали на другой конец стола, и двое мужиков, как менее пьяные, разлили в сдвинутые в одно место кружины. Это была целая процедура разлива. Один держал бутыль, обхватив её руками, другой, наклонив горлышко, наливал в парцайную кружку, а уж из неё в кружку на столе. Это повторялось до тех пор, пока не заполнили всё. Их аккуратно передали вдоль стола. Выпили, заедая тем, что у кого осталось. Про меня забыли, и только Яшка Цыган таращился в мою сторону с другой стороны. Выйдя наружу, сел на завалинку и стал смотреть на звёзды. Голоса внутри, сначала громкие до крика, стали стихать. Двое или трое вышли до ветру, сильно шатаясь, да и завалились. Когда я заглянул в окошко, все спали, кто навалившись на стол, кто у стены, а кого и видно не было. Должно быть, упали под лавку. Свечки в плошках догорали. Прикрыв дверь, я ушёл к себе, положил щеколду на скобы, положил револьвер под подушку и тоже прилёг. Утром из зимовья никто не вышел.
Сурова сковал страх от услышанного.
– Спрятав мешочки с золотом в тайник и прихватив лишь свой и припасу на дорогу, я с двумя лошадьми под вьюками ушёл с прииска, подперев дверь зимовья лесиной. Более туда и не возвращался. Ты, Костя, не переживай – мы с тобой оба бывшие душегубы. Молись лучше во спасение души. Бог простит. А люди коль узнают – прощения не будет.
Старец встал у иконы, а Суров вышел во двор, хуже, чем пьяный. Так вот сгубить двадцать четыре человека и пребывать в спокойствии и рассудке? В голове не укладывалось. Он-то натворил поменее Василия, но спокойствия в душе как не было, так и нет по сей день.
Тайна нарымского купца А.Д.Родюкова
Свою первую заявку на добычу золота Родюков подал ещё в 1831 году, занимаясь хлеботорговлей и скупкой пушнины в Забайкальском крае. Однако многие издержки, уменьшение добычи пушнины заставили Андрея Дмитрича повнимательней присмотреться к нарождающейся в России золотодобыче.
К 1888 году, став известным не только в среде серьёзного купечества, но и золотопромышленников, он знал многих людей разных сословий, живущих розыском драгоценного металла в огромной части Сибири к востоку от Байкала.
У него имелась почти дюжина одиночных старателей, которые под зиму приносили ему намытое в дальних урочищах золото, за которое он щедро, в отличие от иных скупщиков, платил. Состоял пайщиком четырёх товариществ по золотодобыче, но, зная это рискованное дело, более двадцати процентов от своего капитала в подобные предприятия не вкладывал. Была у этого могучего мужика одна страстишка. Он копил золотые монеты достоинством 10 рублей. Их ещё называли «империалом»[51]51
Империал – русская золотая монета, содержащая 11,61 г золота.
[Закрыть]. Железный ящик с империалами хранил в одном из семи домов, которыми владел в разных городках Сибири. Безмерное счастье его настигло, когда этот самый десятирублёвый империал подорожал и стал стоить 15 рублей. К 1898 году он скопил, страшно сказать, 1800 монет, лежавших в виде клада в г. Кяхте, где в домике красного кирпича имелась тайная кладовка. Его монеты подорожали после 1847 года на 9000 рублей. В те периоды жизни, когда Родюков наезжал в Кяхту и жил в своём доме, содержавшемся его сестрой, он иногда дважды в день ходил любоваться своим счастьем – монетами. Открыв ящик и увеличив свет трёхлинейной керосиновой лампой, для начала просто смотрел на таинственно блестевшие красивым жёлтым цветом, мерцавшие оттенками этого завораживающего цвета от тёмных до светлых, круглые плоские кусочки драгоценного металла. В этот момент в тихой кладовой, как живой, возникал его дед Прокоп. Именно он подарил внуку, десятилетнему Андрею, первую из этого собрания монет.
Слова, сказанные при этом, он помнил, как «Отче наш». Тогда дед сказал:
– В этом государевом кусочке богатого металла большая жизнь, достаток, если хватит ума – путь к богатству, житейскому счастью и свободе в поступках. Если ума не хватит, то горе, бедность, зависимость от других и унижение не только от сильного, он и от слабого, но богатого. Научись честно получать много лобанчиков[52]52
Лобанчик – другое, просторечное название империала.
[Закрыть], и твоя жизнь будет праведной. Эта монета, – продолжал старик, – имеет ещё другие ипостаси – варначество, разбой, душегубство, зависть, подлость и кровь, и не дай тебе Бог оказаться их служителем.
Тогда мальчик мало что понял в словах деда, но время шло, он взрослел. Жизнь подтверждала слова мудрого человека, подарившего малолетке Родюкову первую в его жизни денежку.
Эта монета висела на шее Андрея Дмитриевича рядом с крестиком на тонком шнурочке. Она была единственной, с которой купец и золотопромышленник не расставался никогда. Дух деда исчез так же, как появился. Владелец клада, с усилием шевеля пальцами, погружал руки в навал монет. Чем глубже погружал руки в золото, тем больше чувствовал их тяжёлое сопротивление, и какая-то неведомая сила из этого блескучего металла передавалась всему его существу.
Энергия вечного ощущалась так же, как питьё воды в жажду. Это состояние испытывалось каждый раз, когда проводилось подобное действо. Убеждение о благостном воздействии клада, именно золотых монет на его душевное и физическое состояние стало ежедневной потребностью, и он всё чаще приезжал в Кяхту.
Взбодрившись, в приподнятом настроении Андрей Дмитрич направился в свою контору. Она располагалась в том же доме, но с другой стороны и видом с улицы. Там его встретил приказчик, работавший с ним уже лет тридцать и пользующийся полным доверием хозяина. Степан доложил, что в трактире видел их давнего клиента, а тот имеет повод навестить Родюкова по делу.
«Что-то необычно рано этот паря появился здесь. До зимы ещё месяца полтора, а он уже в городе. Знать, ему подфартило. Где-то золотца сорвал неплохого. Об прошлый-то год он почти два килограмма золота принёс, однако только в конце октября», – подумал Андрей Дмитриевич.
– Пусть зайдёт к вечерку, а я на склад, там с пасек мёд привезли, надо принять и оприходовать.
Степан вышел.
Часа три хозяин смотрел конторские книги, потом читал письма, что-то считал. Стук в дверь прервал бумажные дела.
На пороге стоял Клим Бутенев, известный в этих краях золотоискатель, лазавший по тайге сам по себе – в одиночку. Человек он был не бедный, когда-то имел торговлю, но поиски золота настолько его захватили, что сейчас иного занятия для себя он и выдумать не мог.
– Будь здрав, Митрич, – поприветствовал гость хозяина.
– И тебя также, что-то ты ране ноне. На дворе лето – сезон, а ты тут как тут. Раньше такого за тобой не водилось. Почти до снега в тайге пропадал,– улыбаясь, ответил на приветствие купец.
Клим снял висевший за спиной плетёный короб, обшитый кожей, и тяжело опустил его на пол.
– Вишь, какое дело... Фарт. Жилу с золотом богатейшую нашёл... Золота там немерено.
– Врёшь небось, – ухмыльнулся Родюков.
– Не дай Бог, – обиделся Клим. – Вот гляди. – Открыл короб и сунул в руки купцу кусок камня голубоватого цвета с крупными отдельными включениями (размером с ноготь большого пальца) ярко-жёлтого металла и такого же цвета жилками, пересекающими наподобие сетки весь кусок кварцевой породы.
Андрей Дмитрич отстегнул от поддёвки стальную булавку и поцарапал ею металл на куске. Глубокие царапины с гладкими краями не вызывали сомнений. Порода была с самородным золотом. «Дак в этом куске около 100 грамм металла», – удивлённо прикинул хозяин. Клим же вытаскивал кусок за куском, и вскоре весь стол оказался заставлен образцами золотосодержащей породы.
– Ты, похоже, пуда полтора на горбу притащил.
– То-то и оно, – подтвердил Клим.
Купец уже сообразил, поднося к глазам то один образец золотой руды, то другой, что здесь пахнет богатым месторождением. Старателю надо хорошо заплатить, узнать всё об этом месте, самому, если удастся, посмотреть его. Раньше он пару раз видел золотую руду, но в ней золото было едва видно, оно было мелкое, и в породе его было мало. А здесь... Он уже хотел спросить: «Откуда металл?», но Бутенев сам спросил:
– Это золото возьмёшь?
– Сколько ты за всё хочешь?
Старатель почесал затылок и назвал сумму 1200 рублей. Андрей Дмитрич принёс из другой комнаты 12 катеринок, каждая по 100 рублей. Довольный Клим спрятал деньги и достал из-за пазухи мешочек.
– Я там на жиле четыре куска руды фунта по полтора раздробил и отделил золото от породы. Может, и этот металл заберёшь у меня за три сотенных.
Хозяин купил и этот металл.
– Это дело надо обмыть. Ты посиди здесь, а я схожу распоряжусь. Пока убери со стола камни, не дай Бог, кто придёт да увидит. – Родюков ушёл.
Через четверть часа продавец и покупатель сидели за столом и отмечали сделку. Разговор затянулся почти до утра, но в результате они договорились, что станут компаньонами и, если жила крупная, то организуют добычу металла.
При этом Клим вкладывает в дело свою находку, а Андрей Дмитрич – капитал. Надо сказать, что железный ящик с монетами для купца был своеобразной игрушкой – символом, а основные деньги вложены в депозитки, облигации частных банков – так называемые «билеты», акции. Не брезговал Родюков и скупкой закладных. Долго спорили насчёт делёжки будущей прибыли и сошлись на 65% для купца с его капиталом и 25% для старателя, 10%, договорились, пойдёт на непредвиденные обстоятельства. Решили также, что через пару дней вдвоём отправятся смотреть жилу в тайге.
Из Кяхты выехали порознь. Встретились в Иркутске и через три недели тремя лошадьми ушли в тайгу из Гнилого Ручья – посёлка староверов, в направлении озера Синего.
На одном из привалов Клим рассказал, как он нашёл жилу в горе. Дело было так. Двигая через тайгу, Бутенев пробовал на золото ручьи и мелкие речки. Район был пустым. Ни в одной пробе ничего не блестело. На входе в узкую долину реки с отвесными берегами подстрелил глухаря, а когда его разделывал, в желудке птицы, к своему немалому удивлению, обнаружил золото в виде неправильной формы округлых горошин. Их было семь.
Глухариные семейства обычно живут в определённых местах, они не то что олени, способные ходить далеко в поисках пастбища. Эта мысль ободрила старателя, и на другой день он отправился к реке, которая как-то странно из холмистых мест врывалась в узкую щель гор. Подобной реки он ещё никогда не видел. Обычно они текут с гор в понижающиеся места. Здесь было наоборот.
Промывая пробу на золото, ещё раз убедился, что металла нет. Он сидел, задумчиво глядя в сторону гор, с узкой щелью долины, куда текла «дурацкая» речка. С той стороны метнулась стайка больших птиц и плавно приземлилась в полуверсте от него на другом берегу. Никак глухари?! Они точно летели сверху теснины от горной щели. А вдруг они там клевали мелкие камешки, а среди них и золотинки? Мысль была почти фантастической, но другие напрочь отсутствовали.
Надо идти туда и искать. А вдруг эти птицы наведут меня на золото? Когда он приблизился к горе, то спугнул трёх горных козлов, которые бросились на немалую кручу и поскакали вверх. Там наверху двое животных скрылись за перегибом склона, а одно осталось и навроде сторожа смотрело вниз. Клим уже недели две питался то куропатками, реже глухарями, пару раз ел белок, но для этого расходовал патроны. Их количество быстро уменьшалось, а подстрелить горного козла означало ещё и экономию боеприпасов.
Заменив патрон с дробью на патрон с пулей, старатель полез вверх. Козла-сторожа он теперь не видел, но следы на мшистых камнях указывали на невидимую тропу, которой следовала рогатая дичь. Весь в поту, в туче мошки он лез вверх, естественно, без той лёгкости, с которой скакали вверх четвероногие. «Эх! Чего же я не дикий козёл!»
Он скорее почувствовал, чем увидел, что «сторож» уже близко. Выглянул из-за уступа, тут же спрятал голову. Зверь стоял выше его метрах в двадцати и тряс бородато-рогатой головой, отгоняя мошек. Клим нашёл место для ног без качающихся коленей, встал на них в согнутом состоянии и, резко выпрямившись, выстрелил. Рогатый метнулся назад и исчез. Добравшись до места, где стоял козёл, Клим увидел перед собой плоскую площадку вроде уступа на склоне. За уступом вверх скакали двое животных, а одно лежало здесь и дёргало всеми четырьмя копытами..
– Ну вот и мясо, – сам для себя вслух проговорил удачливый охотник.
Оглянувшись назад, в ту сторону, с которой он поднимался, ещё раз испытал нечто вроде потрясения от высоты места, где оказался в охотничьем азарте. Когда он лез вверх, то не оглядывался. Сейчас перед ним открылась картина с невысокими холмами, покрытыми пятнами тайги, а реки превратились в серебристые ниточки с тончайшими волосяными притоками ручьёв. Склон уходил вниз очень круто, и охотнику было непонятно, как он вообще сюда залез. Если б не мясо, и мысли бы не возникло сюда переться. Он пошёл бы по реке.
Небольшая, наклонная в сторону щели с вертикальными стенками, площадка с другой своей стороны ограничивалась 8–10-метровым, также почти вертикальным обрывом. Складывалось впечатление, что некто гигантского размера вырвал из склона горы кусок, и эта картина была очень похожа на выщербленный зуб.
Сбросив на землю заплечный короб, уже существенно облегчённый от харчевого и другого необходимого в тайге запаса, Клим присел на плоскую глыбу кварца и стал соображать, как разделать козла и сохранить мясо. Соли у него оставалось всего с полфунта. Решив, что часть мяса он сварит, другую запечёт на огне, встал, вынул нож, шагнул к туше и обомлел. Рядом с козлиной бородой, лежавшей под мордой животного на камне, ярко блестело, сверкая на солнце, с благородным светлозеленовато-жёлтым светом золото. Он нагнулся, вытащил камень, и, глядя на него, непроизвольно сел на пятую точку. Весь голубовато-серый светлый камень был нашпигован металлом.
