355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Александр Мартынов » Работа на лето » Текст книги (страница 4)
Работа на лето
  • Текст добавлен: 12 октября 2016, 01:17

Текст книги "Работа на лето"


Автор книги: Александр Мартынов



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 31 страниц)

НОЧНЫЕ ПУТИ РОССИИ

Ты долго куда-то собираешься. Тебе хочется ехать, ты предвкушаешь эту поездку и думаешь о том, как будет интересно и здорово. И вот когда уже всё готово и ты стоишь на перроне за минуту до отъезда – ты вдруг понимаешь, что тебе… совершенно не хочется никуда ехать. Тебе тоскливо и почем-то страшновато. И больше всего на свете хочется поскорей вернуться к себе, переодеться в домашнее и никуда не высовываться.

Потом это пройдёт, жизнь покатится своим чередом и в самом деле всё окажется интересно и здорово. Но это потом. А пока ты стоишь на перроне и угрюмо смотришь на полоски рельсов…

… Генка стоял на перроне и угрюмо смотрел на полоски рельсов.

Было уже почти темно. Нужный ему пригородный поезд опаздывал на двадцать минут. Такое начало не радовало. Так уж получилось, что он немало ездил и даже летал на самолётах, чем могут похвастаться немногие мальчишки в современной России. Но на пригородном поезде не приходилось ездить ни разу.

Стыдно признаться, но сейчас ему почти хотелось, чтобы позвонила мама. Однако мобильник в кармане джинсов помалкивал. На перроне было почти пусто, только несколько человек, да и те, похоже, встречающие. Генка знал, что его город – последний крупный населённый пункт. Тут выйдут большинство пассажиров пригородного, и поезд почти налегке покатит до узловой – два часа, подбирая и высаживая по пути на восьми или десяти разъездах редких пассажиров, которым куда-то приспичило ночью. В основном – рабочих. Если бы это был вечер пятницы – другое дело, тут сейчас кишел бы народ: студенты, старшеклассники из интернатов, короче, все, кто учится или работает в городе, а живёт в многочисленных полупустых деревнях, возвращались бы на выходные по домам…

… Сверх двадцати минут объявленных поезд опоздал ещё на пять. Как и предполагал Клир, с него сошло довольно много людей, а сели от силы трое, считая его самого. Второй вагон, в который он вошёл, вообще был пуст, даже проводника не было – наверное, они все торчали в головном. За окном сразу за городской окраиной началась тьма – состав ехал через леса, стиснувшие пути с обеих сторон. По временам из темноты наплывали редкие огни очередного разъезда, чтобы через полминуты растаять во тьме. Генка помнил, что должен выйти на шестом и считал: первый… второй… третий… За всё это время никто ни разу не то что не вошёл в вагон, но и просто не прошёл через него. Казалось, поезд идёт сам по себе и в никуда, поэтому Генка даже вздрогнул, когда на четвёртом полустанке щёлкнул замок двери в передний тамбур.

В вагон вошли двое мальчишек – настолько похожих, что Клир сразу понял – братья, старший и младший. Оба были светлорусые, с большими серыми глазами в пушистых ресницах, высокими лбами, правильным овалом лица, пухлогубыми ртами и чуть курносыми носами – прекрасное воплощение русскославянского типа, всё ещё доминирующего в России. Клир, правда, не размышлял такими категориями, потому что не очень в них разбирался – он только подумал «типичные» и продолжал смотреть на пацанов просто потому, что это было интересней, чем в окно с летящей за ним темнотой. Старший был на годдва старше самого Клира, ясно по лицу – а фигурой слабоват, высокий, но тощий. Младший – помладше где-то на год и поплотней своего брата, хотя и ниже. Оба носили одинаковые джинсовые шортаы с лохматым низом, простенькие раздрызганные кроссовки на босу ногу и майки, чёрные, застиранные. У старшего майку на груди украшала волчья голова, а на спине – надпись готикой WHITE POWER у младшего спереди красовался постер древней группы MANOWAR – викинг с английским флагом и мечом, а сзади надпись: MANOWAR LIVING ON THE WAR! Мальчишки устроились у двери на первой лавочке и о чёмто стали тихо разговаривать. Генка невольно напряг слух, но ничего услышать не мог и бросил это занятие, да и за мальчишками наблюдать бросил, пока краем глаза не заметил, что они двигаются. Он покосился на них вновь – и удивлённо замер. Старший отсел от брата через проход и они оба ловко жонглировали финскими ножами, причём каждый – двумя! Время от времени старший тихо, но отчётливо говорил: "Ап!" – и ножи прочерчивали воздух; каждый перебрасывал свою пару брату. Получалось это совершенно без напряжения, хотя вагон шатало, да и попробуйте просто хотя бы поймать брошенный вам нож!

Картина оказалась настолько захватывающей, что Генка сожалеюще вздохнул, когда мальчишки словно по команде убрали ножи куда-то в джинсы, поднялись и вышли. В тамбуре, раньше, чем закрылась дверь, младший что-то сказал, оба засмеялись – и всё. Скорей всего, они выпрыгнули на остановке.

Последний перегон оказался настолько коротким, что Генка и опомниться не успел – а уже надо было выходить. Он поспешил в тамбур. Двери были открыты, ветер врывался в них и гулял в тесном помещеньице. Темнота за дверью не была похожа на темноту за окном – эта выглядела плотной и вещественной. Из неё выплыла платформа, трёхстенная будочка с наклонной крышей из бетонной плиты, одинокий фонарь. Генка выпрыгнул на платформу ещё до остановки состава – да он и не стал останавливаться полностью, почти тут же вновь набрал скорость и ушёл в ночь. Генка смотрел вслед его хвостовым огням и чувствовал себя неуютно.

Ни на платформе, ни вокруг неё никого не было. Лес по обе стороны путей. Сбоку от платформы в него уводила тропинка, но, как Генка ни вглядывался, не различил в перспективе хотя бы одного огонька.

– Чёрт, – тихо выругался он, уже прикидывая, как и где ему пе

рекантоваться до утреннего поезда. Быстро раздёрнул молнию сумки, засунул пятнадцатизарядный «аникс» за ремень спереди, во сьмизарядный «умарекс» оставил лежать на барахле. И обернулся на лёгкие шаги.

По платформе к нему шли двое – не скрываясь и не торопясь. Под фонарём Генка узнал своих попутчиков (наверное, они соскочили с другой стороны из другого вагона) и напрягся – игры с ножами в вагоне могли обернуться другими играми здесь. Он был уверен, что успеет выстрелить, и не один раз, но стрелять ему – другое дело – не хотелось.

– Ты Клир? – спросил старший, останавливаясь в нескольких шагах и держа руки на виду. Младший остановился ещё дальше. Генка кивнул.  – Я Мачо, это Сашен, мой брат. Мы от Димана.

– Ясно, – кивнул Генка. Что ему ещё было говорить? А Мачо (вот

уж не похож!)вполне дружелюбно продолжал:

– Мы бы ещё в вагоне подошли. Но хотелось точно убедиться… В сумке всё твоё? В смысле, больше вещей нет?

– Я налегке, – ответил Генка. Теперь кивнул Мачо:

– Угу… Верхом ездить умеешь?

– Нет, откуда.

– Ладно, мы неспеша…  – он кивнул брату, и тот пропал в темноте.

– А что, далеко? – уточнил Генка. Мачо пожал плечами:

– Двадцать километров где-то… Тут нет дороги. Наши ездят если, то в другую сторону, на трассу. Или вообще вертушкой.

– Вертолётом? – удивился Генка. Мачо кивнул:

– У нас рыбхоз богатый. Арендуют, чтоб свежую рыбу вывозить.

А так до дороги, но там с автобусами морока. Доедем. Сейчас Сашен лошадей приведёт и поедем. К трём будем на месте… Пистолеты настоящие?

– Баллонники, откуда у меня настоящие. Но обороняться годятся.

– Ясно, – вежливо сказал Мачо. И не попросил посмотреть, хотя

Клир ожидал. Вместо этого пояснил: – Мы тебя две станции вели. А кони тут, возле рабочей будки оставлены.

Из темноты возник Сашен – он шёл бесшумно и вёл в поводу трёх рослых засёдланных коней. Мачо вспрыгнул в седло. Сашен придержал Генке стремя и, удостоверившись, что городской гость утвердился на коне, сам тоже уселся и двинул коня в темноту. Генка подрастерялся, но Мачо оказался рядом и посоветовал:

– Толкай пятками, только легонько. А вообще держись около меня, и всё, можешь даже ничего не делать, твой просто за моим пойдёт. Готов? Поехали.

И они поехали – правда поехали, как с удивлением отметил Генка. Это было нетрудно, конь шёл плавно, плавно плыла вокруг темнота…

– Э, ты не засни только, а то придётся переломы лечить, – голос

Мачо вырвал Генку из дрёмы.  – Если хочешь, разговаривай со мной.

Генка помотал головой. Он в самом деле задремал! Ничего себе…

– А Сашен где? – спросил он зачемто. Мачо указал вперёд:

– Вон едет…

Они ехали лесом, в просветах крон качались звёзды, колебалась фонарём луна, темнота уже не казалась такой непроглядной. Кони пофыркивали, туго ходили мускулы под сёдлом. Генка спросил:

– Это я с тобой в чате сидел?

– Не, – покачал тот головой, – это Нико… Колька Габышев. Он у нас за эти дела отвечает.

– А ты за встречу почётных гостей? – поинтересовался Генка. Мачо как-то странно усмехнулся:

– Ну… да. И за то, чтобы с ними ничего не случилось, и за то, что бы в гости ездили те, кто нам правда ко двору…

– Мачо, Мачо, – вдруг вспомнил Генка.  – Я вроде где-то такое прозвище видел… погоди, да на моём сайте! Там стихи были так подписаны. где-то полгода назад…

– Мои, – буркнул Мачо и тут же спросил: – Понравились?

– Знаешь, я не помню, – признался Генка. И, чтобы не обижать нового знакомого, попросил: – Почитай…

 
… Молча бьётся на рекламе
Свет – как раненая птица.
Я живу в квартирной клетке:
Окна, стены, подоконник.
На стекле очерчен дымкой
Отпечаток от ладоней.
Капля солнца в тёплой лампе.
В фоторамке – вспышка лета.
Я хочу увидеть звёзды!
Лбом продавливаю стёкла.
Я хочу глоточек жизни.
Я хочу совсем немного…
В клетку привела дорога.
Пусть чутьчуть качнётся воздух,
Поглядит луна нестрого…
Кулаки покрепче стисни —
Сколько можно, ради бога!
Бога… Бог меня не слышит.
В этом мире я – как лишний…
Спал – подушка вся промокла.
Почему? Компьютер смотрит
Из угла холодноглазо.
Диски в ряд стоят в вертушке.
что-то отнято… мне душно…
Тишина мне давит уши.
Мне четырнадцать – и больше
Мне, наверное, не будет.
И не надо! Не желаю!
Не хочу! Пустите!.. Слезы…
Раз! Прыжок на подоконник!
Два! Стекло летит наружу!
Бросился навстречу воздух
И асфальт дворовый в лужах…
Улетаю.
Улетаю… (1)
 

… Суицидальные стихи, – заметил Генка, с уважением глядя на Мачо. Он всегда уважал тех, кто умеет вот так обращаться со словами. Клир много читал – ну, во всяком случае, гораздо больше почти всех своих сверстников (хотя отец и замечал, что это нетрудно) – и умел говорить, но вот писать…  – Это ты как, от себя?

– От лица поколения, – с важной иронией ответил Мачо.

– Не, вообще здорово…  – признал Генка.  – Но я какой судья, я могу сказать – нравитсяне нравится…

– А это и есть правильное суждение.

На это Генка не нашёл, что ответить, если честно, но подумал, что Мачо не такой, каким кажется. Тощий пацан типичной внешности в стандартной одежде, а говорит, как взрослый… И стихи пишет. Поэтому Генка спросил:

– А у тебя родители тоже в селе работают?

– Мы с Сашкой у тётки живём, – Мачо ловко перенёс левую ногу на луку седла, оперся о неё коленом.  – Родители в Чечне погибли.

– И мать? – удивился Генка.  – Она тоже… ну, военная была?

– А у нас и отец военным не был, – ответил Мачо.  – Мы там просто жили. Хочешь, расскажу?..

… Сам Мачо не помнил начала тех событий, потому что родился в 89 м, а уж Сашкато – вообще в 92 м году, когда Чечня стала полностью независимой. Почти не помнил Мачо и отца, работавшего на железной дороге. Мальчишке было четыре года, когда отца застрелили прямо на рабочем месте. Ни за что, просто так. А вскоре их всех выгнали из квартиры – просто пришли и велели убираться, куда глаза глядят. Мачихины переселились в подвал заброшенного завода – туда редко наведывались чеченцы. Вот тут у Мачо уже были первые воспоминания – как он попрошайничает на рынке с матерью, пинки, вкус подобранных с земли гнилых фруктов и чёрствых огрызков лепёшек… В 94 м пришли федералы…

– Надо было уходить в Россию, была возможность, – Мачо покачивался в седле, его глаза поблёскивали во мраке.  – Но мама понадеялась, что всё наладится. А там вон как обернулось…

… Праздновавшие свою «победу» чичи озверели окончательно, потеряв остатки человеческого облика. Массовые молитвы сменялись подпольными пьянками, на улицах стреляли друг в друга представители враждующих племёнтейпов, из России десятками везли заложников… Мать братьев убили летом 97го у них на глазах, у входа в подвал. Просто выстрелил проходивший мимо шестнадцатилетний щенок в форме "воспитанника",обкурившийся анашой. Восьмилетний Мачо с трудом похоронил мать, засыпав её тело щебнем. Объяснить младшему брату, что произошло, он просто не мог – тот плакал и просил, чтобы мама вернулась…

– Тогда нас Роза Гелисхановна подобрала, – Мачо вздохнул.  – Случайно… Она со своим детдомом как раз в её село перебиралась, пешком. В Грозном оставаться было нельзя, денег никто не выдавал, жрать было нечего, старших ребят забирали в ополчение, мозги промывали разной чушнёй – аллахакбар там… Мы уже умирали. Я помню. Шесть дней ничего не ели, я хотел идти на базар, а потом подумал – не надо, пусть так. Сашен сперва есть просил, а потом говорит, – Мачо посмотрел на маячившую впереди фигуру брата: – "А мы к мамке пойдём, когда умрём? – я говорю: – Ага, – а он и говорит: – Тогда ладно… " Как сейчас помню: сидим около стены, а мимо дети идут, и какая-то девчонка кричит: "Роза Гелисхановна, Роза Гелисхановна, русские мальчики!" Ну и они нас с собой взяли… В село, аул, то есть… Там тоже тяжело было, работали всё время, чтобы с голоду не умереть. Но местные боевиков не пускали, а к нам не то что хорошо… так, не замечали, и слава богу. У Розы Гелисхановны наши сыновей убили, двоих. Но она ни разу ни на ком из русских зла не сорвала. А чеченят, если что, даже строже остальных наказывала…

– Когда будем чич убивать, то я её найду и спасу, чтобы наши не тронули, – подал голос, не поворачиваясь, Сашен. В его голосе звучала непоколебимая уверенность, что убивать чич придётся.

– Езжай молчи, – лениво сказал Мачо.  – А в 99 м опять наши пришли. Я Сашку в детдоме оставил, а сам к десантуре прибился. Типа сына полка. Вот там хорошо было… Я даже думал Сашку взять, но побоялся – вдруг случайно пристрелят, бои шли… Я сам воевал. Ну, не так чтобы, – он поправился, – но приходилось ленты подносить, патроны, в госпитале помогать… всякое такое. А в 2001 меня пулей в бедро хватило, когда я за водой ползал, мне двенадцать как раз исполнилось… Тут начальство и приказало – в Россию, от греха подальше… Хорошо ещё, Сашку помогли забрать. Ну и мы в Остроге в детдом попали…  – Мачо ругнулся.  – Лучше бы в Чечне оставались – хлебнули мы в нём за год…

… Детдом оказался – впопыхах военные толком ничего не проверили – одним из десятков похожих на него детдомов демократической России, где неофициально, но чётко поставлена одна педагогическая задача – морально (а при случае и физически) уничтожить как можно больше русских детей. Вечное безденежье, скудная еда и тоска ещё могли бы переноситься, окажись среди руководства достойные люди. Но это были либо алкоголики, либо откровенно равнодушные бестолочи, либо садисты. Побои и издевательства были повседневным явлением. За год Мачо провёл в карцере – узенькой каморке без окон и вентиляции, куда «воспитанника» сажали голым и в зимний холод при +10 и в летнюю жару при +50 – больше двух месяцев. Сашену тоже «везло» – как, впрочем, и другим ребятам. Начальство было неистощимо на выдумки…

… Например, девчонку могли заставить с пацанами в баню идти, – говорил Мачо, подталкивая коня пятками.  – Одну заставили целую неделю есть из тарелки с пола, руками… А пацанов заставляли по спальному корпусу ходить в одних трусах, но не просто так, а порежут их бритвой на ленточки – и вперёд. Это даже хуже, чем если просто голый. Стыднее.

Генка подумал и мысленно согласился с Мачо. Голый человек может – назло врагам! – вести себя с достоинством, пусть и с последним. А если на тебе какой-то шутовской наряд из ленточек… Генка представил себе, что такое кто-то попробовал бы сделать с ним – и пришёл к выводу, что такой оригинал прожил бы ровно столько, сколько ему, Генке, потребовалось бы, чтобы оправиться от изумления.

Около секунды.

– В общем, дошли мы там…  – продолжал Мачо.  – Мы бы сбежали, многие бегали. Только мы же совсем не местные…  – он улыбнулся, – правда не местные, и Сашену всегото было, а как я его оставлю? Ну и терпели… А потом раз – и комиссия, ну и попали наши начальники под раздачу, да ещё как. кто-то из ребят сбежал, но не просто так, а в Москву рванул, жаловаться. И повезло… Нас сперва хотели в другой детдом, потом какая-то сучка из Штатов начала на Сашена прицениваться, ей уже разулыбались вовсю, а он ей в машине все стёкла камнем побил, у неё живо аппетит пропал.

– Чего, так в Америку не хотел? – окликнул Генка Сашена. Тот дёрнул плечом, а Мачо объяснил:

– Да при чём тут Америка? Ты что думаешь, те, кого усыновляют

у нас, правда, что ли, в Штаты попадают? Не, ну кто-то попадает, да, для всяких там комиссий и такого прочего… А большинство увозят или в Таиланд в публичные дома, или в Голландию, на порнушные студии. А потом просто убивают… Не знаю, как бы там у нас дальше было, и тут нас тётка нашла, матери сестра. Мы и знать про неё ничего не знали! Как наехала на всех! А с ней ещё такие ребята приехали, Сашен мне шепчет, уцепился за локоть: "Ой, она, наверное, мафиозница!" Мы же тогда не знали про село и про всё… А она хорошая оказалась, – Мачо вдруг искренне улыбнулся, зубы блеснули в темноте.  – Крикливая очень, ругачая, а сама добрая и щедрая. И муж у неё, дядя Игорь, хороший, на все руки мастер, молчаливый такой… Только у него запои бывают, раз в три, в четыре месяца – сорвётся и ну буянить, а тут у нас за это штрафуют, и вообще…

– А свои у них есть? – поинтересовался Генка.

– У них был сын… Его в Таджикистане убили, в 92 м, он прапором служил в погранцах… Здесь осторожней, спуск.

Генка различал, что лес отступил и разошёлся в стороны, словно распахнутый плащ. Тропа по склону спускалась в долину узкой речки, прихотливо петлявшей в берегах по лугу, на котором серебрилась трава – а дальше снова начинался лес. Нигде, кроме неба, не было ни огонька. От всей этой ночной картины веяло такой величественной жутью, что Генка передёрнул плечами.

– Ничего себе…  – вырвалось у него. Он поездил по России и видел разное, но не такое.

– Красиво? – Мачо кивнул, отвечая на свой вопрос.  – Красиво, я знаю… Воон там, левее, – он встал в стременах, – там днём уже можно наши поля разглядеть. Но полей у нас немного, только для собственного прокорма. Поехали, поехали.

– Тут только русалкам бегать, – выразил наконец Генка вслух свои чувства, когда они уже пересекли луг и снова ехали лесом.

– А кто тебе сказал, что они тут не бегают? – поинтересовался Мачо.  – Тут ещё и не такое может случиться, я серьёзно говорю.

– Ладно, ладно, я всё понимаю, – выставил ладонь Генка.  – Местные легенды в обработке для приезжих.

– Да не приезжает сюда никто, – серьёзно возразил Мачо.  – Вернее, кто приезжает – тот почти наверняка остаётся. Это ведь знаешь какая земля? СЛАВИЯ, северная Русь, самая чистая, самый центр, слышал? Тут ни хазар, ни татар, ни литовцев, ни немцев – никаких завоевателей не было. Она их отталкивает. Бывает, разные новорусские с иностранными партнёрами у сельсовета купят путёвку, лицензию, всё по чину, приедут охотиться – наши не отказывают никогда. День максимум пройдёт – и они обратно катятся, мямлят "охота не пошла", "не катит чегото", а один прямо сказал: "Не, у вас тут страшно!" Вру, – поправился Мачо, – было одно исключение, немец приехал. Четыре месяца прожил, чуть фирму свою не разорил отсутствием, уезжал – плакал. Но он был настоящий немец.

– А бывают и ненастоящие? – уточнил Генка.

– А разве "новые русские" – настоящие русские? Шелупонь. И у немцев такие есть, и в основном наверху, как и у нас.

Генка опять не нашёлся, что ответить. А Мачо продолжал:

– Я вот тоже, увидел – и сразу влюбился. Мне даже кажется, что я всегда тут жил. Это генетическая память – память предков, нам рассказывали.

– Генетическая память? – Генка задумался. Он читал об этом, но как-то мельком. А сейчас – на одно коротенькое мгновение, но отчётливо! – ему вдруг показалось, что он уже был здесь когдато…

… Нехотя светало, как обычно бывает летом. Рассвет – ранний, прохладный – взбодрил качающегтся в седле Генку. Они ехали через расползающийся над полем туман вдоль речки, впереди виднелась полоса очередного леса. В траве скрипел и скрипел коростель – казалось, он следует за всадниками. Сашен, оторвавшийся от старших, вернулся рысью (он сидел, как влитой, ровно поднимаясь и опускаясь вместе с конским телом), предложил:

– Искупнёмся?

– Ты как, не против? – Мачо повернулся к Генке.  – Тут уже рядом, но всё равно… Сейчас вода тёплая.

– Давайте, – сонно сказал Генка, поворачивая коня следом за братьями на какуюто тропку. Он очень устал и хотел прилечь – хоть где-то, хоть просто на одеяле, брошенном на пол.

Река текла в промытом углублении оврага, закреплённом по краям посадками – молодые дубки вцепились корнями в землю, удерживая её от весенних потоков с полей.

– Тут глубоко, – предупредил Мачо, соскакивая наземь. Брык, брык – кроссовки, майка через голову, шорты вместе с трусами рывком к ногам – и прыжок с места. Как ни быстро Мачо всё это проделал, но Сашен уже вопил где-то посред реки:

– Ооуххоооо! Хаааайль! Блинннн!!!

– Да ну нафик, – пробормотал Генка. Мачо крикнул, выныривая:

– Ты не умеешь, что ли?!

– Не хочу! – помотал головой Генка.

– Зряа! – отозвался Мачо и нырнул снова. Сашен уже карабкался на берег. Генка подал ему руку, но он упрямо мотнул головой и выдернул себя на берег рывком за корень. Через полминуты точно так же выбрался и Мачо.  – Зря не стал, тепло, – он прямо на мокрое тело натягивал одежду, и Генка успел заметить на левом бедре снаружи белое рваное пятно на ровном и раннем загаре – такое бывает, когда человека ранят ещё пока он интенсивно растёт – как ни залечивай шрам, он всё равно растёт вместе с хозяином…  – Ты чего так смотришь? – Генка засмеялся, вскакивая в седло.

– Да ничего, так, – ответил Генка.

Когдато в этого парня попала настоящая пуля, выпущенная кемто, чтобы убить его.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю